Шувалов стоял у окна, хмуро вглядываясь в распростертый перед ним сад, заросший бурьяном и лебедой.

Его планы относительно сестры рушились, словно карточный домик. Все оказалось намного сложнее, чем он предполагал. Опасность ее отказа существовала всегда, причиной могли стать его разрыв с семьей или ненависть к нему. Похоже, он напрасно надеялся. Получить согласие сестры казалось делом решенным. Но ее глупая гордость, давно уже ставшая атавизмом, могла привести к весьма печальным последствиям. Она этого не понимала. Да и не могла понять.

Шувалов обернулся и взглянул на старого отца.

Федор Савельевич тихо сидел в своем большом старом кресле, низко склонив голову, почти не двигаясь. Он был совершенно беспомощен. Внезапно графу стало невыносимо его жаль. Николай все еще помнил то время, когда отец был блестящим кавалером, щедрым и расточительным фатом. Теперь же он превратился в собственную тень. Его богатство – это только воспоминания. Но могут ли воспоминания сделать человека состоятельным?

Старый слуга накрыл на стол.

– А Надя? – спросил Шувалов. – Разве она не будет ужинать с нами?

Федор Савельевич поднял голову.

– Нет, – тихо ответил отец. – Она, бедняжка, так устала. Ей приходится думать обо всех нас в то время, как она сама еще ребенок и совсем не знает жизни.

Оба вздохнули.

– А ведь какая у нас безрадостная жизнь! – с горечью продолжал старый граф. – И что будет с ней, когда меня не станет?

В редкие минуты просветления Федор Савельевич особенно остро ощущал плачевность собственного положения.

– Вы так говорите, papa, будто у сестры действительно больше никого нет на всем белом свете, – холодно возразил графу сын. – Конечно, наши отношения далеки от идеальных, но все же я ей брат и не оставлю ее в трудную минуту.

Старик Шувалов схватил сына за руку и крепко сжал ее. Глаза его заблестели старческими слезами благодарности.

– Я не сомневался в тебе, – с гордостью проговорил он.

Шувалов отвел глаза.

– Да-а, моя сестра все хорошеет, – продолжал молодой граф после небольшой паузы. – Однако…

– Однако что? – старик испытующе посмотрел на сына.

Вместо ответа Шувалов нарочито окинул взглядом стены старого особняка.

– Знаю, знаю… – старик закрыл лицо рукой. – Ох, сынок, это терзает меня каждый день, каждый час! – его голос был полон отчаяния. – Я не хочу, чтоб моя дочь – краса и гордость нашего рода – увяла среди этих развалин, не познав всей прелести жизни! Зачем ей страдать за мои грехи?

– И в самом деле – зачем? – Николай Федорович пожал плечами.

– А как иначе? Не мне тебе рассказывать, в каком положении мы оказались.

– Но у вас есть я! – воскликнул Шувалов.

Старый граф испуганно посмотрел на сына.

– Да, я сейчас в трудном положении, – с воодушевлением продолжал Шувалов. – Но, отец, не ты ли всегда говорил нам, что семья – прежде всего?

– Да, но…

– Сейчас еще не все потеряно… Я хочу сказать, что я пока еще… как это говорится, «держусь на плаву». Никто не знает, что будет завтра, но… Зачем думать об этом теперь?

– Я не совсем понимаю… – Федор Савельевич растерянно огляделся вокруг.

– Все просто, – отвечал молодой граф. – Наденька должна ехать со мной в Петербург.

– Петербург? – Это слово взывало к его памяти, так что он невольно вздрогнул.

– Да, – Шувалов кивнул. – Вы должны поговорить с ней. И чем скорее – тем лучше. У меня очень мало времени. Я хотел бы уехать завтра.

– Завтра? – глухо проговорил старый граф, мрачнея.

Николай Федорович побледнел. Он не должен был говорить этого отцу. Он совершил непростительную ошибку, промах, грозящий еще одной неудачей.

– Но, отец, вы же знаете, как много у меня дел, – попытался оправдаться он. – Тем более, я уверен, Надя вряд ли захочет оставить вас надолго. И помните, что я делаю это для ее же блага.

– Да, да, – при упоминании дочери лицо старого графа снова озарилось.

Шувалов посмотрел на отца.

– Я буду ждать вас обоих с большим нетерпением, – улыбнулся Федор Савельевич своей мягкой нерешительной улыбкой. – Тогда мы будем все вместе – ты, я, Наденька, твоя жена и мой внучок.

Шувалов вздохнул с облегчением.

«Если родной отец не сможет уговорить ее, – подумал он, – то сам черт не сделает этого».

* * *

Наденька трогательно ухаживала за престарелым отцом. Она любила обкладывать его маленькими узорчатыми подушками, укутывать ноги теплым пледом из английской шерсти. Затем она устраивалась подле него на небольшом пуфе и опускала голову ему на колени, а он гладил ее шелковые волосы, по-детски улыбаясь ее доброте и довольствуясь этим счастьем.

Вот и теперь она, как раньше, прижалась к нему, пытаясь найти рядом с ним защиту от собственных мрачных мыслей.

– Я хотел поговорить с тобой, Наденька, – тихо сказал старый граф, продолжая обнимать дочь.

– Что-то случилось, papa? – спросила она, поднимая голову.

Федор Савельевич долго подбирал слова, гладя дочь по голове. Его рука случайно коснулась гребешка из слоновой кости, на котором сапфирами был выложен узор в виде распускающихся фиалок.

– Какая красота! – искренне восхитился граф. – Я не видел этого гребня раньше.

– Это подарок. – Наденька грустно улыбнулась своим мыслям. – Помните, Андрей Воронихин…

Она посмотрела на отца и встретила его тревожный взгляд.

– Я хотел поговорить с тобой о Николае, – продолжил старый граф после небольшой паузы, взяв руку дочери в свои ладони. – Я понимаю, что у тебя есть основания обижаться на него, но я прошу тебя всегда помнить о том, сколько он для нас сделал.

– Ах, papa! – Наденька тяжело вздохнула, словно вспомнила о неприятной обязанности. – Я знаю. Знаю!

– Тем более, – невозмутимо продолжал ее отец. – Отказываясь от его помощи, ты не только обижаешь его, но и лишаешь возможности порадоваться твоему счастью меня.

– О чем ты? – Наденька нахмурилась.

– Я говорю о предложении твоего брата поехать в Петербург. Ведь только там настоящая жизнь!

– Но, отец… – осеклась графиня. – Как же я могу оставить вас?

– Обо мне можешь не беспокоиться, – возразил старый граф дочери. – К тому же ты ведь уедешь ненадолго. Что может случиться за это время? Тем более рядом будет Полина, она позаботится обо мне. Или ты отказываешься от предложения брата по какой-то иной причине?

– Нет-нет, – торопливо возразила отцу Наденька.

– Тогда почему? – настаивал старый граф.

Но как она могла рассказать отцу о том ужасном и недостойном предложении, которое ей сделал брат?

Внезапно Наденька поняла, что не может поступить иначе.

Ей хотелось жить, но не так, как последние одиннадцать лет – в захолустье, будучи лишенной всего. О, как ей надоел этот старый дом, надоели ее старые поношенные платья, надоела бедность. Она обвиняет брата, но ведь он прав. Прав в том, что у нее нет другого выхода. Рано или поздно она приняла бы то же решение. Единственная причина, не позволяющая ей сделать этого теперь, состояла в том, что она еще не осознала неизбежности происходящего. Не хотела понять и признать.

– Хорошо, – кротко выдохнула Наденька. – Если вы хотите этого, то я согласна.

Она не слышала, как отец радостно и воодушевленно, с жаром начал рассказывать ей о каких-то людях и событиях, о своей молодости, о Петербурге. Теперь она не была способна слушать его.

Наденька как-то странно улыбнулась своим мыслям, хотя ей невыносимо хотелось расплакаться, уткнувшись в плечо отца. Но теперь она не могла сделать этого, ведь ей нужно было быть сильной. Ей казалось, что она бросает вызов целому свету. Она думала, что будет первой, кто так поступает…