Шувалову хотелось как можно быстрее покинуть отчий дом. Он боялся, что что-то может сорваться. Молодой граф видел, как сестра избегает его, не решаясь заговорить с ним о предмете, занимавшем все его мысли. Это настораживало и заставляло нервничать.

Наконец Николай Федорович решил покончить с неопределенностью.

– Nadine, – окликнул он графиню, которая в очередной раз пыталась избежать его общества. – Глупо, в конце концов, прятаться от меня! Не малодушничайте!

Графиня медленно подняла глаза на брата и застыла в нерешительности. Граф нетерпеливо передернул плечами.

– Я много думала о вашем предложении, – несмело начала она.

– И… – нетерпеливо продолжил Николай Федорович, чувствуя растущее беспокойство.

– И поняла, что не могу поступить так эгоистично, как в свое время поступили вы, – уже более уверенно продолжила графиня. – Тем более вы мужчина, у вас больше свобод.

Его сердце упало.

– Мои доводы должны быть вам ясны, – продолжала Наденька, тяжело вздыхая. – И дело здесь вовсе не в наших с вами отношениях. О, если бы вы знали, как я мечтаю о Петербурге! Но отец – я не могу оставить его. Вы поставили меня перед выбором, но для меня он очевиден. Я прошу вас больше не говорить со мной. Не смущайте меня! Если это возможно, я хотела бы, чтобы вы как можно быстрее оставили нас. Вы навестили отца, исполнили свой сыновний долг. Больше вас ничто не должно держать здесь. Поймите, это слишком больно – мечтать о несбыточном и жить в нищете.

Она опустила голову, отвернувшись от брата.

Шувалов дослушал сестру молча.

– Я слишком хорошо понимаю вас, – отвечал он, не теряя хладнокровия. – Именно поэтому я думаю, что вам лучше знать правду.

– Правду? – Наденька пожала плечами.

Шувалов чуть заметно кивнул.

– Хорошо, – графиня присела на край кресла, сложив руки. – Я готова выслушать вас.

– Итак, – начал он, – мы разорены.

Графиня громко рассмеялась в лицо брату.

– Вы издеваетесь надо мной?! – воскликнула она. – Эта правда не стала для меня откровением. Я знаю ее давно!

– Вы не понимаете…

– А что тут понимать?! Если это шутка, то знайте, что она не удалась! – жестко оборвала брата графиня. – И давайте оставим этот разговор!

Девушка поднялась.

– Но вы еще не знаете, что усадьба уходит с молотка, – бросил он вслед сестре.

Наденька резко остановилась.

– Что?!

– Теперь вы хотите знать все? – спросил он, как будто гипнотизируя ее.

– Я вам не верю! – Графиня вернулась на прежнее место.

Дрожа всем телом, она приготовилась слушать. Сознание уже рисовало страшные картины: позорное выселение, отчаяние старого отца, нищета…

– Вам нужны доказательства? У меня их предостаточно! – Шувалов был беспощаден.

Он схватил сестру за руку и почти потащил ее за собой. Наденька не сопротивлялась, ее сковал страх. Оказавшись в своей комнате, Шувалов долго рылся в шкафу, в то время как Наденька сидела напротив ни жива ни мертва. Он вытащил из ящика огромную стопку бумаг и с остервенением бросил ее к ногам сестры.

– Вот, сударыня, смотрите! – прокричал Шувалов, наблюдая, как листы закружились в воздухе и неспешно опускаются на пол. – Вы хотели знать – так я предоставляю вам все имеющиеся у меня сведения. В Петербурге их еще больше. Берите, читайте!

– Что… это? – спросила Наденька, со страхом глядя на перекошенное лицо брата.

– Это? – повторил Шувалов, словно удивляясь ее вопросу. – Это векселя, расписки, счета…

– Но какое отношение эти бумаги имеют ко мне? И почему вы мне их показываете? Я ничего в этом не смыслю…

– О, отрицание – позиция весьма удобная в данном положении. Однако она не поможет делу.

– А что же может помочь? У меня нет денег, ничего, что имело бы для вас ценность…

– Вы не правы…

Граф, казалось, уже совершенно успокоился, и по его сухому, деловому тону можно было понять, что теперь он подошел к самой сути.

– Конечно, денег у вас нет, – спокойно проговорил он, скрестив на груди руки. – Но у вас есть то, что может иметь в столице ценность несравнимо большую…

Наденьку передернуло от его слов.

– Вы очень красивы и к тому же все-таки графиня, – добавил Николай Федорович, слащаво улыбнувшись.

– Чего вы хотите от меня? – тихо проговорила она надтреснутым голосом. Ее губы дрожали.

– Понимаете, Наденька, – выдержав паузу, вяло, будто с неохотой, отвечал Шувалов. – Мы разорены… Полностью. И поверьте мне, это не просто слова. Если я не заплачу по счетам, то все мое… наше имущество пойдет с молотка, в том числе и усадьба. Можете ли вы представить, милая Наденька, что после этого случится с отцом?

Надежда Федоровна вспыхнула.

– Как… как вы можете спокойно говорить об этом? – вскричала она.

– Могу, Наденька, могу, – улыбнулся Шувалов. – Иначе что бы тогда было со мной… да и с вами тоже! – он покачал головой.

Наденька опустила голову. Она не двигалась и, казалось, перестала дышать.

Их молчание слишком затянулось.

– Что вы хотите, чтобы я сделала? – наконец спросила она спокойно и хладнокровно, словно дело шло о пустяке.

– Поверьте, Nadine, – проговорил Николай Федорович, – я бы не просил вас сделать это, если бы… – он остановился.

– И все-таки скажите, – настаивала Наденька. – Я хочу услышать это от вас.

Шувалов пожал плечами.

– Я хочу, – медленно проговорил он, меря шагами комнату, – чтобы вы поехали со мной в Петербург для того, чтобы спасти семью от разорения и позора.

– Нет, – Наденька горько усмехнулась, качая головой. – Вы хотите, чтобы я поехала с вами для того, чтобы продать меня, словно картину или предмет мебели… Будто я и в самом деле вещь, которую можно купить!

– Я не говорил этого, – возразил ей Николай Федорович. – И вы принимаете наш разговор слишком близко к сердцу.

– Близко к сердцу?! – вскричала Надежда Федоровна. По щеке скатилась непрошеная слеза. Она смахнула ее резким движением руки. – Близко к сердцу… – повторила графиня уже более спокойно. – Неужели моя жизнь не имеет смысла? Неужели теперь грош цена той женщине, которая не согласна жертвовать собой, всем, чем она дорожит: своим желанием, любовью, гордостью, – лишь для того, чтобы спасти то, что и так уже давно превратилось в прах!

– В ваших силах изменить это, – настаивал Николай Федорович.

– Я никогда в жизни не соглашусь разрушить собственную жизнь в угоду вам, – решительно отвечала Наденька, стиснув кулаки.

– Вы, наверное, все-таки не поняли меня, – отвечал он. – То, что происходит, погубит не только меня. Поверьте, я никогда в жизни не предложил бы вам ехать, потому что знаю: вы никогда не согласились бы.

– Мне жаль вашего сына! – горько усмехнулась Наденька.

– Сына?! – вскричал Николай Федорович, на миг теряя самообладание. – Да что вы знаете обо мне?

Надежда Федоровна закрыла глаза рукой. Из них текли слезы.

– Знаете что, барышня, – проговорил Николай Федорович после долгой паузы, еще не совсем успокоившись, но немного смущаясь своего поведения и слез сестры, – мне надоело упрашивать вас, умолять вас сделать то, что на вашем месте сделала бы каждая любящая дочь.

– Вы не имеете никакого права обвинять меня! – вскричала Наденька.

– Может быть, вы и правы, – усмехнулся Николай Федорович. – Но скажите тогда, кто обеспечивал вас и вашу семью все эти годы? Только один Бог знает, через что мне пришлось переступить, чтобы семья жила в достатке. Ведь не я виноват, что Шуваловы оказались в таком печальном положении. Не я, а ваш любимый старший брат, который спустил отцовское состояние, продал душу дьяволу и окончил свои дни, пустив себе пулю в лоб, без гроша в кармане!

– Оставьте его в покое! – закричала Надежда Федоровна. – Бог ему судья, а я не держу на него зла. Он был добрым, честным, великодушным, заботливым…

– И что же дали вам его великодушие, забота и доброта? – перебил сестру Шувалов, усмехнувшись. – Вы счастливы от этого? Это он привел семью к разорению. Вы ненавидите меня, а ведь именно я вытащил вас из долговой ямы! Спросите papa, он подтвердит мои слова. Я нисколько не похож на брата и, поверьте, очень этому рад. Вы жалеете Алексея, но задумывались ли вы когда-нибудь о том, что чувствовал я. Я всегда был изгоем в собственной семье. Но время все расставило на свои места. Где он, а где я! Вы еще играли в куклы, когда мне пришлось узнать все мерзости этой жизни: унижаться перед мелкими людишками, упрашивать, умолять. Да и к чему вам знать об этом! Вы презирали меня. А между тем для вас я сделал больше, чем кто-либо в этой жизни. Теперь пришла ваша очередь отдавать долг семье, как в свое время это сделал я.

Шувалов глубоко вздохнул. В комнате повисла тишина.

– А теперь, барышня, – проговорил Николай Федорович, отвернувшись от сестры, – уходите отсюда, убирайтесь.

Наденька медленно поднялась и вышла, плотно затворив за собой дверь. Тело била крупная дрожь. Все плыло перед глазами, и она удивлялась тому, что все еще держится на ногах.