Сергей Александрович Строганов поднялся из-за стола и попросил тишины. Он подошел к окну и, распахнув его, сделал знак рукой. Неожиданно отовсюду послышались шум и треск взрывающегося фейерверка. На темном небе появились мириады искр, взмывающих в небо и освещающих лица восторженных гостей. Шумные залпы были сравнимы с тяжелой артиллерией.

– Adorable! Divin![25]

– Браво!!!

Сергей Александрович театрально поклонился гостям.

– А теперь прошу всех в сад, – широко улыбнувшись, проговорил он, довольный своей выдумкой. Мари вздрогнула.

Внезапно ее пронзила безумная по своей смелости и откровенности мысль: она признается Шувалову в своих чувствах, и больше не будет ни сомнений, ни колебаний! Именно сейчас – в этот час, в эту минуту! Собственная решимость поразила ее, она чувствовала в себе столько страсти, столько энергии, столько жизни.

Девушка оглянулась, ища взглядом Шувалова. Он был где-то там, далеко, в толпе. Пора, ей пора. Она не могла пошевелиться от сковавшего ее волнения и вдруг почувствовала себя потерянной среди всех этих ненужных людей. Как далека она была в этот момент от блеска и лоска приема! Почему она Строганова? Обернувшись, она поймала на себе взгляд Шувалова. Мари позвала его жестом, и через минуту граф был подле нее.

– Мне дурно, – чуть слышно прошептала графиня надломленным голосом. – Кажется, я переволновалась из-за приема и теперь нуждаюсь в глотке свежего воздуха. – Она слабо улыбнулась. – Вы ведь составите мне компанию?

Мари и в самом деле чувствовала дурноту при мысли о предстоящем признании. От волнения она еле держалась на ногах. Прохладный ветерок обдал свежестью ее разгоряченное лицо. Она глубоко вздохнула, жадно глотая воздух.

– Мне стоило бы позвать кого-нибудь, – предложил Шувалов, продолжая держать Мари за ледяные руки.

– Нет, нет. – Девушка слабо улыбнулась, отрицательно покачав головой. – В доме слишком душно, и я почувствовала слабость. К тому же я не хочу беспокоить papa из-за пустяка. Мне уже лучше.

Мари обвела сад мутным взглядом.

– Да, да… мне уже лучше, – повторила она. Ей показалось, что последняя минута прошла как будто в забытьи. – Давайте немного пройдемся… Вон до той беседки.

На фоне темнеющего неба белое пятно ротонды было хорошо заметно. Беседка располагалась возле маленького заросшего пруда, к которому вела узкая тропинка, усаженная кустами зацветающей сирени. Вечер благоухал весенними ароматами распускающихся тюльпанов, нарциссов и гиацинтов.

Мари оставалась равнодушной к прелестям весны. Ее напряжение и беспокойство невольно передалось Шувалову. Он чувствовал смятение девушки, видел ее озабоченное тревожное лицо, и на сердце становилось тяжело от нехорошего предчувствия.

Они шли молча, словно по негласной договоренности. Мари прижалась к графу плечом, словно ища в нем опоры и поддержки. Она с силой сжимала его руку, забывшись. Строгая и сосредоточенная, грустная и серьезная, Мари теперь казалась Шувалову совсем взрослой молодой женщиной.

Наконец они добрались до беседки, и девушка подняла голову, очнувшись от своих дум и отпустив его руку. Они спустились вниз по скользким, покрытым мхом ступенькам. Граф что-то спросил у нее, но она не ответила. Мари прислушалась. На болоте кричали лягушки, где-то вдалеке пела иволга, ветер шумно трепал листву плакучих ив, и казалось, что деревья о чем-то шепчутся между собой. Все эти голоса природы мешали ей. Раньше она восхищалась ими, но теперь они неприятно отзывались в ушах, навязывая свою беспорядочную музыку. От воды веяло холодом. Графиня сжалась от неожиданно налетевшего ветра.

– Мы, кажется, пришли, – тихо проговорил Николай Федорович. – Может, нам стоит повернуть обратно?

Мари подняла на него свои синие глаза, полные отчаянной решимости.

– Еще немного, – чуть слышно пролепетала она тоненьким голоском. – Давайте немного передохнем. Вот здесь.

Они вошли в беседку. Внутри было совсем темно. Пахло сырой древесиной. Они присели на холодную мраморную скамью.

– Мари, вы уверены, что с вами все в порядке? – Николай Федорович продолжал опекать свою спутницу.

Мари не отвечала, снова погрузившись в водоворот собственных чувств.

– Что-то с Сергеем Александровичем? – Шувалов с тревогой в голосе продолжал расспросы.

– Я люблю вас, – кротко проговорила она, бессмысленно уставившись в темноту ночи.

Графиня резко подняла голову, пытаясь разглядеть выражение глаз Шувалова. Все внутри нее дрожало. Мари чувствовала ровное дыхание графа. Может быть, он не слышал?

– Вы слышали? – спросила она. – Я люблю вас.

Шувалов взял руки Мари в свои ладони, поцеловал их, потом прижал к груди.

– Я тоже вас люблю, – спокойно проговорил он, будто сказанное им было в порядке вещей. – Но что же все-таки случилось?

– Разве вы не видите? Разве не понимаете? – сквозь рыдания шептала она, вздрагивая всем телом. – О, как вы слепы!

Слезы брызнули из глаз Мари. Шувалов был так близко и так далеко.

– Я никогда не смогу составить ваше счастье, Мари, – глухо отозвался он. – Это значило бы предать вас и вашего отца. Ваша семья слишком много значит для меня. Я не могу пойти на это. Я не смогу сделать вас счастливой. Простите меня!

Мари больше не могла сдерживать свои чувства и хотела выплеснуть с ними все, что причиняло ей такую дикую боль. Может быть, после этого ей станет хотя бы немного легче. Она теперь в маленькой беседке, в объятиях любимого человека оплакивает свою загубленную любовь, свои разбитые мечты.

На лице графа Строганова, наблюдавшего издали, отразилось удивление, смешанное с беспокойством. Значит, у них все решено. Но почему же тогда плачет его дочь? Может быть, это слезы счастья…

Сердце отца заныло, точно перед грозой. И вдруг небо осветила вспышка. Сергей Александрович подумал сначала, что это был залп фейерверка, но вскоре услышал раскат грома и понял, что на усадьбу надвигается гроза.

Граф отвернулся от беседки и поспешил в дом.