Наденька задремала. Монотонный стук колес действовал усыпляюще. Солнце уже село, и на темнеющем небе одна за другой начали появляться тусклые звезды. Из окна вагона виднелась длинная полоска леса. Пейзажи быстро сменяли один другой, но оставались такими же скучными, печальными и прекрасными.

Поезд проносился через поля, овраги, реки, леса, безразлично оставляя все позади. Наденька открыла глаза, но казалось, что сон все еще длится. Она посмотрела в окно, но смогла различить только свое собственное отражение.

Она ехала в Петербург с надеждой все вернуть и со страхом все потерять. Мечты о столичной жизни – картины безоблачного счастья в роскоши и славе… как раньше… Нет, прошлого не вернуть. Она знала это наверняка. Знала, что дорога из Москвы в Петербург рвет ту невидимую нить, которая связывала ее с прошлым.

Внезапно ее охватила паника. Зачем она уезжает в чужой, неприветливый и враждебный край? Зачем оставляет самое дорогое, что есть у нее в жизни? Ради робкой надежды что-то изменить? Она так легко поддалась уговорам брата. Несмотря на свою неприязнь к нему, она приняла предложение – даже толком не осознав того, что совершает. Но она дала согласие. Теперь у нее есть время все обдумать. К тому же отступать уже поздно. И разве это в ее характере – опускать руки и мириться с несправедливостью? Раньше она только могла мечтать о подобной возможности. Так чего же теперь бояться? Петербург…

Стук в дверь прервал ход сумбурных мыслей. Наденька вдруг почувствовала усталость и не нашла в себе сил даже ответить. В купе вошел Николай Федорович. Он исподлобья посмотрел на сестру и сразу же опустил глаза.

– Вы выглядите уставшей, – сухо проговорил он.

– Я знаю, – Наденька горько усмехнулась.

– Мне кажется, что вы напрасно так терзаетесь, – продолжал Шувалов, усаживаясь напротив сестры.

– Мне кажется, что даже вы, окажись в моем положении, не чувствовали бы себя спокойно, – с усмешкой отвечала она.

– Наверное, вы правы, – согласился Николай Федорович.

Наденька пожала плечами.

– Вам нужно отдохнуть, может быть, вздремнуть: впереди еще ночь, – предложил он.

– Благодарю покорнейше за заботу, – проговорила Наденька с каменным выражением лица. – Товар не успеет испортиться!

– Перестаньте! – резко оборвал ее Шувалов.

– Чего вы хотите от меня сейчас?! – возмущенно воскликнула девушка.

Николай Федорович молчал.

– Бога ради, прошу вас, оставьте меня! – Наденька горячилась.

– Я просто пришел сказать вам, чтобы утром вы были готовы, – проговорил Шувалов, не обращая никакого внимания на возбужденное состояние сестры.

– Утром? – прошептала в испуге девушка.

– Да, – Николай Федорович кивнул.

– Утром, – повторила она, словно в бреду. – Уже скоро.

* * *

Наденька жадно вглядывалась в темные очертания привокзальных строений, показавшихся вдали.

Петербург… Как много теперь он для нее значит! Этот дивный мир, в который она уже не мечтала попасть!

Она когда-то была здесь, но очень давно, еще до разорения отца и смерти матери. Наденька помнила совсем немного, хотя эти воспоминания оставили яркий след в ее памяти. Великолепные дворцы, огромные залы, пышное убранство комнат – все это когда-то принадлежало ей и ее семье. Теперь все иначе. Брат разорен и, наверное, влачит жалкое существование, снимая меблированные комнаты где-нибудь на окраине города. Его жена, теперь уже бывшая, богата, но вряд ли после разрыва поддержит их. Брат много говорил о société[4], однако наверняка лишь для того, чтобы пустить пыль ей в глаза.

Наденька тяжело вздохнула. Как она будет жить в Петербурге? В столице у нее некогда были родные и знакомые, но все они отвернулись от ее семьи. Была, правда, тетка Вера Павловна Луцкая, но графине она никогда не нравилась. Луцкая общалась с семьей Шуваловых так, словно занимается благотворительностью, а милостыню у нее просить никто не собирался.

Поезд уже замедлил ход, когда Наденька вышла из купе. В вагоне началась обычная для прибывающих суета.

Графиню лихорадило от нетерпения. Она приоткрыла окно, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Вдали показалось здание Николаевского вокзала. Вагоны начали медленно останавливаться, скрипя рессорами.

Шувалов бесшумно приблизился к сестре и тронул ее за плечо.

– Вы готовы? – спросил он графиню.

Казалось, это был самый обычный вопрос, но Наденька уловила в нем совершенно иной смысл.

– Я же сказала вам… – раздраженно ответила она, но осеклась.

– Вы очень взволнованы, – тихо проговорил Шувалов.

– Да, – согласилась графиня, слабо улыбнувшись и прикрыв лицо рукой. – Вы правы.

– Все будет хорошо, Наденька, – попытался ободрить сестру Николай Федорович.

Графиня медлила.

– Пойдемте, – Шувалов кивнул в сторону двери. – Нам пора.

– Да, да, – она быстро поднялась, поправив выбившийся локон.

Шувалов подал сестре руку, и Наденька легко спустилась на перрон. После духоты вагона она была рада оказаться на свежем воздухе.

Утро выдалось прохладным и пасмурным.

На небосклоне виднелись серые дождевые облака, плотно затянувшие небо столицы.

Графиня оглянулась. С замиранием сердца она рассматривала постройки Николаевского вокзала. За ними таился затянутый серой дымкой Петербург.

Вот он, город ее грез!

Николай Федорович подошел к сестре и предложил ей свою руку. Казалось, только теперь она почувствовала всю тяжесть измучивших ее переживаний.

– Скоро мы будем дома, – тихо проговорил Шувалов. – Теперь мой дом станет и вашим тоже… на первое время, – добавил он, усмехнувшись.

Наденька не обратила внимания на слова брата. Она стала понемногу привыкать к его манере. Теперь он единственный человек, который мог позаботиться о ней. Графиня заранее тяготилась этой зависимостью, но у нее не было иного выхода. Она по-прежнему считала брата человеком циничным во всех отношениях, но постепенно начинала понимать его. Ей придется думать так, как думает он. И нужно привыкать к его образу жизни, ведь вскоре она будет жить так же, с одной лишь разницей: брат циник, а она нет. Ей придется жить во лжи всю жизнь, но теперь об этом думать не хотелось.

Наденька последовала за братом. У выхода их уже ждала пролетка. Она оглянулась: на улицах было пустынно, несмотря на утренний час. Пролетка тронулась, и перед глазами графини замелькали дома, безлюдные бульвары, сады и парки.

Монотонный топот копыт, походивший на эхо самого города, гипнотизировал путешественников.

Наденька мельком взглянула на брата, сидевшего рядом, стараясь сделать так, чтобы он не увидел движения ее глаз и головы. Она боялась встретиться с ним взглядом. Неприятное пугающее чувство с новой силой охватило ее. Но глаза слипались, и она с большим трудом противостояла сну.

Минут через двадцать экипаж свернул в один из переулков и остановился. Графиня с усилием открыла глаза.

– Мы приехали, – тихо проговорил Николай Федорович.

Она попыталась что-то ответить брату, но губы не слушались. Все было словно во сне: она вошла в дом и поднялась по широкой лестнице. Проворных рук камеристки, которая снимала с нее дорожное платье, она почти не чувствовала.

Мягкая широкая постель и запах розмарина на шелковых подушках – что могло быть лучше после волнений дороги. Наденька мгновенно забылась глубоким сном. Она не слышала, как брат нервно мерил шагами комнату, шелестя бумагами. Отдохнуть после дороги ему удалось нескоро.