Расположившись в глубоком старом кресле, княгиня Надежда Федоровна Лопухова сидела в душной комнате с зашторенными окнами. Глаза ее были закрыты, и казалось, она крепко спит. Но вот раздался шум снаружи, и княгиня вздрогнула. Во всем ее облике – в строгом выражении лица, в резких нервных движениях, выдающих крайнее напряжение, – не осталось ничего от прежней Наденьки. Казалось, она постарела на много лет. Княгиня была одета в атласное платье черного цвета, ее волосы были стянуты в тугой узел и перевязаны черной лентой. Никаких украшений: на груди лишь золотой крестик, на безымянном пальце правой руки – след от обручального кольца.

Княгиня покинула Петербург тайно, в спешке. Никого не оповестив о своем отъезде, она разорвала все отношения со своими старыми знакомыми и больше не хотела с ними общаться. Она желала начать новую жизнь в городе, где никто о ней не знал. Но ее отрешенность от мира и затворничество настораживали.

За все время, проведенное в Москве (княгиня жила здесь уже более месяца), она ни разу не получила вестей от мужа. Она не знала, что с ним, ненавидит ли он ее, презирает ли. Так же, как раньше в Петербурге она хотела ехать в Москву, теперь в Москве она мечтала о Рощино. Весь мир был чужд ей. Она думала о том, что Сашеньке вскоре предстоит поступать в гимназию, и она не имеет права лишать сына общения, достатка, имени. Но она не знала, как ей быть. Рано или поздно ей придется вернуться в Петербург.

Уехала из Петербурга, скоро покинет Москву… Будто бежит от кого-то. Но от себя скрыться невозможно. Целыми днями напролет княгиня сидела одна в душной комнате, перестав чувствовать, перестав жить. Она дышала, потому что привыкла, и принимала пищу, потому что привыкла. Чувства притупились. Она подурнела, стала ворчливой. Но иногда бывали дни, когда что-то просыпалось в ее душе, она смеялась и плакала без причины, мечтала о будущей жизни в Рощино. Однако такие моменты быстро проходили, сменяясь еще большей апатией. Это было самое тяжелое время в ее жизни: безысходность душила ее, презрение к себе отравляло душу.

Княгиня снимала комнаты на Большой Екатерининской улице недалеко от Цветного бульвара. Окна дома выходили на зеленый сквер, а вдали виднелись золотые купола монастыря; перезвон колоколов воскрешал в ее памяти воспоминания о родительском доме.

Надежда Федоровна иногда нанимала извозчика и вместе с сыном отправлялась гулять по старой Москве. Она особенно любила Замоскворечье с его извилистыми переулками, деревянными двухэтажными особнячками с резными наличниками на окнах. Ей нравилась провинциальная суетливость москвичей, их простота и открытость, даже некоторая наивность в сравнении со сложным миром петербуржцев, в котором она задыхалась. Москва была ближе ее сердцу. Может быть, она заблуждалась, и дело было вовсе не в городе – она не знала наверняка.

В Москве она стала ходить в церковь.

Семья Шуваловых никогда не отличалась религиозностью, ее брат Алексей был атеистом. В детстве она ходила в церковь с каким-то тягостным чувством в предвкушении долгой утомительной службы; она не понимала того упоения, с которым люди молились в храме, а потом говорили об испытанном ими блаженстве очищения. Все это она считала вздором и самовнушением.

Теперь многое изменилось. Надежда Федоровна испытывала потребность в вере. Душа ее металась, не находя покоя. Однажды, придя в храм, княгиня почувствовала ни с чем не сравнимое ощущение мира с собой. На мгновение она забыла о своих грехах, словно благодать снизошла на нее. Благоговейный трепет, блаженство охватили ее, когда она стояла перед иконой Божьей Матери и самозабвенно, с упоением молилась. В эти минуты она была счастлива и чувствовала себя прощенной. Однако, как только она выходила за церковные ворота, покой и благодать покидали ее, и все возвращалось на круги своя.

В Москве Надежда Федоровна полностью изменила своим привычкам. Первое время старые знакомые, бывшие проездом в Москве, наносили ей визиты вежливости, однако княгиня не желала никого видеть и часто сказывалась больной. Она хотела, чтобы о ней все позабыли. Однако вскоре встреча с прошлым заставила ее задуматься над тем новым образом жизни, который она стала вести в Москве.

Петр Аркадьевич Чевакинский, хороший знакомый Лопуховых и давний друг княгини, будучи проездом в Москве, навестил Надежду Федоровну в ее новом пристанище.

Он был крайне удручен, увидев скромное жилище княгини, которое не шло ни в какое сравнение с роскошным петербургским особняком Лопуховых. Он был не менее встревожен, заметив перемену, произошедшую с ней самой. За столь короткий срок эта красивая, блистательная, очаровательная женщина превратилась в собственную тень.

Чевакинскому самому на миг показалось, что прошло очень много лет после их последней встречи. Перед ним предстала уставшая, измученная невзгодами женщина, потерявшая всякий интерес к жизни.

Сначала Надежда Федоровна почувствовала страх перед прошлым. Раньше она думала, что порвала с ним навсегда, но оказалось, что это было совсем не так. Она быстро пришла в себя, и страх на ее лице уступил место апатии.

– Вы, я вижу, совсем другое ожидали увидеть здесь, – с горечью усмехнулась она.

Чевакинский смолчал.

В последнее время Надежда Федоровна много времени посвящала чаепитиям, куда она приглашала хозяйку комнат, в которых остановилась, – женщину добрую, чувствительную и нелюбопытную.

Небольшая гостиная выходила окнами во внутренний дворик, где тихо шелестели кроны тополей. Большую часть комнаты занимал круглый стол, покрытый желтой атласной скатертью с бахромой; на столе закипал самовар, стояли чашки с блюдцами, вазочки с вареньем, лежали баранки и плюшки – все это как нельзя лучше дополняло атмосферу московской гостиной.

Около старинного дивана, обитого темно-зеленым шелком, монотонно и громко тикали большие напольные часы, отбивая каждые пятнадцать минут. То была маленькая уютная московская квартирка, которая, однако, по размерам и богатству не шла ни в какое сравнение с особняком Лопуховых в Петербурге.

– Dites que nous donne du thé[22], – княгиня давно не говорила по-французски. С некоторых пор она решила изъясняться только на русском, даже несмотря на то, что ее горничная была француженкой. Однако теперь в ней проснулись воспоминания о былой жизни, и она не заметила, как изменила своим привычкам.

– Какими судьбами вы в Москве и, главное, как вы нашли нас? – спрашивала Надежда Федоровна, разливая чай.

– Все очень просто, – улыбнулся граф. – В Москву я приехал по делам. Знаете ли, хочу приобрести несколько домов на окраинах города. Недвижимость нынче дорожает, да и сама древняя столица потихоньку расширяется. Глядишь, через несколько десятков лет глухие поселки станут центральными проспектами. Не смейтесь, это вполне вероятно. Многие теперь поступают так – скупают у разорившихся помещиков их земли, а там… Вот, например, Красноречинские… люди бедные, разорившиеся. А что вы думаете! Англичане обнаружили на их землях белую глину, и теперь эти самые бедные живут припеваючи. Ну а то, как я нашел вас, случайность. Мой хороший знакомый – ваш сосед. Вот так.

– Да, замечательное совпадение, – согласилась Надежда Федоровна.

– Княгиня, – угрюмо проговорил Чевакинский после небольшой паузы. – Простите мне мою нескромность и, может быть, дерзость, но я до сих пор считал себя вашим другом. – Петр Аркадьевич не терпел предисловий, и она любила в нем это свойство. – Вы позволите мне сказать вам то, что я хочу сказать? Знаете ли, весь Петербург в последнее время только и обсуждает ваш внезапный отъезд, похожий на побег. Простите, если я слишком резко выразился, но другого слова для этого я найти не смог. Тем более я знаю вас как женщину здравомыслящую и хладнокровную. Вы не способны на безрассудный поступок, и вы всегда знаете, что делаете. Я не вправе требовать объяснений и никогда не посмел бы их просить. Но поймите, что так нельзя, княгиня! Ваши необдуманные действия могут повлечь за собой нежелательные и неприятные последствия. Своим внезапным отъездом вы не просто бросаете вызов людям, окружающим вас. Вы бросаете вызов обществу. Да, да! На вас лежит огромная ответственность. Вы ставите под удар честь вашей семьи! Такое могла бы позволить себе мещанка, но не княгиня! Ваш муж – человек очень уважаемый в Петербурге. И такое положение вещей просто недопустимо. Милые бранятся – только тешатся. Но семейная ссора не должна становиться достоянием общественности. Бога ради, не подумайте, что я пользуюсь положением вашего друга. Я лишь советую, я прошу, умоляю! Вернитесь… Ради Антона Ильича, ради сына, наконец. Вы совершите ошибку, если не послушаетесь меня. Вы – княгиня Лопухова, вы не можете, не имеете права поступать так, как вам хочется. Есть ведь определенные правила… Но кто я такой, чтобы говорить вам о них… Я давно знаю вас, вы прекрасная женщина, я глубоко уважаю вас и восхищаюсь вами, я искренне желаю вам счастья. Послушайтесь меня, Надежда Федоровна!

Все время их односторонней беседы княгиня хранила молчание. Она внимательно слушала Чевакинского, хотя наперед знала то, что он скажет.

– Милый граф, – отвечала она с расстановкой. – Я благодарю вас за ваши слова, за заботу обо мне. Я очень рада, что такой человек, как вы, является моим другом. Я была не права, когда считала, что, покидая Петербург, мне нечего терять. Но поверьте, что мой поступок не безрассуден, как вы говорите. Я не изменила своим правилам. – Княгиня усмехнулась. – Причины, побудившие меня покинуть столицу, имеют под собой почву. Это не просто ссора. Вы мой близкий друг, и я могу открыться вам.

Она тяжело вздохнула и после небольшой паузы продолжила:

– Мы, наверное, скоро разведемся с Антоном Ильичом.

Чевакинский резко поднялся из-за стола и с ужасом посмотрел на княгиню.

Надежда Федоровна не двигалась, опустив глаза. Граф нервно прошелся по комнате, заложив руки за спину, и несколько раз испытующе посмотрел на нее.

– Но это невозможно, немыслимо! – воскликнул наконец он, снова сев. – Вы… – и вдруг разводиться! Ссора – это еще не повод расстаться. Сейчас вами движет обида, но пройдет некоторое время, и все забудется.

– Это не просто ссора, – возразила княгиня, покачав головой.

– Nadine, выслушайте меня, – Чевакинский снова подсел к княгине, накрыв ее ледяные руки своей широкой теплой ладонью. – Между супругами может произойти всякое. Вы не первая и не последняя женщина, оказавшаяся в подобной эм-м… ситуации.

Надежда Федоровна густо покраснела. В этот момент она готова была отдать все что угодно, чтобы прекратить этот тягостный разговор.

– Я не желаю ничего знать и не верю слухам. Однако есть другие…

– Петр Аркадьевич, прошу вас! – воскликнула княгиня в смятении, ломая руки.

– Есть другие. – Чевакинский был неумолим. – Они не пожалеют ни вас, ни Антона Ильича, ни тем более вашего сына.

– Что вы такое говорите?! Что такое они? Какое влияние они имеют на меня, на мою семью? Они считают, что могут кого угодно подчинить своей воле? – глаза княгини пылали гневом.

– Разве это уже не произошло с вами? – Чевакинский искоса посмотрел на княгиню. Лопухова бросила на него испуганный взгляд. – Разве вы уже не поддались влиянию общества, толпы, которую вы так ненавидите? А теперь бежите от нее.

Княгиня встала из-за стола и подошла к окну. На минуту в гостиной воцарилось молчание. Чевакинский не шевелился, уставившись в пол. Надежда Федоровна тяжело дышала, плечи ее время от времени вздрагивали. Потом, словно очнувшись от секундного помутнения, она повернулась к графу и подняла на него глаза. Ресницы ее дрогнули, и по бледной щеке скатилась непрошеная слеза.

– Петр, что мне делать? – она закрыла лицо руками. – Я совсем одна…

Слезы молодой женщины, ее беззащитность тронули графа. В этот момент княгиня была прекрасна, в ней совсем не было прежнего блеска светской красавицы. Ее красота теперь была кротка и добродетельна.

– Милая моя, что вы? – мягко возразил ей Чевакинский. – У вас есть сын, друзья, муж, наконец.

Княгиня обреченно покачала головой.

– Никто не может мне помочь!

– Никто не сможет помочь вам, княгиня, – согласился Чевакинский, – если вы сами не позволите оказать вам помощь.

– Никто не в силах мне помочь! – все так же безнадежно повторила Надежда Федоровна.

– Но к чему это упрямство? – недоумевал Чевакинский. – Княгиня, расскажите мне все. Даже если я не смогу помочь вам, по крайней мере, вы облегчите душу.

Надежда Федоровна улыбнулась ему полубезумной улыбкой и расцеловала его в обе щеки.

– Петр Аркадьевич, вы знаете, у меня никогда не было близких подруг. Мне не с кем было делиться сердечными тайнами. Люди, окружавшие меня, были слепы и глухи к моим бедам и тревогам. Им бы я никогда не открыла свою душу. Даже мой муж… – она осеклась. – Лишь вы единственный человек, которому не безразлична моя судьба, который искренне хочет помочь мне. Не знаю, чем я заслужила счастье иметь такого друга, как вы. Большинство мужчин, сближавшихся со мной, имели единственную цель – сделать меня своей любовницей. Одному это удалось. Теперь мой муж знает об этом. Я сама рассказала ему обо всем. Однако есть еще более страшная правда. Правда, за которую нельзя простить. Это все.

Княгиня говорила на одном дыхании, а когда дыхание кончилось, она словно уменьшилась в размерах.

Чевакинский был оглушен. Конечно, он знал о ее связи с Воронихиным. Однако чтобы вот так… – это просто не укладывалось в его голове. Это было немыслимо.

Он молчал.

Наконец он заговорил. Чевакинский не узнал собственного голоса – настолько глухо и отчужденно он звучал:

– Вы должны вернуться к мужу.

– Он не простит меня, – так же глухо отвечала княгиня, раздавленная тяжестью воспоминаний.

– Вернуться к мужу для вас – единственная надежда все спасти. – Чевакинский направился к выходу.