Кристоф вернулся домой к Софии, чтобы остыть после очередной ссоры с Ри. Он вернулся туда, где последний месяц чувствовал себя как дома. Но это не его дом. Его место там, где Валери, но она упрямо его отталкивала и отрицала все, что между ними происходило.

Он точно знал, что она до сих пор чувствовала к нему…

Влечение.

Страсть.

Желание.

Жажду.

Вожделение.

Валери не разлюбила его, и это подстегивало его все больше и больше. Вот только что он был готов потерять контроль и поцеловать ее силой.

И не только это.

Он готов был нагнуть ее над столом и проучить. Показать, как сильно они оба скучали друг по другу, и он был уверен, что тогда она бы сдалась и перестала выпускать когти каждый раз, когда он рядом. Валери всегда любила Кристофа за решительность, но он не мог так себя вести после всего случившегося. Он потерял былую юношескую уверенность и не хотел ее пугать. Они оба больше не подростки… Они пережили ад, потому что не смогли стать родителями для своего малыша.

Валери было семнадцать, когда она увидела две полоски на тесте. Кристофу же почти исполнилось девятнадцать, и он был на седьмом небе от счастья, когда Ри пришла к нему вся зареванная, в истерике и с трясущимися руками, в одной из которых был бело-синий тест. Он успокоил ее, подарил веру в будущее. Он вел себя так, как не вели многие мужчины зрелого возраста, когда их девушка или жена приходила с радостной новостью скорого пополнения. Кристоф мечтал о большой семье и еще больше мечтал построить свое будущее с первой любовью всей своей жизни. С девушкой, дарившей ему каждый день чувство победы.

Рядом с ней он чувствовал, будто стоит на вершине Эвереста и перед ним весь мир, вся красота… перед ним нет ничего недостижимого, если она стоит рядом и крепко держит его за руку.

Но потом с них будто сорвали розовые очки и показали реальность взрослой жизни. У Валери внезапно началось сильное кровотечение, врачи не смогли ничего сделать, и она потеряла ребенка на шестом месяце. Была сложная операция, спасти могли только одного, и, конечно же, мать была в приоритете. Ко всему прочему ей хотели вырезать матку из-за осложнений, но все обошлось, Валери еще сможет иметь детей.

Но это все равно было похоже на смерть! Человек продолжает есть, пить, ходить в туалет, разговаривать… Но делает это на автопилоте. Не чувствует, как идет время, потому что для Кристофа оно остановилось в день смерти их сына. У Валери была депрессия, но он не собирался ее бросать, пока ему не сообщили, что она уехала. Тогда он захотел возненавидеть ее. Он не понимал, почему она думает, что его боль меньше, чем ее. В его груди, точно так же как и в ее, больше нет огромной части сердца, которое принадлежало их общему ребенку.

Он уехал.

Уехал, потому что каждый уголок этого города напоминал о ней. Он не мог это выносить и почему должен был страдать, если она решила все за них и уехала, разорвав отношения?

Правда, вот сейчас выяснилось, что она никуда не уезжала. Теперь он винил себя, что сдался. Для них могло закончиться все по-другому… Они могли бы пережить горе вместе, а в итоге решили ненавидеть и презирать друг друга долгие девять лет.

Он должен был рассказать обо всем. О чувствах. О боли. О днях и ночах, что проводил в одиночестве в Праге. О том, как горевал по сыну в каждую годовщину его смерти. О том, как продолжал ее любить, видя в каждой девушке ее глаза и веснушки. Он не мог. Не мог терпеть ни одну девушку в постели, потому что она не пахла тестом и корицей, как она.

Сейчас он злился на нее, ненавидел, любил…

Когда он завел разговор об их общем прошлом, она просто взбесилась, чуть не снеся ему голову тарелкой. Он с трудом, но очень вовремя увернулся от летевшей в его направлении посуды, и тогда его терпению пришел конец. Больше он не будет за ней бегать, как жалкий щенок. Теперь она придет к нему сама, и все будет на его условиях, он это знал. Может, она этого и добивалась? Чтобы он перестал с ней церемониться.

После нескольких часов жалости и саморазрушения он взял себя в руки и принял холодный душ. Приготовил себе небольшой перекус и пошел одеваться, попутно вытаскивая из комода Софии теплую кофту. Он вспомнил, что сегодня она была в легкой шелковой кофточке, и не хотел, чтобы она мерзла в холодном помещении библиотеки, где держалась более низкая температура из-за особенности архитектуры здания. Оно слишком древнее. Еще он вспомнил, как накричал на нее, и теперь чувствовал себя еще паршивее.

Он надеялся, что это ничего не изменит в их дружбе.

София

Библиотека представляла собой величественное сооружение, которое поражало своей красотой и изысканностью. Массивные арки и колонны, витражные окна и барельефы сохранились спустя тысячелетия и радовали глаз жителей и туристов. Государство делало все, чтобы сохранить культурное наследие Чехии. Но… теперь в здании находилась не только библиотека, а еще и городские представительства.

Людям нравились власть и деньги, но еще больше им нравились роскошь и красота, ощущение, будто ты царь, император, король… Они управляли городом, сидя на антикварных стульях, где вокруг стены украшены богатым орнаментом, а потолок – живописной лепниной и росписью.

Сейчас библиотека занимала лишь четверть здания, и с каждым годом у нее отнимали все больше и больше территории. Власти намеренно подстраивали потопы и другие «несчастные» случаи, лишь бы выселить архивы куда подальше. Им не нравился поток людей, желающих поглазеть на книги, а заодно и пространство, сохранившееся с шестнадцатого века. Они хотели править тут в одиночестве, без свидетелей, и, если потребовалось бы, нарушили любые законы, которые они сами создали и якобы сами и охраняли. Бабуля делала все, чтобы это остановить, но у нее не вышло. Казалось, только она понимала всю ценность этого места и не желала так просто сдаваться.

Наконец-то у меня был повод переступить порог этого здания и найти что-то, что будет принадлежать мне.

Историю.

Историю моего рода, моей семьи, моей сущности.

Ладошки уже вспотели от предвкушения, Кристоф появился вдалеке, и я не смогла сдержать себя и пошла к нему навстречу.

– Как ты?

Он улыбнулся и показался обычным Кристофом.

Как будто несколько часов назад он не вышел из кофейни в ярости и не желал свернуть по пути кому-нибудь шею за то, что он просто попался ему под руку.

– В норме. – Он заправил мне за ушко выбившуюся прядь, возможно, со стороны кто-то мог подумать, что мы влюблены. На самом же деле Кристоф мой лучший друг, он мне как брат, и это всего лишь жест заботы. – Но сегодня разговоры о Валери запрещены. Не хочу ничего слышать, – немного резко проговорил он.

– Как скажешь. – Я отвернулась от его взгляда и показала рукой на вход. – Идем? Уже не терпится начать изучать документы.

Он взял меня за руку, и вместе мы зашли в величественное здание библиотеки. Наши шаги были ровные и уверенные, эхо от них разносилось по всему помещению. Впереди нас уже ждала женщина лет тридцати с не очень довольным выражением лица. Так же сухо она поприветствовала нас.

– Добрый вечер! – сказала я. – Спасибо, что согласились нам помочь.

– К делу, – перебила она и сунула мне несколько бумаг. – Поставьте подписи. Это документы, свидетельствующие о том, что вы проинструктированы о правилах поведения. Из библиотеки запрещено выносить любые материалы. Запрещено трогать экспонаты и материалы без перчаток в отделе на нулевом этаже. Запрещено проносить любую еду и напитки. Никаких животных. Фото- и видеосъемка разрешена, но просим вас указывать источник при публикации каких-либо материалов, предоставленных нашей библиотекой.

Женщина монотонно проговорила все правила и следом вручила ручку, чтобы я быстрее оставила свою подпись.

– Еще два документа – согласие на обработку ваших личных данных для оформления пропуска. – Агата перевела взгляд с меня на Кристофа и с пренебрежением добавила: – У меня нет времени следить за вами и каждый раз встречать и провожать. И еще… никакого разврата в стенах библиотеки. Вы будете в отделе, где ведется круглосуточное видеонаблюдение.

Мне хотелось возразить ей и сказать о том, как некрасиво это звучит. Как она только могла подумать об этом? Мы вроде взрослые люди, а не подростки, разумеется, ничего такого у нас и в мыслях не было. Кристоф отшутился по этому поводу, и женщина немного оттаяла и даже один раз улыбнулась мне.

Мы спустились по узкой и темной лестнице к архивам, когда у меня начали бегать по телу мурашки и дрожать руки. Волнение накрыло меня, как цунами, и я уже чувствовала подступающий ком в горле. Если я сейчас же не возьму себя в руки, меня вырвет прямо на винтажный ковер ручной работы.

Агата показала нам небольшую светлую комнату, где стояли стол, стулья и четыре огромных металлических стеллажа, полных коробок с папками и бумагами. Она быстро рассказала, где взять специальные перчатки, и выдала небольшую книжечку с кратким содержанием всех полок.

Она ушла, и Кристоф резко развернулся ко мне:

– Посмотри на меня.

Я все так же нервничала, но не желала на него смотреть. Тогда он обхватил ладонями мои щеки, и против воли я встретилась с серым, почти голубым, цветом его глаз.

«Все хорошо, София. Дыши».

Я послушно сделала два глубоких вдоха и как по мановению волшебной палочки пришла в чувство.

«Больше не игнорируй свой дар!»

Он злился.

Я улыбнулась и отвела его руки от своего лица.

– Спасибо.

Прежде чем начать рассматривать документы, Кристоф отдал мне теплую кофту, заботливо захваченную из дома, а потом мы начали с самого низа первого стеллажа и разобрали коробку А1. В ней лежали карты и атласы нашего города.

– Смотри. – Он развернул третью карту и провел указательным пальцем по синим линиям. – Сеть подземных тоннелей. Поверить не могу! Почему я об этом не знал?!

– Они замурованы. – Я прочитала бумаги из второй папки, сопровождающие все эти карты. – Вот уже как два века. Давай дальше.

Мы положили коробку и достали следующую, а потом следующую, пока я не начала ощущать сильную усталость и сонливость. Мы провели тут часа четыре, глаза уже с трудом фокусировались на предметах вокруг, не говоря уже о бумагах. А ведь мы даже не просмотрели и половины первого стеллажа. И к тому же ничего интересующего нас не обнаружили.

– Вернемся завтра, – сказал Кристоф, убираясь за нами на столе.

– Давай еще одну коробку посмотрим. – Я двинулась вдоль стеллажа и провела рукой по коробкам третьего ряда. На одной из них я заметила разводы и вспомнила про потоп, который произошел тут несколько лет назад. – Вот эту! Хотя бы просто пробежим глазами.

– Это может быть просто коробка, оставшаяся в нормальном состоянии, София. Документы из них могут перекладывать.

– Я знаю. Но давай все равно посмотрим…

Он достал папки на стол, и я открыла первую из них.

– Фотографии.

– И очень старые.

– Еще рисунки, это… Чески-Крумлов глазами художника из пятнадцатого века! Обалдеть! – Я не могла сдержать своих эмоций.

– Да… Поверить не могу, что в наших руках такое сокровище.

Мы просмотрели снимки и картины. Они были разложены в хронологическом порядке, и под некоторыми из них я видела заметки с почерком бабули. Она фиксировала год или век изображения и другую известную информацию: имя изображенных или владельцев, адрес с номером дома или улицы; где нашли и кем переданы в архив. Моя бабуля… столько сил отдала этому месту, а я и не знала. Мне казалось, что она посвятила всю себя только «Love and Coffee».

Когда время уже поджимало, я все же послушалась Кристофа и согласилась идти домой. Мы вернемся сюда завтра. Охранник на выходе передал нам две пластиковые карточки – это были именные пропуска. Теперь мы могли приходить сюда в любое рабочее время.

На улице стемнело, было очень холодно, ведь начались первые зимние морозы. В наших краях снег зимой – диковинка, но вот иней по утрам на траве образовывался. Я выдохнула ртом воздух и попыталась переварить все события этого дня. Я вспомнила о посте Джейсона и решила поделиться этим с Кристофом, раз уж он не хотел обсуждать их с Валери ссору.

– Вот. – Я протянула ему телефон с включенным на экране профилем Джейсона Бейкера. – Прочитай текст.

Я не смотрела на него, но видела боковым зрением, как он уставился на меня. Я продолжала идти, а он остановился, привлекая мое внимание.

– Он издевается?! – Кристоф снова уставился в телефон и вник в текст, который недвусмысленно намекал, что наша с ним история еще не пришла к логическому завершению. – Нет! Ну вы посмотрите на эту лондонскую звезду!

– Кристоф.

– Он, видите ли, обещает тут что-то…

– Кристоф.

– Потерял он часть себя, конечно…

– Кристоф! – закричала я, и он наконец-то среагировал. Я почувствовала облегчение.

Я молчала, глядя под ноги, потому что мне стыдно было признавать это. Это неправильно, это недопустимо, это жалко, это…

– Я понимаю, что так я показываю всем, что у меня нет гордости и силы воли. Нет чувства уважения к самой себе. – Я поджала губы и закрыла глаза. – Но и отрицать того, что я рада, не могу. – Я засмеялась и почувствовала, как соленые слезы попали мне на губы, и я вытерла лицо тыльной стороной ладошки. – Это не значит, что я его прощу и захочу продолжить отношения… Если, конечно, представить теоретически, что он вернется и предложит мне это. Но я хочу поговорить, услышать его… мне нужно это, чтобы отпустить. Понимаешь?

– Иди сюда. – Он раскрыл руки.

Я спряталась у него в объятиях и наконец-то заплакала не по тому, что я потеряла, а по тому, что я, оказалось, еще не совсем потеряла. Еще не все кончено, а я, как дура, безумно этому рада!