Шувалов прогуливался по аллеям заброшенного сада, размышляя о событиях прошедшего дня.

Сельский врач не сделал больших открытий относительно здоровья Федора Савельевича, диагностировав слабость сердечной мышцы. Старому графу требовался абсолютный покой и уход. Он был слишком стар, слаб и хотел забыться и забыть все, что случилось с ним за последнее время. Иногда Шувалов ловил бессмысленный, пустой взгляд отца, и ему казалось, что тот не узнает его.

Шувалову хотелось покинуть отцовский дом как можно быстрее. Здесь все было ему в тягость, все напоминало о прошлом. Однако он не мог уехать, оставив незавершенными дела. На кону стояло слишком многое, и нельзя было позволить себе роскоши попусту тратить драгоценное время.

Это был единственный выход, во всяком случае, другого он не находил. Испробовав все возможные варианты, граф в одиночку боролся за то, что осталось от громкого имени Шуваловых. Все это время его собственное положение было шатким, однако все-таки ему удавалось держаться на плаву. Выгодный брак с богатой наследницей, казалось, полностью исправил положение дел. Однако в какой-то момент все пошло не так. И Шуваловы снова оказались на грани разорения.

Молодой граф Николай Федорович жил в столице и соблюдал приличия, он вел вполне светский образ жизни, не имея за душой ни гроша, как делали многие молодые люди. Его брак не сложился. Он совершил фатальную ошибку, за которую теперь расплачивался.

Отвлекшись на минуту от своих мыслей, Николай Федорович оглянулся.

Увиденное потрясло его. Он уже почувствовал запустение, в котором находилась теперь старая усадьба. Но сад (точнее, его потаенные уголки, куда он случайно забрел) производил жуткое впечатление. Оранжереи рухнули, экзотические южные деревья, бывшие когда-то гордостью покойной графини Шуваловой, частью погибли, а частью были вытеснены дикорастущими. Ползучие растения обвивали голые стволы засохшей жимолости, стараясь прикрыть их уродливую наготу.

Николай Федорович помнил время, когда часто бродил по тенистой аллее, прячась от знойного, палящего солнца под сенью густых акаций. Шувалов ступил на столь памятную ему дорогу, и его сердце дрогнуло. Большая часть посадок была вырублена, из земли торчали уродливые сухие пни.

Опустив голову, граф приблизился к дому. Сильный порыв ветра распахнул окно, в котором задрожали стекла. Шувалов посмотрел наверх, и яркий луч солнца вонзился ему прямо в глаза. Зажмурившись и помедлив еще несколько секунд, граф вошел в дом.

* * *

Над старой усадьбой сгустились сумерки. Пахло свежестью. Ароматы августовского вечера смешались, в воздухе разливался горьковатый запах муската.

В старом доме зажгли свет, и все в нем завертелось: готовились к ужину. Слуги суетливо разносили приборы, из кухни доносился грохот посуды.

Николай Федорович нервно мерил шагами свою маленькую комнатку, раздражаясь при каждом новом ударе. У него начиналась мигрень. Услышав медленные шаги и шуршание пышных юбок сестры, он замер в ожидании, но звук затих. Шувалов оглянулся, ясно почувствовав, как давит на него пустота комнаты.

Мучаясь головной болью, он вспомнил о брате. Определение тем чувствам, которые граф испытывал к Алексею, он сам мог дать с трудом. Раньше казалось, что так выглядит ненависть, теперь было ясно, что чувства к брату имеют оттенки. Среди них есть ревность – прежде всего потому, что мать всегда пренебрегала младшим сыном. Всю свою жизнь она посвятила старшему, который впоследствии связался с анархистами и был объявлен заговорщиком. Алексей убил не только себя, но и родную мать, которая не смогла пережить потери. Пятно позора легло на всю семью Шуваловых, и Николай сделал все возможное, чтобы замять скандал. Но смерть Алексея стала началом конца, и конец теперь казался совсем близким.

Да… Старый особняк с садом постоянно напоминал о случившемся. Здесь невозможно было не вспоминать близких.

А ведь была и другая жизнь…

Находясь один в комнате, граф отчетливо слышал нарастающий звук ударов. Он приложил руку к сердцу. Да, да… это оно… стучит. Он зажал уши ладонями, чтобы не слышать, но звук становился все громче и громче. Приступ. Еще один…

Спустя какое-то время Шувалов пришел в себя и снова стал прежним – хладнокровным, уверенным в себе и циничным. Хорошо усвоив свою роль, он поправил пиджак перед зеркалом и зачесал назад темно-русые волосы. «Comme il faut[1], – решил он. – Идеально».

Спустившись вниз, граф прошел в гостиную – мрачную комнату, обставленную старомодной палисандровой мебелью.

«Все эти эмоции, воспоминания лишь из-за старого, разваливающегося на глазах дома с его призраками прошлого и его обитателями, не вылезающими из собственной скорлупы, – злобно подумал он. – Этот дом, кишащий мышами, в котором с тобой может случиться все что угодно. Мне давно стоило продать его. Я не сделал этого только из-за отца, из-за отца, давно выжившего из ума!»

Словно в ответ на его раздумья стекла в рамах первого этажа вдруг затрещали, отозвавшись на внезапный порыв ветра.

– Проклятый дом! – невольно вырвалось у него. – Ненавижу!

На секунду Шувалову показалось, что стены впитали его слова. Вдруг он услышал чьи-то шаги и резко обернулся.

Наденька с удивлением посмотрела на брата. Она ясно разглядела его мертвенно-бледное лицо. Во всем его облике в тот момент было что-то нечеловеческое.

Графиня вздрогнула. Николай же, заметив сестру, вдруг совершенно преобразился.

– А, это вы, – насмешливо проговорил он, и нотки превосходства мелькнули в тоне его голоса.

– Вы, кажется, хотели поговорить? – неуверенно спросила графиня.

Шувалов медлил.

– Да, – также нерешительно ответил он. – Но не сейчас… не сейчас…