После смерти князя Антона Ильича Лопухова все его состояние, включая дома, поместья, заводы и сотни гектаров земли, переходило в распоряжение его жены, княгини Надежды Федоровны Лопуховой.

Однако княгиню не покидало ощущение, что она завладела состоянием мужа незаконно. Она считала, что единственный законный наследник князя Лопухова – их сын, Александр Антонович Лопухов. Она могла позволить себе жить в роскошных особняках Лопухова, пользоваться его деньгами. Но полновластной хозяйкой богатства она никогда не станет.

Единственное, что принадлежало ей по праву, – это подмосковная усадьба князей Шуваловых. И в конце сентября княгиня решила предпринять поездку в родные края.

* * *

Багряный диск заходящего солнца окрасил перистые рваные облака малиновым цветом. Сиренево-сизое небо раскинулось над головой, простирая свои объятья наступающим сумеркам.

Утомленная долгой поездкой княгиня мучилась в душном экипаже. То и дело высовываясь в оконце, она старалась в деталях разглядеть знакомые места.

В душе поднималась тоска по прошлому. Она возвращалась туда, откуда начала свой путь, где прошло ее счастливое, безоблачное детство, полная любовного пыла и тоски юность, – в ту жизнь, которую она так отчаянно силилась вернуть.

Она возвращалась в отчий дом.

Княгиня так часто видела это девственное безмолвие потухающего дня, но ни разу до конца не прочувствовала его дух – его пыл и одновременно неодолимую тоску об ушедшем.

Что она испытывала в этот момент? Вряд ли это можно было выразить словами. Она кусала в кровь губы, чтобы не дать воли нахлынувшим чувствам: она бы не сумела взять себя в руки. Только не сейчас. Потом. Завтра. Она подумает об этом после.

Когда экипаж миновал старую аллею, ведущую к усадьбе, сердце княгини учащенно забилось. Она с жадностью смотрела вдаль, боясь пропустить любую мелочь, которая могла бы согреть ее теплым воспоминанием. «Наконец-то дома!» – эта мысль неотступно вертелась в ее пылающем сознании, причиняя боль и невыразимое наслаждение одновременно.

Впереди показался огромный подмосковный особняк Шуваловых. Ей хватило секунды, чтобы окинуть его взглядом. Ничего не изменилось! Все оставалось по-прежнему.

Дверца экипажа открылась. Княгиня ступила на пыльную дорогу и в тот же момент окунулась в атмосферу той жизни. Эмоции настолько переполняли ее, что она уже не могла сдержать слез. Как долго она шла сюда! Вскоре минутный восторг уступил место тоске. Все здесь было до боли близко, было ее частью. Она вспомнила каждую мелочь в обстановке, каждую деталь, она вспомнила даже этот кисловатый запах любимого муската maman.

Слуги не дали ей опомниться.

– Такая радость, ваше сиятельство! Такое совпадение!

Княгиня с удивлением посмотрела на старого лакея.

– Совпадение? – переспросила она.

– Его сиятельство Николай Федорович уже неделю гостит в усадьбе. Ваше сиятельство без предупреждения… комнаты не совсем готовы…

– Николай?! – с изумлением воскликнула Надежда Федоровна. – Здесь?!

«Только не сейчас, – судорожно думала она. – Но почему именно теперь?»

– И где же он? – тщетно пытаясь скрыть свое разочарование и раздражение, поинтересовалась княгиня.

– Их сиятельство изволили выйти в сад, – подобострастно отвечал слуга. – Намедни в усадьбу приехал столичный архитектор, и Николай Федорович, должно быть, провожает его.

Княгиня должна была возмутиться, но была слишком утомлена дорогой.

К тому же ей было сложно думать в тот момент, когда ее переполняли чувства совершенно иного рода. Она хотела отложить неприятные объяснения на завтра.

Надежда Федоровна поднялась наверх.

Ступая по длинному коридору, ведущему в комнаты, принадлежавшие графине Шуваловой, она все более проникала в свое прошлое. Проходя мимо комнат покойного отца, она уже почти слышала его хрипловатое дыхание.

Оказавшись в своей спальне, она заперла дверь изнутри. Теперь никто не помешает ей… даже брат. В комнате было душно. Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь плотно задернутые шторы, нагрели комнату. Подойдя к окну, княгиня распахнула старые рассохшиеся рамы, и яркий свет ударил ей прямо в глаза. Порыв свежего ветра ворвался в комнату, и дышать сразу стало легче.

Перед взором княгини предстали необъятные просторы шуваловских владений: вдали виднелись поля ржи, луга, леса, темно-синей полосой извивалась речка; заросший бурьяном и крапивой заброшенный сад выделялся на фоне этого скучающего великолепия.

Раньше Надежда Федоровна никогда не задумывалась о том, чем владела: она не думала о сотнях гектаров земли и о десятках заводов, доставшихся ей в наследство от покойного мужа. Она получила все это ценой собственного счастья, а главное, ценой жизни мужа. Она продала себя. И что все это богатство значило для нее? Ничего! В роскоши она влачила жалкое существование.

И только усадьба Шуваловых принадлежала ей по праву.

Слабая улыбка озарила ее бледное, измученное, но все еще прекрасное лицо.

Оторвавшись от созерцания усадьбы, Надежда Федоровна внезапно почувствовала слабость. Она прилегла на кровать и прижалась щекой к мягкой подушке.

Память… Она бесконечна. Она хранила тысячу и одно воспоминание с тщательностью ключницы, не уставая греметь огромной связкой ключей от самых разных замков. Их было много. Слишком много.

Княгиня закрыла глаза. В воображении представали десятки, сотни картин прошлого, сливаясь в одном хаотическом, иррациональном порыве.

«Надо жить…» – вспомнились ей слова Зотова.

Княгиня грустно усмехнулась. Теперь ей казалось, что вся ее жизнь до этого момента принадлежала вовсе не ей, что она была лишь равнодушным зрителем убогой провинциальной пьесы.

Ну и пусть. Пусть надежды не сбылись. Пусть она потеряла все. Пусть ее нынешняя жизнь – это лишь сожаления об утраченном прошлом. Но все же после стольких утрат было еще что-то, что согревало и давало силы жить дальше. Ей стоило пройти через ад, чтобы понять и почувствовать, что она потеряла. Осознание любви, доставшееся ей ценой потери любимого, было тяжким, но спасительным.

Сумерки спустились на усадьбу. Княгиня с трудом поднялась с постели. Она не помнила, сколько времени провела в странном забытьи; но, открыв глаза, заметила, что солнце уже скрылось за горизонтом.

Мысль о скорой и во всех отношениях неприятной встрече с братом угнетала ее. Ей хотелось поскорее выпроводить его из имения.

Спускаясь вниз, еще издали она заприметила высокую фигуру Николая. Несколько секунд княгиня помедлила в нерешительности, но потом величественно продолжила свой путь.

Услышав шелест шелкового платья, граф Николай Федорович Шувалов оглянулся. Его холодные колючие глаза зацепили ее взгляд. Она не успела надеть маску фальшивой любезности и горделивого презрения, и Шувалов прочитал на ее лице все то, что она так старательно скрывала: смертельную усталость, тоску, апатию и горе.

Надежда Федоровна внутренне содрогнулась: она слишком хорошо знала этот взгляд. Шувалов чуть улыбнулся – как-то горько, сочувствующе. Улыбка смотрелась совсем неестественно на его жестком, всегда непроницаемом лице.

– Не могу сказать, что рада видеть вас, это было бы лицемерием с моей стороны, – холодно-насмешливо проговорила княгиня Лопухова, пытаясь вложить в свой тон всю надменность и презрение, на которые только была способна.

Пауза затянулась, и Надежда Федоровна начала испытывать странное чувство неловкости.

– Я, напротив, очень рад нашей встрече, – мягко ответил Николай Федорович. – Мы давно не виделись с вами, Nadine.

Княгиня не отреагировала на его миролюбивый тон. Она была настроена враждебно.

– Ваш неожиданный приезд сильно удивил меня, – с трудом пытаясь сохранить присутствие духа, все так же жестко продолжала она.

Граф еще раз улыбнулся, но уже снисходительно.

– Почему? – он пожал плечами. – Я имею право приезжать в свое имение, когда захочу.

– Ваше имение?! – вскричала она с негодованием. Этого она не смогла вытерпеть. – С какой стати?

– Имение принадлежит мне, – запросто отвечал Шувалов. – Если вы сомневаетесь в этом, я могу предоставить соответствующие бумаги.

– Но как?!. – княгиня с трудом дышала. – Ведь отец давал его за мной в качестве приданого!

– Мне пришлось заложить его еще до вашей свадьбы. Оно не могло принадлежать вам тогда и не принадлежит теперь. Ваш покойный муж Антон Ильич Лопухов взял вас в жены без всякого приданого.

Княгиня покачнулась.

«Усадьба… Антон…» – мысли вихрем носились в голове.

– Ma chère, да что с вами? – испуганно спросил граф, заметив мертвенную бледность сестры. – Вы разве не знали?

Он приблизился к ней и хотел обнять, но она резко оттолкнула его.

– Как вы смеете после всего?.. – Ярость душила ее. – Чем больше я узнаю вас, тем больше ненавижу! В жизни не встречала более подлого, мелочного и циничного человека! Вы чудовище! Вы мне омерзительны! Ненавижу вас!..

Наденька ударила брата по щеке и занесла руку для нового удара, но Шувалов успел перехватить ее ладонь. Она почувствовала боль, но заплакала скорее от безысходности. Николай Федорович отпустил руку сестры и сильно прижал княгиню к своей груди.

Она не могла больше сопротивляться.

– Не плачь, Наденька, – успокаивал ее Шувалов, прикасаясь щекой к ее мягким волосам. – Я все равно хотел подарить эту усадьбу вам и вашему сыну.

Она посмотрела на брата пустыми глазами почти с испугом.

– Только не называй меня чудовищем…

Шувалов отпустил сестру и тяжело опустился на диван.

– Ты всегда меня им считала, – с горькой усмешкой вдруг проговорил он.

От его слов у княгини отчего-то защемило сердце.

– Вы привыкли винить в своих несчастьях других – кого угодно, только не себя саму. Очень удобно придумать себе монстра и показывать на него пальцем, обвиняя его во всех смертных грехах. Вы очень жестоки, Наденька. И несправедливы.

– Я не понимаю… – глухо отозвалась она.

– Все началось с Алексея, – не слыша ее слов, погруженный в собственные воспоминания, продолжал граф. – Наш брат рос мечтательным, инфантильным юношей – он был романтической натурой, которой шла болезненная бледность. Все в этом мире было для него несомненным, все было наполнено красотой и сладостным предвкушением счастья. Он не жил, он словно спал, и никто не решался разбудить этого наследника трона, любимца семьи. Он был агнцем, а я демоном… – Шувалов тяжело вздохнул. – Поймите, Наденька, просто мы с вами другие.

Надежда Федоровна резко поднялась.

– Нет уж, Николай Федорович! – воскликнула она, угрожающе глядя на брата. – Только не нужно сравнивать меня с собой! Все, что делаете вы – коверкая человеческие судьбы, играя людьми, предавая, обманывая, – все это вы делаете намеренно, прекрасно осознавая последствия ваших действий. Я же… – она осеклась. – Пусть я предавала, пусть причиняла боль, но я никогда и никому не желала зла!

Она тяжело перевела дух и продолжила:

– То, что вы сделали со мной, я могу понять: я сама дала согласие на этот фарс. Но то, что вы сделали с Мари – обманули это чистейшее существо, которое искренне любит вас и верит вам, – на это способен только мерзавец!

Глаза княгини блестели, на щеках заиграл румянец.

– Вы обвиняете меня в том, что я погубил Мари, – ответил сестре Шувалов. – Но вы сильно ошибаетесь на ее счет. Маша, несмотря на свой ангельский вид, очень сильная. Я, признаться, и не подозревал в ней такой силы. Она стоит нас всех. Она добилась всего, чего хотела, к чему стремилась. Она хотела стать моей женой во что бы то ни стало и сделала это. Ни одной женщине не удавалось оказывать на меня такое влияние. Она буквально заставила меня полюбить ее. Я же безвольно подчинился. Может быть, вам покажется, что я переворачиваю все с ног на голову, но это так.

Он замолчал, задумавшись.

– А вы, Nadine… Вы такая же, как я, – несчастнейшая из смертных и одновременно жестокий демон, уничтожающий все на своем пути. Вы причиняете боль любя, будто кто-то правит вами изнутри, занося руку против вашей воли. Вы противоречите себе, не можете найти успокоения, прячась за холодной, презрительно-насмешливой маской. Вы разрываетесь на части: считаете себя благочестивой христианкой, а творите жуткие вещи. Сколько сил было потрачено впустую на борьбу с собой, сколько лет ушло на то, чтобы заглушить в себе рвущиеся наружу инстинкты, чувства. Чем дольше вы сдерживали себя, тем сильнее будет взрыв. Или он уже был? Признайтесь. Вы пытались заглушить собственную природу, свою сущность, свою истинную натуру, но чего вы добились? Стали ханжой и лицемеркой.

– Я не понимаю…

– Поймете…

– Вы говорите чушь! – вскричала княгиня. – Если вы таким образом хотите оправдаться, то я просто не понимаю, зачем это вам нужно.

– Меня, в отличие от вас, никогда не волновало чужое мнение, – с усмешкой проговорил он.

Княгиня знала это. Мелкая дрожь охватила ее. Она чувствовала почти физическую боль, которую причиняли ей слова брата.

– Я восхищаюсь Мари, – продолжал Николай Федорович. – В ней уживаются ангел и демон. Она может позволить себе полностью отдаться чувствам и порывам, в этом она старше и мудрее нас. Ее ложь простодушна, любовь безгранична. Конечно, все это уживается в ней неосознанно, поэтому она так естественна, поэтому она так отличается от нас с вами.

Княгиня закрыла глаза. Она чувствовала какое-то движение в душе. Это что-то клокотало, билось, рвалось, просилось наружу.

– Мы очень похожи с вами, Наденька, – говорил граф. – Я так же обвинял в своих бедах судьбу, провидение, Бога, да кого угодно, только не себя. Но это не сняло груза с моей совести.

Шувалов пристально вгляделся в бледное лицо сестры и, помедлив еще несколько секунд, вышел.

Княгиня обхватила себя руками и прижалась пылающей щекой к шелковой спинке дивана.

После того как за братом захлопнулась дверь, душевная буря улеглась. Она наконец открыла дверцу золотой клетки и выпустила своих птиц наружу. Никогда прежде она не испытывала более полной свободы быть самой собой.

«Счастье не в любви, а в свободе выражения чувств, – подумала она. – Любовь – это тоже инстинкт».