В тот момент, когда Дай-юй взмахнула платочком и ударила Бао-юйя по лицу, тот от неожиданности воскликнул:

– Кто это?

– Это я нечаянно, – ответила Дай-юй, сокрушенно покачав головой, и улыбнулась. – Сестра Бао-чай хотела посмотреть дикого гуся, а я показала, где он летел, и случайно попала тебе по лицу.

Бао-юй потер глаза, хотел что-то сказать, но потом передумал и промолчал.

Вскоре пришла Фын-цзе и сообщила о благодарственных молениях, которые предполагалось провести первого числа в «монастыре Чистейшей пустоты», и пригласила Бао-чай, Бао-юйя и Дай-юй поехать смотреть спектакль.

– Нет, я, пожалуй, останусь дома, – сказала Бао-чай. – Сейчас очень жарко, да и все эти пьесы я уже видела.

– Там есть две башни, в них довольно прохладно, – проговорила Фын-цзе. – Если вы поедете, я заранее пошлю людей, чтобы они хорошенько убрали, выгнали оттуда монахов, развесили занавески, и не велю впускать туда никого из посторонних. Я уже об этом разговаривала с госпожой. Если вы не поедете, я поеду одна. Уж очень скучно последние дни! Да и театральные представления, которые устраиваются дома, мне надоели!

– В таком случае и я поеду с тобой, – заявила матушка Цзя.

– Это хорошо, бабушка, но для меня не совсем удобно, – заметила Фын-цзе.

– Ничего, – сказала матушка Цзя, – я расположусь на главной башне, а ты на боковой, так что тебе не придется ради соблюдения приличий стоять возле меня. Согласна?

– Это еще одно доказательство вашей любви ко мне, бабушка! – воскликнула Фын-цзе.

Затем матушка Цзя обратилась к Бао-чай:

– Тебе бы тоже следовало поехать, ведь твоя мать едет. Дома будет скучно и поневоле придется все время спать.

Бао-чай вынуждена была ответить согласием.

Тогда матушка Цзя послала служанок за тетушкой Сюэ, велев им попутно предупредить госпожу Ван, чтобы она взяла с собой девушек. Но госпожа Ван, которая чувствовала себя неважно и ожидала вестей от Юань-чунь, отказалась ехать. Однако, узнав, что сама матушка Цзя собирается ехать, она сказала:

– Там, пожалуй, будет весело. Пусть все, кто желает веселиться, первого числа поедут вместе со старой госпожой.

Едва об этом стало известно в саду, как не столько барышни, сколько их служанки, которым, кстати сказать, не очень часто удавалось бывать за пределами дворца Жунго, загорелись желанием во что бы то ни стало съездить повеселиться, и пустили в ход все средства, чтобы уговорить своих хозяек не отказываться от приглашения. Таким образом, Ли Вань и все девушки, жившие в «саду Роскошных зрелищ», заявили, что едут. Это еще больше обрадовало матушку Цзя, и она распорядилась немедленно послать в монастырь людей, чтобы произвести там тщательную уборку. Но об этом подробно рассказывать незачем.

И вот настало первое число. Множество экипажей, всадников, толпа людей собрались у ворот дворца Жунго.

Дворцовые слуги и управляющие, которым было известно, что эта церемония, совпадающая со счастливым праздником начала лета, устраивается по повелению Гуй-фэй и что матушка Цзя лично отправляется воскуривать благовония, с особой тщательностью отнеслись к приготовлениям и захватили с собой все, что только в подобном случае могло понадобиться.

Вскоре из дому вышла матушка Цзя и села в паланкин, который понесли восемь носильщиков. Ли Вань, Фын-цзе и тетушка Сюэ заняли места в паланкинах, которые несли по четыре человека. Бао-чай и Дай-юй ехали вместе в коляске под бирюзовым зонтом с бахромой, украшенной жемчугом и драгоценными камнями, а Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь – в коляске с красными колесами и пестрым зонтом. Затем следовали служанки матушки Цзя – Юань-ян, Ин-у, Ху-по и Чжэнь-чжу; служанки Дай-юй – Цзы-цзюань, Сюэ-янь и Чунь-сянь; служанки Бао-чай – Ин-эр и Вэн-син; служанки Ин-чунь – Сы-ци и Сю-цзюй; служанки Тань-чунь – Ши-шу и Цуй-мо; служанки Си-чунь – Жу-хуа и Цай-пин; служанки тетушки Сюэ – Тун-си и Тун-гуй, а также Сян-лин со своей служанкой Чжэнь-эр; служанки Ли Вань – Су-юнь и Би-кэ, служанки Фын-цзе – Пин-эр, Фын-эр и Сяо-хун, а также служанки госпожи Ван – Цзинь-чуань и Цай-юнь, которых Фын-цзе взяла с собой. Кормилица с Да-цзе на руках ехала в отдельной коляске. Если сюда прибавить старых мамок и нянек, женщин, обычно сопровождавших хозяев при выездах, да служанок для черной работы и разных поручений, то народу получилось довольно много, и экипажи запрудили всю улицу.

По обеим сторонам улицы толпились жители, желавшие поглядеть, как семья Цзя выезжает на молебствие. Женщины из бедных семей стояли в воротах своих домов, оживленно переговаривались между собой, жестикулировали, будто наблюдали пышное и торжественное праздничное шествие.

Вдруг где-то далеко впереди заколыхались флаги, зонты, и вся процессия пришла в движение. Ее открывал юноша, восседавший на белом коне под серебряным седлом, державший в руках поводья с красной бахромой; он ехал шагом впереди паланкина, несомого восемью носильщиками. Окутанная благоуханными куреньями, вся процессия двигалась за ним. И в то же время на улице стояла полная тишина, нарушаемая лишь скрипом колес да стуком конских копыт по мостовой.

Когда весь кортеж добрался до ворот «монастыря Чистейшей пустоты», послышались удары колокола и навстречу в полном облачении, сопровождаемый монахами, вышел настоятель Чжан. Завидев его, Бао-юй сошел с коня.

Паланкин матушки Цзя внесли в ворота монастыря, но как только она увидела по обе стороны дорожки глиняные статуи богов, сразу приказала остановиться. Тотчас же навстречу выбежал Цзя Чжэнь и другие младшие члены рода. Фын-цзе и Юань-ян, которые приехали раньше, подошли, чтобы помочь матушке Цзя выйти из паланкина.

Но в этот момент произошло замешательство: маленький даосский монашек лет двенадцати-тринадцати, который снимал нагар со свечей, зазевался и не успел убежать, поэтому он решил спрятаться во время суматохи. Однако, когда он бросился бежать, неожиданно попал прямо в объятия Фын-цзе. Недолго думая, та дала ему такую затрещину, что мальчик полетел кубарем.

– Паршивец! – выругалась Фын-цзе. – Куда тебя несет!

Монашек позабыл о выроненных щипцах и хотел улизнуть.

Но в это время неподалеку остановилась коляска, в которой приехала Бао-чай. Сопровождающие ее служанки заметили бедного монашка и закричали:

– Хватайте его! Ловите! Бейте!

Услышав шум, матушка Цзя поспешила осведомиться, что произошло. Цзя Чжэнь бросился разузнавать. Но в это время подошла Фын-цзе и сказала ей:

– Какой-то монашек присматривал за свечами, да не успел вовремя спрятаться, и весь этот беспорядок произошел из-за него.

– Скорее приведите сюда этого мальчика, – приказала матушка Цзя, – и смотрите не пугайте его! Ведь в бедных семьях детям не могут дать приличного воспитания, поэтому нечего удивляться, что он оробел при виде такого пышного и шумного зрелища! Разве вам не жалко его? Неужели вы не подумали, что мать этого ребенка будет переживать?

Она сказала Цзя Чжэню, чтобы тот немедленно привел ей монашка. Цзя Чжэнь исполнил ее просьбу. Мальчик, перепуганный, сжимая в руках щипцы, опустился на колени перед матушкой Цзя и поклонился ей до земли. Матушка Цзя велела Цзя Чжэню поднять мальчика, приласкала его и спросила, сколько ему лет. Но мальчик дрожал от страха и не мог вымолвить ни слова.

– Какой он жалкий! – сочувственно произнесла матушка Цзя.

А затем, обратившись к Цзя Чжэню, добавила:

– Уведи его! Дайте ему денег на фрукты, и пусть его никто не обижает!

Цзя Чжэнь почтительно поклонился и увел мальчика.

Между тем матушка Цзя осмотрела монастырь и совершила все положенные церемонии. Слуги, находившиеся за воротами, неожиданно увидели Цзя Чжэня, который вел маленького монашка. Цзя Чжэнь велел им дать мальчику денег и строго-настрого приказал не обижать его. Все беспрекословно повиновались, не осмеливаясь возражать.

Затем Цзя Чжэнь поднялся на крыльцо и, обратившись к слугам, спросил у них, где управляющий.

– Управляющий! Где управляющий? – раздались голоса слуг. И тотчас же, придерживая рукой шляпу, к Цзя Чжэню подбежал Линь Чжи-сяо.

– Сегодня людей слишком много, – сказал ему Цзя Чжэнь, – и хотя здесь довольно просторно, все же получается суматоха. Так что слуг, которые могут понадобиться, оставь на этом дворе, а остальных отошли на другой двор. Кроме того, назначь нескольких человек дежурить у внутренних и у двух боковых ворот на случай, если что-нибудь понадобится передать или* принести. Понял? Сюда приехали все наши барышни и женщины, поэтому смотри, чтобы посторонние не шатались.

– Слушаюсь! Понятно! – несколько раз почтительно ответил Линь Чжи-сяо.

– Можешь идти! – сказал ему Цзя Чжэнь и снова спросил у слуг: – Почему не видно Цзя Жуна?

Только он произнес эти слова, как тут же увидел сына, выбежавшего из боковой колокольни.

– Полюбуйтесь-ка! – рассердился Цзя Чжэнь. – Я здесь стою на солнцепеке, и мне не жарко, а он, видите ли, поскорее в тень!

Он крикнул слугам, чтобы те плюнули на Цзя Жуна. Зная крутой нрав Цзя Чжэня, слуги не осмелились перечить, и один мальчик-слуга подбежал и плюнул Цзя Жуну в лицо. Так как Цзя Чжэнь все еще продолжал гневаться, слуга закричал Цзя Жуну:

– Ведь сам господин не боится жары! Как это вы осмелились спрятаться в холодок?

Цзя Жун стоял навытяжку, не смея произнести ни слова.

Гнев Цзя Чжэня напугал не только Цзя Юня, Цзя Пина и Цзя Циня, но и Цзя Ляня, Цзя Цяня, Цзя Цюна и других, они тоже встревожились и один за другим постарались незаметно ускользнуть из тени под монастырской стеной, где только что устроились.

– Ну чего еще стоишь? – снова обрушился Цзя Чжэнь на сына. – Живо садись на коня и езжай домой за оставшимися там служанками! Старая госпожа со всеми барышнями здесь, пусть и они едут сюда прислуживать!

Цзя Жун бросился со двора, крича на ходу, чтобы подали коня, а сам про себя возмущался:

«Все бродили кто где, никто не знал, что делать, а придрались только ко мне!»

– Что у тебя, руки связаны? – заорал он на слугу. – Коня не можешь как следует подать!

Ехать в город Цзя Жуну не хотелось, и у него даже мелькнула мысль послать вместо себя слугу, но он побаивался, что, если это выяснится, ему несдобровать. Поэтому он вскочил в седло и поскакал.

Между тем Цзя Чжэнь повернулся и собрался войти в помещение, как вдруг заметил стоящего рядом даоса Чжана, который с улыбкой сказал ему:

– Собственно говоря, мне, по моему положению, можно было бы находиться в помещении. Но так как погода жаркая и там расположились барышни, я не посмел самовольно войти и решил попросить ваших указаний, господин! Может быть, госпожа что-нибудь пожелает или захочет пройтись куда-нибудь, так вы уж передайте ей, что я буду ждать здесь.

Когда-то даос Чжан был одним из доверенных лиц Жунго-гуна, однако Цзя Чжэнь знал, что даже покойный император сам называл его «Бессмертным из великого царства грез» и пожаловал ему должность главы «даосского управления». А нынешний государь возвел его в звание «Праведника, достигшего совершенства», за что ваны, гуны и правители отдаленных провинций величали его святым. Поэтому и Цзя Чжэнь относился к даосу с уважением. Кроме того, Чжан часто бывал во дворцах Жунго и Нинго и не раз встречался с матушкой Цзя и с барышнями.

– Ведь здесь все свои, – сказал в ответ ему Цзя Чжэнь. – И вы просите у меня разрешения войти? Попробуйте-ка еще завести подобные речи, я вас хорошенько за бороду оттаскаю! Идемте!

Цзя Чжэнь привел даоса к матушке Цзя и поклонился ей.

– Почтенный наставник Чжан пришел справиться о вашем здоровье, госпожа!

– Пусть подойдет, – ответила матушка Цзя.

Цзя Чжэнь подвел даоса. Чжан хихикнул и произнес:

– О всевидящий Будда! Как рад я видеть вас, госпожа! Вы все здравствуете и наслаждаетесь счастьем? Позвольте мне пожелать счастливой жизни всем вашим барышням! Давно я уже не приходил к вам во дворец справляться о здоровье! Между прочим, вы, госпожа, выглядите лучше, чем раньше!

– А как вы себя чувствуете, святой отец? – с улыбкой осведомилась матушка Цзя.

– Вашими милостями пока здоров, – смиренно ответил даос. – А как чувствуют себя ваши домашние? Меня особенно интересует Бао-юй. Как он поживает? Недавно – двадцать шестого числа – я устраивал здесь торжество по поводу дня рождения великого вана Объявшего небо. Людей в тот день пришло немного, все было чинно и скромно, и я послал приглашение Бао-юйю, но мне ответили, что его нет дома.

– В тот день его действительно не было дома, – подтвердила матушка Цзя и, обернувшись, приказала позвать Бао-юйя.

Но не успела она это сделать, как вошел Бао-юй, который перед этим выходил по нужде. Он торопливо приблизился к даосу Чжану и спросил, как его здоровье.

Даос Чжан облобызал юношу, тоже осведомился, как он себя чувствует, а затем, обращаясь к матушке Цзя, сказал:

– Младший брат, как я вижу, еще больше поправился!

– Это только кажется, – ответила матушка Цзя. – На самом деле он совсем хил. Да и отец заставляет его заниматься сверх всякой меры, даже до болезни довел!

– Недавно мне пришлось читать написанные младшим братцем стихи, – продолжал даос Чжан, – мне они показались великолепными. Не понимаю, почему его отец жалуется, будто он не желает учиться? Я убежден, что он и так достиг совершенства… Его внешность, манеры, речь напоминают покойного Жунго-гуна.

Глаза даоса увлажнились, матушка Цзя тоже опечалилась и сказала:

– Да! Я вырастила нескольких сыновей и внуков, но ни один из них так не похож на моего покойного мужа, как Бао-юй!

– О том, как выглядел покойный Жунго-гун, молодые господа, конечно, и не представляют, – произнес даос Чжан. – Мне кажется, даже ваши сыновья его плохо помнят!

Даос громко рассмеялся, а затем добавил:

– Недавно мне довелось в одной семье видеть девушку, ей уже пятнадцать лет, и внешностью она красавица. Мне думается, что неплохо бы сосватать ее за Бао-юйя. По уму, манерам, да и по богатству лучшей пары и сыскать нельзя. Не знаю только, как вы к этому отнесетесь, почтенная госпожа! Если вы согласитесь, я готов устроить это дело.

– Недавно один монах сказал, что судьба предопределила мальчику жениться, когда он будет постарше, – ответила матушка Цзя. – Подождем, пока он подрастет, а потом поговорим об этом. А пока разузнай хорошенько об этой девушке. Для меня не важно, богата ли она – лишь бы была хороша внешностью. Если она из бедной семьи, мы можем дать денег ее родителям. Ведь труднее всего подыскать невесту, которая была бы и красива, и обладала хорошим характером.

Находившаяся тут же Фын-цзе не утерпела и сказала даосу:

– Отец Чжан, ты до сих пор так и не приготовил талисман с именем для моей дочки, а недавно еще набрался смелости прислать ко мне своих людей просить кусок желтого атласа! Не хотела я давать, но побоялась тебя обидеть!

– Ох-хо-хо! – громко засмеявшись, воскликнул даос Чжан. – Да я совсем ослеп и не заметил, что вы здесь! Все уже давно готово! Еще позавчера я собирался отослать вам талисман, но когда узнал, что госпожа сама приедет сюда, в суматохе совсем об этом позабыл… Талисман лежит перед статуей Будды, я сейчас принесу его.

Он побежал в главный зал храма и сию же минуту вернулся, неся на руках поднос с красным шелковым узелком. Развязав узелок, он вытащил оттуда амулет и передал его кормилице Да-цзе, а сам захотел подержать девочку на руках.

– Ты бы принес амулет в руках, зачем тебе понадобился поднос? – засмеялась Фын-цзе.

– Как же можно? У меня руки грязные, – ответил даос. – На подносе немного чище.

– Когда ты появился с подносом, я испугалась! – воскликнула Фын-цзе. – Мне показалось, что ты не амулет хочешь поднести, а собираешься просить у нас милостыню!

При этих словах все оглушительно расхохотались, и даже Цзя Лянь не мог удержаться от улыбки.

– Ах ты, мартышка! – покачала головой матушка Цзя, обернувшись к Фын-цзе. – Неужели ты не боишься, что попадешь в ад, где болтунам отрезают язык?

– Нас, господ, это не касается, – сказала Фын-цзе. – Но только меня интересует, почему он все время твердит, чтобы я совершала побольше тайных добрых дел? Неужели, если я их не буду творить, моя жизнь сократится?

– Я принес этот поднос для двух целей, – продолжал между тем даос Чжан, – но только не для того, чтобы просить милостыню. Мне хотелось попросить у брата Бао-юйя его чудесную яшму, которую желают посмотреть пришедшие из далеких краев мой собрат по вероучению, его ученики и ученики его учеников.

– И сто`ило из-за этого беспокоиться, словно это какое-то важное дело?! – воскликнула матушка Цзя. – Да ты бы просто отвел к ним Бао-юйя, и пусть они смотрят его яшму сколько угодно!

– Вы не понимаете, почтенная госпожа, – возразил даос Чжан. – Правда, мне самому около восьмидесяти лет, но благодаря вашим заботам я здоров, и сделать лишний шаг для меня ничего не сто`ит. Но зачем утруждать брата Бао-юйя? Ведь сегодня слишком жарко, а людей в помещении много, и он не сможет выдержать духоту.

Тогда матушка Цзя приказала Бао-юйю снять яшму и положить ее на поднос. Чжан с благоговейным трепетом завернул ее в шелковый платок и вышел, высоко держа перед собой поднос.

Между тем матушка Цзя осмотрела монастырь, а затем поднялась на башню. Здесь Цзя Чжэнь доложил ей:

– Отец Чжан принес яшму.

Вслед за тем даос с подносом в руках подошел к матушке Цзя и с улыбкой сказал:

– Благодаря вашей доброте все получили возможность посмотреть чудесную яшму брата Бао-юйя и пожелали выразить вам свое почтение. Однако ни у кого из моих братьев по вероучению не оказалось на сей случай подходящих подарков, и они решили поднести вам в знак уважения ритуальные вещи, с которыми они проповедуют свое учение. Правда, ничего особенно редкого здесь нет, но если вы не возражаете, пусть брат Бао-юй выберет себе то, что ему нравится, а остальное, если ему будет угодно, может раздать людям.

Матушка Цзя поглядела на поднос. На нем грудой лежали золотые украшения в форме полудиска, яшмовые украшения в форме полукольца, жезлы «жуй», пластинки с пожеланием благополучия, и все это было инкрустировано драгоценными каменьями, с тонкой чеканкой, и отполировано до блеска. Всего на подносе лежало около сорока или пятидесяти предметов.

– Ты безобразничаешь! – упрекнула даоса матушка Цзя. – Откуда у монахов могут быть такие дорогие вещи? Зачем обманываешь? Таких подарков я никак принять не могу!

– Ведь они решили выразить вам свое уважение, – смиренно произнес даос Чжан. – Как я мог им помешать? Если вы не согласитесь принять этот подарок, почтенная госпожа, меня сочтут человеком, недостойным считаться членом братства даосов.

Матушка Цзя уступила и распорядилась принять подарки.

– Конечно, бабушка, отказываться нельзя, если отец Чжан так просит, – сказал Бао-юй, обращаясь к матушке Цзя. – Однако мне эти вещи ни к чему, и лучше всего было бы приказать слугам, чтобы они раздали их бедным.

– Это, пожалуй, будет правильнее всего, – согласилась матушка Цзя.

Но тут даос Чжан поспешно запротестовал:

– Хотя особенно дорогих вещей здесь нет и хотя брат Бао-юй желает совершить доброе дело, все же так поступать не следует. Ведь это ритуальные предметы, и бедным они ни к чему. Да и кто знает, в чьи руки они попадут! Может быть, их осквернят? Если уж вы хотите непременно раздать милостыню, почему не раздать деньги?

– Хорошо, – уступил Бао-юй, – вечером я сам раздам бедным деньги.

С этими словами он подозвал слуг и распорядился убрать принесенные подарки. Затем даос Чжан вышел.

Между тем матушка Цзя и все остальные поднялись на главную башню и расположились там, а Фын-цзе удалилась на восточную башню, предоставленную в ее распоряжение. Служанки, которые должны были находиться поблизости на случай, если их позовут, заняли места на западной башне.

Через некоторое время Цзя Чжэнь поднялся на башню, где находилась матушка Цзя, и сказал-ей:

– Мы только что тянули жребий, и было решено, что спектакль начнется с пьесы «Белая змейка».

– Это о чем? – поинтересовалась матушка Цзя.

– О том, как основатель династии Хань – Гао-цзу – отрубил голову Белой змее и воссел на трон, – ответил Цзя Чжэнь. – После этого будут представлены акты из пьесы «Полная кровать бамбуковых табличек».

Матушка Цзя удовлетворенно кивнула головой:

– Вторая пьеса тоже подойдет, как и первая. Раз выпала по жребию, пусть так и будет.

Затем она спросила, какая третья пьеса.

– Третьей будет пьеса «Правитель Нанькэ», – ответил Цзя Чжэнь.

Матушка Цзя промолчала. Тогда Цзя Чжэнь спустился вниз и распорядился, чтобы приготовили все необходимое для приношений духам и совершили положенные церемонии. После этого начался спектакль. Но об этом мы рассказывать не будем.

Бао-юй, все время находившийся возле матушки Цзя, приказал подать принесенный даосом поднос, надел на шею свою яшму, а затем от нечего делать принялся перебирать лежавшие на подносе вещи и показывать их матушке Цзя.

Неожиданно матушка Цзя заметила среди вещей отлитого из червонного золота цилиня с головой, украшенной перьями зимородка, и, взяв его из рук Бао-юйя, с улыбкой сказала:

– Точно такую же вещь я как будто видела у кого-то из детей!

– Правильно, – поспешила ответить Бао-чай, – такой цилинь есть у Сян-юнь, но только он немного поменьше.

– Так, оказывается, это у Сян-юнь! – воскликнула матушка Цзя.

– Как так? – удивился Бао-юй. – Ведь Сян-юнь постоянно бывает у нас, почему же я никогда не видел у нее ничего подобного?

– Сестра Бао-чай очень внимательна, и она заметила, – сказала с улыбкой Тань-чунь, – а ты ненаблюдателен.

– Особым вниманием сестра Бао-чай не отличается, – с усмешкой заметила Дай-юй, – но что касается того, кто что носит, тут она замечает все до мелочей, и нам до нее далеко!

Бао-чай отвернулась с равнодушным видом, будто не слышала слов Дай-юй.

Бао-юй, узнав, что у Сян-юнь тоже есть подобная вещь, осмотрелся вокруг и украдкой сунул цилиня к себе за пазуху. Однако в тот же момент он спохватился, что другие могут подумать, будто он оставляет эту вещь только потому, что у Сян-юнь есть такая же, и поэтому, продолжая держать руку за пазухой, он стал оглядываться. Никто не обращал на него внимания. Только от Дай-юй не ускользнули его движения, и она едва заметно кивнула, как бы поощряя его.

Бао-юй почувствовал себя неудобно, незаметно вынул из-за пазухи цилиня и, глядя на Дай-юй, сказал:

– Эта вещица очень забавная, если хочешь, я подарю ее тебе. Как только вернемся домой, повесим ее на шнурок, и ты будешь носить!

– Тоже вздумал удивить! – пренебрежительно ответила Дай-юй.

– Ну, если тебя такая вещь не удивляет, я возьму ее себе! – проговорил Бао-юй.

Он снова торопливо сунул цилиня за пазуху и в этот момент увидел в дверях супругу Цзя Чжэня госпожу Ю и вторую жену Цзя Жуна госпожу Ху, которые, едва приехав, сразу пришли поклониться матушке Цзя.

– А вы зачем здесь? – удивилась матушка Цзя. – Ведь я сюда только потому поехала, что мне нечего было делать!

Но едва она успела произнести эти слова, как на пороге появился слуга и доложил:

– Приехал человек из дома военачальника Фын Цзы-ина…

А все это произошло потому, что в доме Фын Цзы-ина узнали, что семья Цзя устраивает молебствия в монастыре, и сочли необходимым послать в подарок благовония, чай, свиней, баранов и редкие яства.

Как только Фын-цзе узнала, что прислали подарки, она поспешила к матушке Цзя и с улыбкой сказала:

– Вот здорово! А я-то совсем не подумала об этом! Мы выехали сюда от нечего делать, а люди решили, что мы в самом деле устраиваем большие жертвоприношения! Даже подарки нам прислали! И это все вы, бабушка, затеяли! Теперь готовьте ответные подарки!

В этот момент две служанки из дома Фын Цзы-ина поднялись на башню и вручили подарки матушке Цзя. Не успели они удалиться, как появились слуги сановника Чжао. Одним словом, услышав, что матушка Цзя решила устроить моление в храме, все родственники, близкие и дальние, друзья и знакомые поспешили поднести ей подарки.

– Ведь мы только решили развлечься, – сокрушенно вздыхала матушка Цзя. – А всех побеспокоили!

И хотя остаток дня она провела в монастыре, но, вернувшись домой, заявила, что больше сюда не поедет.

– «Взялся за гуж, не говори, что не дюж», – сказала ей Фын-цзе. – Если мы побеспокоили людей, по крайней мере повеселимся как следует!

Надо сказать, что Бао-юй был очень недоволен тем, что даос Чжан завел с матушкой Цзя разговор о его женитьбе, и поэтому, возвратившись домой, во всеуслышание заявил:

– Не хочу я больше видеть этого даоса!

Никто не понимал, в чем кроется причина его недовольства. Вдобавок Дай-юй, возвратившись из монастыря, почувствовала себя плохо, и матушка Цзя на следующий день решительно заявила, что больше не поедет в монастырь развлекаться. Тогда Фын-цзе собралась и уехала одна. Но об этом мы умолчим.

Между тем, когда Дай-юй заболела, Бао-юй лишился покоя, потерял аппетит, то и дело прибегал к ней справляться о самочувствии и все время трепетал от страха, как бы с ней не случилось несчастье.

Как-то Дай-юй сказала ему:

– Лучше б ты поехал смотреть спектакль! Что тебе делать дома?

Однако Бао-юй, все еще возмущенный тем, что даос Чжан посмел заговорить о его женитьбе, ни за что не хотел ехать в монастырь, и, услышав слова Дай-юй, с горечью подумал:

«Можно простить тех, кто не понимает, что творится у меня на душе, но зачем она насмехается надо мной?»

Он еще больше расстроился. Если бы перед ним была не Дай-юй, он, конечно, дал бы волю своему раздражению, но тут он потупил голову и лишь проговорил:

– Как я жалею, что когда-то узнал тебя! Но ладно, теперь все равно ничего не поделаешь!

– Значит, ты жалеешь, что узнал меня? – с холодной усмешкой произнесла Дай-юй. – Конечно, я понимаю, что мне не хватает многого, чтобы быть достойной тебя!

Услышав это, Бао-юй наклонился к ней и, глядя ей прямо в лицо, спросил:

– Не означают ли твои слова, что ты со спокойной душой призываешь проклятье на мою голову?

Дай-юй сначала не поняла, что он этим хочет сказать.

– Разве я тебе вчера не дал клятву именно в связи с этим? – продолжал Бао-юй. – Зачем ты сейчас снова завела об этом речь? Даже если меня постигнет несчастье, какая тебе от этого польза?

Только теперь Дай-юй вспомнила о разговоре, который произошел между ними вчера, и стала раскаиваться в том, что допустила оплошность. Она рассердилась на самое себя, и вместе с тем ей стало стыдно, – она заплакала.

– Пусть уничтожит меня небо и покарает земля, если я желаю тебе какого-нибудь несчастья! – сквозь слезы произнесла она. – Зачем мне это? Я понимаю, ты пришел сорвать свой гнев на мне потому, что вчера даос Чжан заговорил о сватовстве, которое может помешать твоей женитьбе, предопределенной самим Небом!

Надо сказать, что Бао-юй от природы был наделен низменными чувствами. Так как он рос вместе с Дай-юй, они научились угадывать чувства и мысли друг друга; а сейчас, когда он подрос и начитался простонародных книг и жизнеописаний и стал кое-что понимать в отношениях между мужчиной и женщиной, да все время жил в обществе девушек, ему казалось, что ни одна из обитательниц женских покоев, которых ему приходилось видеть дома или у родственников, не может сравниться с Дай-юй, поэтому он полюбил ее. Но так как ему было неудобно прямо открыть чувства, обуревавшие его, он всегда прибегал к окольным путям – либо бурно радовался, либо гневался, – чтобы испытать отношение к нему со стороны Дай-юй.

Дай-юй, в свою очередь, обладала некоторыми странностями и никогда не упускала случая, чтобы с помощью насмешек или притворства испытать чувства Бао-юйя.

Таким образом, оба они пытались обманывать друг друга, скрывая свои истинные мысли и чувства, лгали друг другу, но ложь, сталкиваясь с ложью, порождала истину. Между Бао-юйем и Дай-юй вследствие этого возникали споры даже по самым мелочам.

И вот сейчас Бао-юй подумал:

«Другие не понимают моего душевного состояния, но неужели ты не можешь понять, что все мои мысли устремлены к тебе? Ты не только не хочешь утешить меня, но еще и огорчаешь своими насмешками. Выходит, моя любовь к тебе безответна и ты вообще не желаешь думать обо мне!»

Именно такие чувства обуревали Бао-юйя, но он не мог о них сказать открыто.

В это же время Дай-юй думала:

«Я знаю, что ты мечтаешь обо мне, и хотя вокруг болтают, что золото и яшма предназначены друг для друга судьбой, ты не придаешь значения этим пустым разговорам. Даже если я сама заговорю о золоте и яшме, ты делаешь вид, будто ничего не слышишь, и из этого я заключаю, что я тебе дорога и все твои чувства устремлены только ко мне. Но почему ты сердишься, как только я о них упомяну? Не иначе как потому, что ты все время сам думаешь об этом, и стоит мне об этом упомянуть, как ты, зная, что я очень подозрительна, начинаешь гневаться, чтобы как-нибудь обмануть и успокоить меня!»

Бао-юйю, глядя на нее, хотелось сказать:

«Что будет со мной, мне безразлично, я в любую минуту с радостью готов принять даже смерть, лишь бы ты удовлетворила мое желание. Понимаешь ли ты это, мне все равно, но ты должна подчиниться моему желанию, а это будет значить, что ты желаешь сблизиться со мной, а не отдалиться от меня».

И как бы в ответ на это Дай-юй думала:

«Заботься только о себе, мне будет хорошо уже от одного сознания, что хорошо тебе, а если ты будешь забывать о себе и все время вертеться возле меня, ты этим не заставишь меня быть ближе к тебе, а, наоборот, посеешь между нами рознь».

Дорогой читатель, может быть, ты скажешь, что у обоих молодых людей были одни и те же чувства? Хотя это и так, взгляды их расходились, и поэтому их стремление сблизиться порождало мысль о том, что они отчуждаются друг от друга.

Однако сокровенные чувства, постоянно волновавшие Бао-юйя и Дай-юй, описать очень трудно, поэтому лучше расскажем лишь о их внешнем проявлении.

Когда Бао-юй услышал слова Дай-юй о его «женитьбе, предопределенной самим Небом», он перестал владеть собой, не говоря ни слова, сорвал висевшую у него на шее яшму и, с ожесточением швырнув ее на землю, закричал:

– Дрянь! Разобью тебя вдребезги, и делу конец!

Но яшма обладала необычайной прочностью и даже после такого сильного броска осталась совершенно невредимой. Бао-юй заметался по комнате в поисках какого-нибудь тяжелого предмета, чтобы разбить ее.

– Зачем ты хочешь разбить эту безгласную вещь? – сквозь слезы спросила его Дай-юй. – Лучше убей меня!

Они так расшумелись, что прибежали Цзы-цзюань и Сюэ-янь и стали уговаривать их успокоиться. Видя, с каким остервенением Бао-юй колотит свою яшму, девушки бросились отнимать ее. Но с Бао-юйем ничего невозможно было поделать, и когда скандал принял угрожающие размеры, служанки вынуждены были бежать за Си-жэнь. Та тотчас явилась, и всеобщими усилиями яшма была отнята у Бао-юйя.

– Я хочу разбить свою вещь, какое вам дело! – кричал Бао-юй. Лицо его пожелтело от злобы, глаза выкатились, брови поднялись. Никогда еще Си-жэнь не видела его в состоянии такого гнева. Она спокойно взяла его за руку и с улыбкой сказала:

– Если ты поссорился с сестрицей, яшма здесь ни при чем. Зачем же бить ее? Ты подумал о том, каково будет твоей сестрице, если ты разобьешь яшму?

Дай-юй, которая все время плакала, вдруг почувствовала, что слова Си-жэнь проникают в самые сокровенные тайники ее сердца, и ей показалось, что эта девушка куда сердечнее Бао-юйя. От этой мысли она так разволновалась, что ей сделалось дурно; недавно она приняла прохладительный отвар из грибов «сянжу», и теперь ее стошнило. Цзы-цзюань поспешно подставила платок, и он в одно мгновение сделался мокрым. Сюэ-янь бросилась хлопать Дай-юй по спине.

– Хотя вы сердитесь, барышня, но нужно заботиться и о своем здоровье, – упрекнула ее Цзы-цзюань. – Ведь вы приняли лекарство, и, выходит, напрасно. Каково будет второму господину Бао-юйю, если вы снова заболеете?

Слова Цзы-цзюань глубоко запали в душу Бао-юйя, и он подумал, что Дай-юй не стоит Цзы-цзюань. Но в этот момент он взглянул на Дай-юй: лицо ее покраснело, на лбу выступил пот, по щекам ручьями текли слезы, и вся она судорожно вздрагивала от рыданий. Тогда Бао-юй стал раскаиваться, что зашел слишком далеко в этой ссоре.

«Она сейчас в таком состоянии, – подумал он, – а я не могу принять все ее страдания на себя!»

Из глаз его невольно покатились слезы. У доброй Си-жэнь, которая видела, что оба они плачут, тоже стало тяжело на душе. Держа за руку Бао-юйя, она чувствовала, что рука его холодна как лед. Ей хотелось утешить юношу, уговорить его не плакать, но она опасалась еще больше расстроить его, ибо, возможно, в душе Бао-юйя таилась какая-нибудь скрытая обида; вместе с тем она боялась проявить жестокость и по отношению к Дай-юй. Оказавшись в затруднительном положении, Си-жэнь, как все женщины, обладающие чувствительной натурой, тоже расплакалась.

Цзы-цзюань убрала платок и стала осторожно обмахивать Дай-юй веером. Когда она увидела, что все проливают слезы, ей тоже сделалось грустно, она вытащила носовой платочек и принялась утирать глаза. Таким образом, теперь плакали все четверо.

Си-жэнь первая овладела собой, улыбнулась и сказала Бао-юйю:

– Ты, конечно, можешь пренебрегать своей яшмой, но вспомни о том, кто тебе сделал шнурок с бахромой, на котором она подвязана, и ты поймешь, что не должен ссориться с барышней Линь Дай-юй.

Как только это услышала Дай-юй, она схватила попавшиеся под руку ножницы, несмотря на слабость, поднялась на постели и стала разрезать шнурок. Си-жэнь и Цзы-цзюань хотели ей помешать, но, увы, было поздно – шнурок оказался разрезанным на несколько кусков.

– Напрасно я тратила силы, – сквозь слезы произнела она, – он все равно не дорожит шнурком. Пусть теперь для него другие сделают получше.

– Зачем вы разрезали его? – вскричала Си-жэнь, беря у нее из рук яшму. – Во всем виновата я – не нужно было болтать лишнего.

– Можешь резать! – произнес Бао-юй, обращаясь к Дай-юй. – Меня это мало трогает, потому что яшму я все равно носить не буду!

Когда произошел скандал и старухи-служанки увидели плачущую Дай-юй и расходившегося Бао-юйя, который пытался разбить свою яшму, они переполошились. Боясь, как бы это не привело к серьезным последствиям, они бросились докладывать обо всем матушке Цзя и госпоже Ван, чтобы не оказаться потом виноватыми. Взволнованный вид старух и торопливость, с которой они прибежали, встревожили матушку Цзя и госпожу Ван, и они, не зная, из-за чего все это произошло, сами поспешили в сад. При их появлении Си-жэнь бросила полный укора взгляд на Цзы-цзюань, как бы желая сказать:

«И зачем тебе понадобилось тревожить бабушку и мать?»

Цзы-цзюань думала, что все это сделала Си-жэнь, и мысленно возмущалась ее поступком.

Войдя в комнату, матушка Цзя и госпожа Ван увидели Бао-юйя и Дай-юй, которые насупившись сидели в разных углах и молчали. Матушка Цзя и госпожа Ван спросили, что случилось, но так как никто не мог толком ответить, они всю вину взвалили на Си-жэнь и Цзы-цзюань.

– Совсем разленились, не хотите как следует прислуживать! Такой скандал поднялся, а вы стоите, будто вас это не касается! Почему вы их не разняли?

Они стали бранить служанок, а те только молча слушали. Затем матушка Цзя увела Бао-юйя к себе, и все успокоилось.

Прошел еще день. Наконец наступило третье число – день рождения Сюэ Паня. По этому поводу в его доме состоялся большой пир, а также театральное представление, и все члены семьи Цзя отправились туда.

Бао-юй, который еще не виделся с Дай-юй после их последней размолвки, находился в подавленном состоянии, очень раскаивался в совершенном и не имел ни малейшего желания смотреть спектакль. Поэтому, сославшись на недомогание, он предпочел остаться дома.

Что касается Дай-юй, то ее недавняя болезнь, вызванная длительным пребыванием на жаре, уже почти прошла, и она свободно могла бы пойти смотреть спектакль, но узнав, что Бао-юй остается дома, она подумала:

«Ведь он большой любитель вина и спектаклей, и вдруг отказался идти! Конечно, это потому, что он позавчера рассердился! А может быть, когда он прослышал, что я не пожелала туда идти, у него тоже пропал интерес к развлечениям. Не следовало мне резать шнурок с бахромой от его яшмы. Если он не захочет носить свою яшму, придется мне самой надеть ее ему на шею. Уж тогда он не посмеет снять!»

Таким образом, Дай-юй тоже раскаивалась в том, что понапрасну обидела Бао-юйя.

Матушка Цзя замечала, что они все еще сердятся друг на друга, и поэтому решила взять их обоих с собой в гости, надеясь, что, как только они встретятся, все сразу уладится. Но совершенно неожиданно для нее и Бао-юй, и Дай-юй решительно отказались идти.

По поводу этого матушка Цзя с недовольством говорила:

– Видимо, в наказание за грехи, совершенные в прежней жизни, мне приходится все время беспокоиться об этих двух несмышленышах. Верно гласит пословица: «Судьба всегда сводит людей, которые враждуют друг с другом!» Когда закроются мои глаза и навеки оборвется дыхание, пусть они ссорятся сколько угодно – все равно я ничего не увижу и душе моей не придется за них беспокоиться. Как досадно, что до сих пор смерть моя не приходит!

Слова эти случайно дошли до ушей Бао-юйя и Дай-юй. Прежде им никогда не приходилось слышать, что «судьба всегда сводит людей, которые враждуют друг с другом», и сейчас они погрузились в глубокое размышление, стараясь понять заключенный в этих словах смысл, и невольно на глаза их навернулись слезы.

Но они так и не виделись друг с другом: Дай-юй в «павильоне реки Сяосян» плакала, обратив лицо к ветру, а Бао-юй во «дворе Наслаждения розами» вздыхал, глядя на луну. Недаром говорится, что «люди могут находиться в разных местах, но в душе их живет одно и то же чувство».

Пытаясь как-нибудь успокоить Бао-юйя, Си-жэнь говорила ему:

– Во всяком случае, если кто виноват в этой ссоре, так только ты. Прежде стоило тебе услышать, что кто-либо из слуг не ладит со своей сестрой или муж ругает жену, ты обзывал таких мужчин дураками, говорил, что у них нет никакого сочувствия к женщине. Почему же ты сам стал таким? Завтра пятое число, кончается праздник, и если вы будете дуться друг на друга, бабушка еще больше рассердится, и никому из нас не будет покоя. Послушайся меня: смири свой гнев, попроси у сестрицы прощения, и все уладится. Разве так не будет лучше для самого тебя?

Бао-юй колебался – последовать ли ее совету.

Если вы хотите узнать, что произошло в дальнейшем, прочтите следующую главу.

章节结束