Несмотря на поздний час, на улицах Северной столицы было довольно светло, на небе одна за другой появлялись звезды.

Экипаж ехал все время прямо, вдоль по Садовой улице. Слева тянулась стройная галерея Гостиного Двора. Наконец они свернули, выехав на главную магистраль Петербурга – Невский проспект. Вскоре экипаж миновал Литейный, и они остановились возле роскошного дворца в стиле барокко. Особняк с высокими колоннами и пышной лепниной над окнами был выкрашен в кричащий изумрудный цвет. Около парадного подъезда, выстроившись в ряд, стояло множество экипажей.

Наденьке с трудом удавалось побороть охватившее ее волнение. Сейчас ожидание было худшим из зол. Голова шла кругом, графиня с трудом переводила дух. Но вот, наконец, очередь дошла до них, и Шуваловы торжественно и с достоинством ступили на землю. Николай Федорович взглянул на часы. Было почти десять.

– Все уже, наверное, собрались, – сказал он сестре.

Граф Шувалов вошел в особняк Рождественских под руку с сестрой. Наденька невольно зажмурилась от яркого света, ударившего ей в глаза. У порога их встретил лакей огромных размеров, с седыми бакенбардами. С высоты своего роста он смотрел на гостей довольно безразлично.

В передней их немедленно окружили слуги, подобострастно улыбаясь новоприбывшим гостям.

Графиня придирчиво осмотрела себя в зеркале с богато украшенной позолоченной рамой. Никогда в жизни она еще не была так хороша, как теперь. Она подняла свою изящную головку и победоносно улыбнулась собственному отражению. На шее сверкало ожерелье, ослепляя своим поддельным блеском. Наденька прикоснулась к нему, но тут же отдернула руку, словно украшение обожгло ее.

Шувалов подошел к сестре и, дотронувшись до ледяных пальцев, поцеловал.

– Пора? – спросила она еле слышно.

– Пойдемте, моя дорогая, – ответил граф. – Ваш выход!

Наденька с силой сжала руку брата, выдавая охватившее ее волнение. Они вошли в ярко освещенную залу с роскошной мебелью. На потолке в центре плафона висела огромная многоярусная люстра из голубого венецианского стекла.

Не отрываясь от разглядывания убранства залы, словно во сне, она услышала:

– Граф Николай Федорович Шувалов с сестрой графиней Надеждой Федоровной Шуваловой!

И хотя музыка продолжала играть, в толпе приглашенных, словно легкая рябь по морю, пронесся легкий, едва уловимый шепот.

Наденька огляделась, пытаясь привыкнуть к тому многообразию, от которого шла кругом голова. В этот вечер гостей в особняке было особенно много. Графине ни разу не приходилось присутствовать на столь шикарных приемах. Ей казалось, что она вот-вот утонет в людском море. На некоторое время всеобщее внимание было приковано к ней, и графиня чувствовала на себе оценивающие взгляды. Дамы в платьях с глубоким декольте обмахивались веерами, притворно ей улыбаясь, мужчины смотрели на нее с нескрываемым любопытством.

Внезапно графиню охватила радость и еле уловимое предчувствие счастья. Наденька расцвела от улыбки. Толпа на миг расступилась, и она увидела приближающегося к ним седовласого мужчину в генеральском мундире с золотыми эполетами. На груди генерала сияли многочисленные награды. Его глаза лукаво блестели то ли от удовольствия, то ли от вина. Он расцеловал графа в обе щеки и низко склонился над ручкой графини.

– А мы уж и не чаяли увидеть вас в нашем скромном жилище, – генерал Рождественский находился в замечательном расположении духа.

– Что вы, Михаил Яковлевич! – Николай Федорович поддержал тон генерала. – Помилуйте, из Варшавы – и сразу к вам!

Рождественский перевел взгляд на графиню и воскликнул с наигранным негодованием:

– Граф, как вы посмели столь долгое время скрывать от нас такую красавицу? Я сильно обижен на вас! – Он снова припал к руке Наденьки с несвойственной ему ловкостью.

– Nadine только вернулась из Европы, – тихо отвечал Шувалов.

– Откуда, позвольте полюбопытствовать? – Рождественский не унимался.

– Я много путешествовала, – неуверенно отвечала Наденька.

– Ah! Une déesse! Une déesse[8]! – повторял старый генерал. На минуту замолчав, любуясь красотой графини, он утонул в ее прекрасных серых глазах.

– О, вы даже не представили нас, – укоризненно заметил он, словно очнувшись от сладкого забытья. – Теперь уж, позвольте, я сам исправлю эту недопустимую оплошность. Михаил Яковлевич Рождественский, – он почтительно склонил перед ней голову. – Хозяин этого дома. Отныне и во веки веков ваш преданный слуга и раб.

Наденька смущенно улыбнулась.

– Боюсь, моя супруга нуждается во мне, – проговорил он уже не так воодушевленно. – Я вынужден покинуть вас. Но прежде чем сделать это, я хочу взять с вас обещание, что первый танец вы подарите мне.

– С удовольствием, Михаил Яковлевич! – пообещала Наденька.

Графиня еще раз оглянулась, в то время как Николай Федорович склонился над ее ухом:

– Все оказалось не так страшно, не так ли?

– Вы правы, – кивнула Наденька в знак согласия. – Я чувствую себя намного лучше… и спокойнее, – после небольшой паузы добавила она.

– Теперь, я думаю, самое время познакомить вас с петербургским обществом, – проговорил Шувалов. – La crème de la véritable bonne société, la fine fleur de lessence intellectuelle de la société de Pétersbourg[9].

Граф повернул голову и указал взглядом на даму с пышными формами в бордовом платье, отделанном черными кружевами. Дама беспрерывно оглядывалась по сторонам, обмахивалась веером, словно ей и в самом деле было ужасно жарко.

– Анна Павловна Шерер нашего общества, – с усмешкой проговорил Шувалов. – Генеральша. …Тоже Анна, но только Анатольевна, супруга генерала Рождественского. Женщина неприятная во всех отношениях: честолюбива, чрезмерно болтлива – кстати, одна из самых известных сплетниц Петербурга. Завистлива. Правда, имеет связи, и с ней лучше ладить. Но вы не пытайтесь. Благосклонно она относится только к дурнушкам и старым девам. Страшно ревнива. Ревнует детей, друзей, в особенности мужа. И если принять во внимание тот факт, что старый генерал уже без ума от вас, то в ее лице вы найдете грозного врага.

Наденька усмехнулась, польщенная словами брата. Шуваловы прошли в глубь залы. К ним сразу же подошел человек огромных размеров в старомодном фраке, с лоснящимся лицом и густыми бакенбардами, напоминающими котлеты. Он страстно облобызал миниатюрную ручку графини, тиская ее в своих холеных ладонях.

– Charmante[10]! – воскликнул он, то бледнея, то краснея. – Très, très charmante[11]! Семен Васильевич Керчинский, – сам представился он. – Сражен наповал вашими глазами. Nikolya, я на тебя обижен, даже говорить с тобой противно! Почему я доселе не видел вашей прелестной сестры? Мы столько лет знаем друг друга, а, оказывается, все это время ты жестоко обманывал меня! Ah! Quel pied, mon cher, quel regard[12]! – прошептал он, склонившись над ухом графа так, чтобы Наденька не могла слышать его слов.

– Керчинский, vous étes un ours[13], – заметил Шувалов, прищуриваясь.

Николаю Федоровичу с трудом удалось избавиться от его назойливого общества.

– Весельчак, гуляка, – рассказывал он о Керчинском. – За три года, проведенных им в Петербурге, умудрился промотать треть отцовского состояния.

Наденька заметила двух женщин, ужасно похожих друг на друга, и спросила о них брата.

– Собольские, – неохотно отвечал Шувалов. – Мать – Катерина Михайловна, дочь – Таисия Николаевна. Довольно скучные и непривлекательные особы. Здесь только из-за Рождественской. Мать уж очень опасается, что дочь останется в старых девах, и хочет побыстрее выдать ее замуж. Та хоть и симпатична, но не выносит мужского пола.

– Лебедев к вашим услугам! – отчеканил офицер в форме, почтительно склонившись перед Наденькой. Он был хорош собою, имел военную выправку и пользовался большим успехом у женщин, как Наденька уже успела заметить. Молодой человек сразу же заинтересовался графиней и теперь с любопытством разглядывал ее. «Bien faite et la beauté du diable»[14], – решил он.

Наденька оглянулась и случайно зацепила взглядом совсем молоденькую девушку лет шестнадцати с большими темно-синими глазами. Она смотрела на графиню с детским любопытством. Неподалеку от этого прелестного дитя она заметила нескромную молодую особу, привлекающую всеобщее внимание своим громким смехом. Она сразу не понравилась графине. В ее красоте, в ее манерах было что-то отталкивающее. Жгучая прелесть незнакомки сразу же бросалась в глаза, и Наденька почувствовала легкие уколы ревности, какие бывают у женщин, когда они встречают соперниц.

Графиня удивлялась, как две девушки, столь сильно отличавшиеся друг от друга, были в то же время чем-то похожи. Наденька тщетно пыталась поймать еле уловимое сходство.

– Кто это? – спросила она брата.

– Графиня Марья Сергеевна Строганова, – охотно отвечал Николай. – Совсем еще ребенок. Но она по-своему прелестна, не правда ли? Отец в ней души не чает. Кстати, она одна из самых богатых невест Петербурга. Сергей Александрович Строганов – известный меценат. Вы, должно быть, слышали о нем? – Наденька кивнула. – Да и вообще Строгановы всегда были приближены к императорской фамилии. Не правда ли, забавно: прелестное дитя – и вдруг Строганова.

– А кто это рядом с ней? – спросила Nadine.

– Ильинская Екатерина Павловна, – отвечал Шувалов без особого интереса. – Дальняя родственница Марьи Сергеевны. Не имеет за душой ни гроша, а мнит о себе бог весть что.

Наденька усмехнулась.

– Она живет у Строгановых в качестве приживалки и вовсю пользуется расположением своего unclé[15], отца Мари.

Неожиданно заиграла музыка. Казалось, что звуки лились из самой глубины залы.

– Вальс! – Николай Федорович хотел отойти.

– Вы меня оставляете? – испуганно прошептала Наденька.

– Вы же, кажется, приглашены, – улыбнулся сестре Шувалов.

– Да, но…

Наденька попыталась возразить, но звук ее голоса утонул в шуме голосов жаждущих пригласить ее кавалеров. Вскоре в споры поклонников вмешался сам виновник торжества – старый генерал Рождественский. Он подхватил Наденьку за талию, и они легко закружились в танце. Графиня вдруг почувствовала себя абсолютно счастливой и свободной. Как же сильно она ошибалась, когда пыталась отказаться от всего этого! Она и представить себе не могла, что этот вечер окажется сказкой! Все ее колебания и сомнения казались теперь такими смешными. Как же можно сравнить старый полуразрушенный дом отца с этой роскошью! О, как она была глупа тогда! Ей было хорошо, как никогда в жизни.

«И чем я жертвую? – думала она, кружась по зале с очередным кавалером. – Глухой далекой деревней?»

Музыка кончалась и начиналась вновь. Оркестр играл вальс, польку, кадриль, а графиня все танцевала, кружась по зале в вихре окутавшей ее радости. Наденька имела большой успех, все хотели ее пригласить, и она не возражала. Танцуя, она устала. Но это была счастливая усталость. Еще никогда в жизни она не танцевала столько, как в тот вечер.

После очередного танца Наденька оглядела залу. Теперь здесь было столько знакомых лиц. У нее сильно кружилась голова. Вскоре толпа поклонников окружила ее, но она только виновато улыбалась им, не в состоянии сделать выбор. Тогда она закрыла глаза и наугад вытянула руку. Счастливчиком оказался мужчина средних лет с довольно скучной наружностью и невыразительным лицом. Однако что-то выделяло его из толпы: светло-серые глаза смотрели на нее с какой-то странной отчужденностью. Его лицо отчего-то казалось ей знакомым. Он плохо танцевал и был довольно рассеян.

– Я не привык к танцам, – со сдержанной улыбкой сказал он, извиняясь за свою неуклюжесть.

– А я, напротив, обожаю танцевать, – звонко рассмеялась Наденька.

– Раньше я не встречал вас в Петербурге, – продолжал он. – Но ваш брат много говорил о вас.

– О, вы знаете Николая?

– Да, конечно, – подтвердил ее партнер. Музыка кончилась. Наденька немного устала и теперь тяжело переводила дух. Новый кавалер предложил ей шампанского.

– Простите мне мою рассеянность. Я забыл представиться: Антон Ильич Лопухов, – он с почтением склонил голову.

Лопухов… Она уже где-то слышала это имя… Ах, да! Тогда, в доме брата…

– Я наслышана о вас, – Наденька пленительно улыбнулась.

– Надеюсь, только хорошее, – в свою очередь улыбнулся Лопухов. Он говорил с таким серьезным видом, что Наденьке вдруг захотелось рассмеяться. Этот Лопухов показался ей забавным. Через несколько минут графиня снова закружилась по зале и уже не вспоминала о странном человеке с холодными глазами.

Наконец, она отыскала брата взглядом. Он мило беседовал с той самой брюнеткой. Шувалов заметил сестру и направился к ней навстречу.

– Вы оставили меня совсем одну, – с наигранной досадой в голосе вздохнула графиня.

– Но вам, кажется, было совсем не до меня, – усмехнулся Николай Федорович.

Наденька перевела взгляд на гостей. Улыбка застыла на ее лице. Она задрожала.

Николай Федорович оглянулся.

– Andre! Comment ça va?[16]

– А-а, Nikolya! – радостно воскликнул Воронихин. – Helene уехала на две недели к матери, и теперь я свободен как ветер, – он широко улыбнулся.

– Давай я представлю тебя сестре. По-моему, вы как будто бы даже знакомы, – продолжал граф. – Я прав?

Взгляды Наденьки и Воронихина встретились. Оба неестественно улыбнулись. Воронихин растерянно смотрел на графиню, не веря своим глазам.

– Наденька! – прошептал он.

Звук его голоса утонул в шуме бала, но графиня расслышала и прочитала свое имя по его губам. Дальше все было как во сне. Все продолжали улыбаться, смеяться, веселиться, но Наденька больше никого не видела и не слышала. Ей было все равно. Она улыбалась лишь ему, танцевала для него, жила ради него. Старые чувства, воспоминания с прежней силой наполнили ее существование. Наваждение должно было когда-нибудь кончиться. Но она не могла противостоять чувствам…