В Петербург пришла весна.
Она ворвалась в Северную столицу порывом теплого ветра, разогнав стальные тучи, сковавшие зимнее петербургское небо свинцовой броней. После стольких дней заточения лазурь блистала во всем великолепии. От непривычно ярких красок слепило глаза.
Из большого трехэтажного особняка, расположенного на Садовой улице, вышла молодая женщина. Она носила дорогие меха, большая широкополая шляпа с густой вуалью скрывала ее красивое холеное лицо. Отдав последние распоряжения дворецкому, который услужливо склонился перед ней, она по-хозяйски оглянулась на огромный особняк – один из лучших образчиков северного барокко.
Дама не сразу заметила экипаж, поджидавший ее возле парадных ворот, и почувствовала знакомое волнение. Не отрывая взгляда от двуколки, она подняла воротник собольей шубы и, опустив на лицо еще один слой вуали, направилась к экипажу.
– Аптекарский остров, – чуть слышно, но жестко бросила она извозчику. Привыкшая отдавать распоряжения, она ждала беспрекословного подчинения.
Весна одарила город теплом лишь на мгновение. К полудню серые тучи снова заволокли небо, комьями повалил мокрый липкий снег, который смешивался с землей и грязью. Ледяной ветер пронизывал до костей.
Женщина выглянула из экипажа. Первое, что бросилось ей в глаза, – это нищие, заполнившие город, толпящиеся в подворотнях, просящие милостыню на папертях и у бакалейных лавок. Убогие, блаженные, калеки, бесчисленные беспризорники в рваных тулупах, повязанные поверх серыми шерстяными платками, семенящие за экипажами и выпрашивающие копейку на пропитание. Но эти несчастные вызывали у нее лишь отвращение и брезгливость. Сострадание было ей больше не знакомо.
Дама велела извозчику править быстрее. Экипаж выехал на Невский проспект, влившись в оживленный поток, где, несмотря на ненастную погоду, бурлила и кипела жизнь. Сотни пролеток сновали взад и вперед, щедро разбрызгивая грязь; извозчики последними словами ругали погоду – за ее непостоянство, лошадей – за их медлительность, собратьев по ремеслу – за нерасторопность, пассажиров – за скупость. Прохожие сторонились гулких и грязных больших улиц. Женщины подбирали свои длинные юбки, спеша укрыться от ветра и стужи в галантерейных лавках.
Наконец экипаж отделился от десятка других и свернул на набережную. Воды Невы были скованы льдом. Еще немного, и она освободится от постылого гнета, сбросив ледяной панцирь и далеко унося обломки своей темницы. Но пока величественная река мирно дремала, и никто не мог нарушить ее покой. На другом берегу Невы виднелось здание Двенадцати коллегий, а чуть дальше красовались Ростральные колонны. На Заячьем острове в небо вонзился сверкающий шпиль Петропавловской крепости.
Роскошные дворцы Петербурга торжественно возвышались над гранитными берегами Невы во всем своем блеске и величии. Замысловатая лепнина пышного барокко и витиеватого рококо украшала фасады дворцов золочеными раковинами, фигурками пухленьких амуров и обнаженных нимф. Силачи-атланты поддерживали тяжеловесные фронтоны, на которых искусные мастера изобразили пиры и ристалища олимпийских богов.
Наконец экипаж достиг Аптекарского острова и остановился около небольшого двухэтажного дома, такого же серого и неприметного, как и другие доходные дома этого квартала. Вход в это странное жилище был скрыт от посторонних глаз.
Женщина торопливо вышла из экипажа, поспешно бросив извозчику несколько монет.
Старая дверь со скрипом поддалась, и она очутилась в пыльном полутемном коридоре, заставленном старой мебелью. Здесь совсем не было света – ни окна, ни лампы. Ей пришлось пробираться вперед на ощупь, но она хорошо знала дорогу.
Оказавшись в просторной комнате, со всех сторон залитой светом, она поспешила зашторить окна: ей хотелось покоя и отдохновения.
Она обошла комнаты, которые снимала, тщательно осматривая предметы меблировки, доставшиеся ей во временное владение. Большой круглый стол, накрытый ажурной скатертью, в нескольких местах был запачкан воском от свечей. Старый потрепанный диван с парой кресел, большие часы с маятником, сервант из карельской березы, книжный шкаф со множеством фолиантов, которые давно никто не открывал. Рядом была спальня…
Жар от русской печки, украшенной изразцами, побеждал петербургский холод. Женщина сняла лайковые перчатки и протянула озябшие руки к теплому очагу. На безымянном пальце тускло блеснуло обручальное кольцо. Она немного согрелась и попыталась унять внутреннюю дрожь.
Снова скрипнула входная дверь, в прихожей послышался шум шагов.
– Ах, наконец-то! – вздохнула она с облегчением.
Мужчина стремительно приблизился к ней и откинул с лица густую вуаль. Большие темно-серые глаза показались ему холодными и отчужденными. Он обнял ее, целуя холодные пальцы рук, но вдруг почувствовал, что она отстранилась.
– Вы замерзли! – прошептал он ей над самым ухом.
– Андрей! – она резко отдернула свои руки и отвернулась от него.
Он снова подошел к ней и, крепко сжав плечи, начал целовать ее длинную белоснежную шею.
– Нам нужно остановиться, слышите? – тихо, с мольбой в голосе проговорила княгиня Надежда Федоровна Лопухова.
– Ну что ж, если вы действительно этого хотите, – холодно отвечал граф, отстраняясь. – Но я слишком хорошо знаю вас, княгиня. Ради чего вы хотите все бросить? Ради унылой безрадостной жизни с человеком, который даже недостоин вас? Что ж, вы вольны в своем выборе.
– Замолчите! – резко оборвала его княгиня.
– Это ваши собственные слова, – неумолимо продолжал Воронихин. – А я… – Он прижал ее к себе так сильно, что ей показалось, что она вот-вот задохнется. Она так любила его сильные объятия. – Я могу дать тебе то, на что он оказался не способен. Я люблю тебя. И мне плевать на все, что может разделить нас.
Воронихин все говорил и говорил, продолжая ласкать ее. Она уже ничего не слышала и никого не хотела знать, кроме него…
На улице опять пошел снег. Крупные хлопья летели, медленно кружась в дрожащем морозном воздухе, неторопливо ложась на землю.
Надежда Федоровна Лопухова стояла около окна в тоненькой сорочке, скрестив руки на груди, вся сжавшись от внезапно нахлынувших чувств.
Там, снаружи, все было так чуждо ей. В душе была необъяснимая тоска и пустота.
– Все равно это не может длиться вечно, – проговорила она, тяжело вздыхая.
– Столько, сколько мы пожелаем, – возразил ей граф откуда-то издалека.
– А мой муж… а ваша жена? – княгиня покачала головой.
– Раньше это вас так не заботило, – раздраженно отвечал Воронихин. – Да забудьте вы о них! Пошлите все к черту!
– Я слишком долго и слишком безрассудно делала это, – Надежда Федоровна покачала головой. – И боюсь, что буду за это наказана. Нам пора остановиться, пока не поздно.
– Вы сегодня не в духе, – уже более мягко проговорил Воронихин. Он пожалел о своих резких словах, но колебания любимой женщины были для него невыносимы.
Княгиня усмехнулась своим тяжелым мыслям.
– Кто бы мог подумать… могла ли я когда-нибудь предположить, что буду вот так тайком встречаться с вами? Как же это вульгарно, пошло!
Воронихин привлек ее к себе, прижавшись щекой к шелковистым кудрям.
– Оставь это, – его голос всегда завораживал ее. – Это все погода. Она заставляет нас впадать в меланхолию, из-за нее мы становимся ипохондриками. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Ты не виновата в том, что твой брак не удался. Ты молода, красива, богата. Ради чего ты должна лишать себя счастья любить и быть любимой, возможности наслаждаться жизнью? Ради пресловутого долга?
– Ах, Андрей! – княгиня тяжело вздохнула, согреваясь в его объятиях. – Если бы это была единственная правда. Если бы я могла относиться к жизни так же легко… Но тебе не понять меня. Я не могу смотреть мужу в глаза. Каждый день, каждую секунду я обманываю его, а он не переживет моего предательства. Это настоящая пытка!
– Он просто не любит тебя! – вскричал Воронихин. – Какой смысл мужчине избегать любимую женщину, быть постоянно вдали от нее?
Княгиня сокрушенно покачала головой.
– Если бы все было так очевидно, как ты говоришь, – глухо отвечала она. – Но любить – не значит только ласкать. В его любви столько покровительства, столько заботы.
– Так ты думаешь, что он таким образом проявляет заботу?! – саркастически усмехнулся Воронихин. – Да его единственная забота – набить себе карман! Он купец, мещанин!
– Не надо, прошу тебя, – лицо княгини исказилось от боли.
Воронихин вдруг резко схватил княгиню за руки.
– Знаете, Надежда Федоровна, если вы приехали сюда, чтобы говорить о своем муже, то я вам не лучшая компания. Я не священник, чтобы слушать чужие исповеди. Я человек, который любит вас. Я вижу, вам нравится причинять мне боль. – Княгиня тщетно пыталась скрыть улыбку. Ей было приятно слышать такие слова.
– Хорошо, я обещаю, что мы больше никогда не будем говорить о моем муже, – прошептала княгиня Лопухова, безвольно отдаваясь в объятия любовника.