Часы пробили половину восьмого. Наденька была уже готова. Вчерашние переживания и бессонная ночь сказались на цвете ее лица: большие темные круги залегли под печальными глазами, однако бледность ей шла.

Взглянув на сестру, Николай Федорович не сразу смог отвести взгляд. Он подал ей руку, и они направились в столовую, где их встретил Федор Савельевич. Старый граф пытался не подавать вида, что грустит. Подняв голову, он посмотрел на дочь, и этот взгляд сказал ей все, что было у него на душе. Он безумно любил Наденьку и желал ей счастья, а потому он отпускал ее. Наденька не выдержала и, припав к груди отца, тихо и беззвучно заплакала. Николай Федорович отвернулся. Ему отчего-то было неприятно видеть эту трогательную сцену прощания. Между тем графиня была готова отказаться от затеи, на которую согласилась.

– Nadine, – холодный тон Николая Федоровича подействовал отрезвляюще. – Давайте завтракать.

Завтрак прошел в молчании. Все уже было оговорено накануне. Большие каминные часы монотонно и безразлично пробили девять раз.

«Скорее бы!» – подумала графиня. Ожидание стало невыносимо. Наденька нежно прощалась с отцом, который крепко сжимал ее в своих объятиях и никак не хотел отпустить, а ей было тяжело как никогда в жизни. Сомнение снова закралось к ней в душу. Ведь она сама подписывает себе приговор никогда не любить и не быть счастливой. Но возможно ли заменить то, что она теряет, тем, что она получит? Наденька не знала. Она была почему-то уверена, что будет раскаиваться. Но это будет потом. Сейчас главным для нее было наконец решиться. И Наденька не хотела медлить. Она утерла непрошеную слезу и, последний раз поцеловав на прощание отца, быстро вышла. Все было готово, ей оставалось лишь сесть в экипаж.

Взгляд графини остановился на старой усадьбе. Ей показалось, что она больше никогда сюда не вернется.

Лошади нетерпеливо фыркали и били копытами. Графиня вздохнула и медленно направилась к экипажу. Николай Федорович открыл дверцу, и она, наклонив голову и подняв пышные юбки своего платья, села.

Выглянув в окно, Наденька увидела, как отец и слуги вышли ее провожать. Они махали ей руками на прощание и грустно улыбались сквозь слезы. Графиня посмотрела на брата.

Ей стало невыносимо одиноко.

– Теперь вас ждет новая жизнь, – внезапно проговорил Шувалов, глядя в окно.

– Но там нет счастья, – горько усмехнулась Наденька.

– Вы не можете знать этого наперед, – возразил ей брат.

– Я знаю, – ответила графиня.

Дорога до Москвы заняла чуть больше двух часов. Выглядывая из окна экипажа, молодая графиня с любопытством изучала дома, внимательно читала названия на вывесках лавок и ресторанов. Вскоре экипаж подъехал к зданию вокзала Николаевской железной дороги.

На улице было пасмурно.

– Мы рано приехали, – Николай Федорович посмотрел на часы. – Поезд подадут часа через два, так что у нас есть время отдохнуть с дороги. Мы можем позавтракать в одном из здешних заведений, – предложил он.

– Благодарю, я не голодна, – вежливо отказалась Наденька. – Но я хотела бы немного прогуляться. Одна.

Шувалов с тревогой посмотрел на сестру.

– Вы уверены?

– Вполне. – Наденька вдохнула полной грудью запах московских улиц.

– Но вы не знаете Москвы, – попытался было возразить Шувалов. – Вы можете потеряться.

– Уверяю вас, я еще не забыла русский язык и найду дорогу обратно, – резко отвечала она, но сразу же добавила примирительно: – Не беспокойтесь обо мне.

– Я не беспокоюсь, – немного раздраженно ответил Николай Федорович. – Вы уже приняли решение. Отступать поздно.

Графиня пристально посмотрела на брата. Николай Федорович невольно улыбнулся.

– Хорошо, – он кивнул. – Поезд отбывает ровно в два. Не опоздайте.

– Я буду, – кротко отвечала Наденька, взяв билет.

* * *

Недалеко от здания вокзала, спрятавшись в одном из московских переулков, находилась церковь Успения Пресвятой Богородицы. Звон колоколов графиня слышала еще издали. Ей захотелось облегчить душу, и она последовала за толпой.

Семья Шуваловых никогда не отличалась религиозностью. И даже постигшие их беды не вернули графов в лоно церкви. Наденька помнила, как они с матерью ходили на литургии по большим праздникам, но не ради самого праздника и не по вере, а потому что так было заведено. Юная графиня часто ловила скучающие, утомленные долгой службой взгляды матери, замечала ироничные усмешки братьев. Сама она относилась к религии и церкви с каким-то снисхождением. Алексей же всегда говорил, что религия придумана для народа, чтобы держать его в страхе и подчинении. А для людей образованных вера – это скорее ритуал, уже лишенный смысла.

Алексей… Он всегда был так добр. Они были очень близки, пока он не встретил ту женщину и не отдалился от семьи. Но даже тогда Алексей не забывал о сестре. Всю жизнь, подобно Дон Кихоту, он сражался с ветряными мельницами. Всю свою жизнь он посвятил борьбе. Она знает, насколько несправедливо было обвинять Алексея в мотовстве. Знает и хранит эту тайну. Он боролся за свои идеалы и ради них не жалел ничего. Он рассказывал ей о времени, которое должно наступить, – о времени, когда все будут свободны и равны, когда не будет ни богатых ни бедных и во всем мире будет править справедливость. Теперь Наденька понимала, что брат был неисправимым идеалистом.

Графиня давно не была на богослужении, но праздничное настроение прихожан передалось и ей. Наденьке вдруг захотелось отдаться благостному чувству умиротворения, которое люди находили в церкви, она захотела испытать единение с Богом и со всем миром, почтить память умерших матери и брата.

Звон колоколов заставил ее отвлечься от грустных воспоминаний. Она перекрестилась и направилась внутрь храма.