Наступившее утро не внесло ясности. Время шло, а Шувалову до сих пор не удалось даже приблизиться к своей цели. Его мысли находились в полнейшем беспорядке. Поговорить с сестрой откровенно он хотел уже давно. В конце концов, неопределенность не могла длиться вечно, это обходилось ему слишком дорого.
Граф открыл окно – в лицо пахнуло августовской прохладой. Зашелестели тополя, залаяла старая гончая, скрипнула калитка – звуки деревни напомнили ему о детстве. На секунду задумавшись, граф задернул шторы, словно укорив себя в излишней сентиментальности.
Опустившись за письменный стол, он начал неспешно и методично раскладывать привезенные с собой бумаги, попутно записывая что-то в маленький блокнот, с которым никогда не расставался.
– Николай Федорович, – окликнула его служанка, робко постучав в дверь. – Завтрак будет подан через четверть часа.
Погруженный в свои мысли граф ответил не сразу.
– Да-а, – рассеянно кивнул он. – Хорошо.
Спустившись вниз, Шувалов пожелал домочадцам доброго утра и сел напротив сестры. Он мельком взглянул на отца: Федор Савельевич уже почти оправился от приступа и чувствовал себя довольно сносно.
Завтрак прошел в атмосфере общей скованности, и хотя графиня всеми способами пыталась заверить отца в своем расположении к брату, ее старания были напрасны. Чувство неловкости, повисшее в воздухе, и те косые взгляды, которыми обменивались брат и сестра, только усиливали напряжение. Даже борзая, постоянно находящаяся подле старого графа, лежала, прижав уши, и еле слышно скулила.
После завтрака Наденька проводила отца в спальню. Задергивая тяжелые портьеры на окнах, чтобы дневной свет не потревожил его, она успела заметить почтовую карету, которая остановилась прямо под окнами дома. Сердце подпрыгнуло, словно от испуга. Она вспомнила о том, чего ждет…
«Что меня связывает с ним теперь? – думала она долгими вечерами. – Память о нем… Что-то было в нем такое, что привлекало меня: его непокорность, непредсказуемость и еще… что-то, чего нельзя определить… как ощущение тайного родства. Я не хочу возвращать его даже в мыслях, но… Надежда прорастает в душе, подобно дикому винограду: минута слабости – и вот она опутала тебя своими нежными побегами. Горе тем, чьи надежды бесплодны! Ведь очень скоро путы разорвутся. Может быть, тогда лучше вообще не надеяться и не иметь иллюзий. Ничто не вернется! Живи реальностью, а не грезами. Иллюзии утешают, но ненадолго – больно с ними расставаться, когда они срастутся с душой. Останутся рубцы…»
Так размышляла графиня Шувалова. Но каждый раз, когда почтовая карета останавливалась под окнами обветшалой усадьбы, все повторялось вновь.
И снова торопливым шагом она спешила навстречу почтальону.
– Полина! – звала она горничную, которая забирала корреспонденцию.
Та, посвященная в тайны хозяйки, печально качала головой. Счета от кредиторов, требования погасить векселя… От него писем не было.
Однако сегодня среди писем и счетов оказался маленький голубой конверт, адресованный брату. На конверте не было ни обратного адреса, ни имени отправителя.
Графиня вышла на крыльцо и почувствовала дрожь во всем теле: ветер обдал ее своим ледяным дыханием. Небо было по-прежнему пасмурно, тучи грозили в любой момент обрушить на землю потоки ливня. Где-то вдали были слышны глухие отголоски грома. Огромная черная тень надвигалась на усадьбу с востока.
Приближалась гроза.
Николай Федорович с трудом разбирал размашистый торопливый почерк жены:
«Милый друг!
Мы более не можем быть вместе.
„Oh Mon Dieu! – скажете Вы. – Cette femme est impossible[2]!“
И, возможно, окажетесь правы. Но мне уже будет все равно. Чувства мои к Вам уже совсем иной природы, нежели раньше. Теперь я ненавижу Вас не потому, что люблю. Я торжествую: я сожгла все, что только можно было сжечь, и ненавижу Вас за это пепелище. Но ненависть моя больше не питается любовью – у меня больше нет сил любить и ненавидеть Вас.
Я ухожу… Да, так будет лучше для всех.
Сына я увожу с собой. Не думаю, что невозможность видеться с Павлушей – справедливая расплата за то горе, которые Вы причинили мне и ему. Я не столь наивна, но постараюсь сделать так, чтобы Ваш сын презирал Вас так же, как презирает его мать!
Граф оторвался от письма и с содроганием прислушался к обступившей его тишине.
Наденька стояла у распахнутого окна.
Все вокруг замерло в ожидании, ничто не нарушало спокойствия природы. Ни один лист не колыхался на деревьях, и казалось, что природа застыла, любуясь своим великолепием.
Там, вдалеке, за широкими золотистыми полями, за еле видимой черной полосой хвойных лесов, за длинной лентой дороги, сливающейся с линией горизонта, шла туча, озаряемая яркими вспышками молний. Теперь уже не было никаких сомнений, что она обрушит свою ярость на усадьбу.
Смеркалось. Красное солнце садилось в густые облака, заливая их огненным светом, и через несколько минут оно, наконец, исчезло. Туча приближалась. Вспышки молний разделили небо пополам, освещая ей дорогу.
Наденька взглянула наверх. Стало совсем темно. Запахло свежестью. С каждой минутой шум грозы усиливался: небольшой дождь перешел в сильный ливень, и капли забарабанили по стеклу, отбивая хорошо сложенный мотив. Из приоткрытого окна потянуло холодом. Графиня поспешила закрыть его. Стекло запотело, за пеленой сильного дождя ничего не было видно. Она почувствовала страх и еще более пугающее состояние безысходности и беспомощности.
Неожиданный раскат грома потряс землю. Пошел град, и казалось, что с неба с необыкновенной силой посыпалась дробь. Ужасный стук отдавался где-то внутри. Молнии сверкали не переставая, пугая своим холодным светом. Их яркие вспышки освещали картину разбушевавшейся стихии. Все слилось в едином звуке. Казалось, весь мир сошел с ума и день поменялся с ночью местами.
…Дождь еще продолжал барабанить по стеклу, но все слабее и покойней. В последний раз сверкнула молния. Гроза закончилась так же неожиданно и быстро, как и началась…