Было около двенадцати. Солнце стояло высоко над горизонтом. День обещал быть теплым. Слабые порывы ветра лениво клонили к земле желтеющую траву, беспорядочно заполонившую аллеи заброшенного сада. Деревья тихо перешептывались между собой, грустно шелестя засыхающими листьями.

За врачом послали уже больше часа назад. Время тянулось медленно, и день начинал казаться бесконечным.

Старый граф дремал после приступа, нервно ворочаясь и вздрагивая во сне. Наденька не отходила от него ни на шаг. Она прижала его старческую жесткую ладонь к своей щеке, поглаживая крючковатые жилистые пальцы, и не сводила с него глаз, ловя каждое движение, каждый вздох.

Николай Федорович стоял у окна, рассеянно глядя на дорогу, погруженный в собственные мысли. Наденька проявила благоразумие, позволив ему остаться до пробуждения старого графа. Оба решили, что присутствие сына благотворно скажется на его самочувствии.

Шувалова охватило странное чувство, будто бы он уже видел эту картину раньше: прекрасное печальное лицо дочери, оплакивающей любимого отца. Из-за мрачного предчувствия ему стало не по себе.

Он подумал о сестре. Теперь у него была возможность оценить те метаморфозы, которые произошли с молодой графиней за время его отсутствия. Несмотря на старомодный наряд и бледный вид, Наденька казалась ему красивой. Она вовсе не была одной из тех хорошеньких барышень, чью прелесть составляет их молодость; ей была присуща классическая красота древнегреческих богинь с их идеальными пропорциями и врожденной грацией.

Правильный, чуть вздернутый нос, широкая четкая полоска чувственных губ… Светло-русые вьющиеся локоны, затянутые в тугую прическу, лебединая шея, покатые плечи… Тонкие длинные пальцы графини, которые теперь гладили отца, так ясно напомнили Шувалову нежные руки матери.

В ней не было уже девической робости и смущения. Надменно вздернутая головка, несколько отчужденный взгляд… Казалось, графиня прожила не один десяток лет и успела разочароваться во всем… Как и он сам. А глаза… Несмотря на все достоинства графини, наибольшее впечатление производили удивительной глубины глаза – большие, темно-серые, чрезвычайно выразительные, смотрящие свысока. Казалось, что взгляд проникал в самую душу. Если Наденька теперь кажется ему красивой, то в дорогих нарядах она будет просто неотразима.

– Зачем вы приехали? – внезапно спросила она почти шепотом. В ее голосе больше не было ни злобы, ни презрения. В нем слышалась горечь. Шувалов чуть заметно вздрогнул. Она поняла, что отвлекла его от каких-то мыслей, очевидно касающихся ее самой, и почувствовала смущение.

– Неужели вы не хотите ничего изменить в наших отношениях? – Шувалов ответил сестре вопросом на вопрос. – Хотя бы ради отца? Ведь ему не так много осталось, – чуть слышно добавил он.

– Молчите! – цыкнула на него графиня. – Как вы можете?.. – ее глаза мгновенно покраснели и увлажнились.

– Но ведь таково положение вещей… – попытался возразить Шувалов. Сестра, однако, посмотрела на него с таким презрением, что он тут же умолк. – Врача все нет! – вздохнул Николай Федорович после небольшой паузы. Казалось, Наденька вовсе не услышала этого.

– Вы не приехали даже на похороны матушки, – вдруг сказала она. Ее голос дрожал от обиды и негодования.

– Она умерла, – отвечал он. – Ее не вернуть. Что бы изменил мой приезд? А вы знаете, что нежных отношений между нами никогда не было. Я был нелюбимым ребенком.

– Но она была вашей матерью! – возмущенно заметила графиня. – Вы так и не смогли простить Алексея?

– Я никогда не скрывал своих чувств, – усмехнулся Николай Федорович. – Более того, они были взаимны.

– Нет, – покачала головой Наденька. – Алексей любил вас!

– Любил? – усмехнулся Шувалов. – Алексей любил только свои идеалы, а до людей ему дела не было. За эти свои идеалы он пошел на смерть. Впрочем, каждый волен выбирать свой путь…

– Может, он и был идеалистом, – пылко возразила ему сестра. – Но вот мизантропом – никогда!

– Лучше быть мизантропом, чем предателем! – не выдержал Шувалов. – Из-за него умерла мама и отец уже никогда не оправится, из-за него мы пошли по миру! Однако при этом продолжаем боготворить его, будто он агнец Божий. В этом доме я всегда был Каином. Только вот я никак не возьму в толк, отчего. Послушайте, Nadine, – Николай Федорович приблизился к сестре. – Я понимаю, что в этом доме я нежеланный гость…

– Но это и ваш дом, – возразила ему графиня, отступая.

– Безусловно, у вас есть масса причин меня ненавидеть, – продолжал он, пристально глядя ей прямо в глаза. – Но поймите: все это время я лишь хотел помочь. В конце концов, если быть откровенным, нам неоткуда ждать помощи. Мы должны держаться друг друга. Поверьте, я никогда не хотел, чтобы мы с вами стали врагами. Вы моя сестра, и я желаю вам только добра. Я хочу кое-что прояснить. Нам нужно поговорить.

– Хорошо, – согласилась графиня. – Вы правы. Но не сейчас. Давайте отложим разговор.

Николай Федорович чуть заметно кивнул и тихо вышел.