– Алиса, какого цвета страсть?

Пришло время признаться – Ирусик заставляет меня рассказывать подробности интимных деяний с Вадимом. Она считает это терапией. Я – постыдной данью за ее безграничную доброту ко мне.

Колоссальная проблема заключается в том, что я совершенно не способна вести повествование в общепринятых терминах. Слова на букву «х», «ч», безобидный «п» и даже эстетский «ф» в этом контексте не выходят из меня без рвотных рефлексов. А от эвфемизмов вроде «нефритового жезла», «гаванской сигары» или «меткого кия» реально могу сделать дурное на ковер.

После ожесточенных споров договорились с Ирусиком (как честные историки-искусствоведы) использовать язык живописи. Эпоху Возрождения отринули напрочь – слишком много ангелов. Сошлись на постимпрессионистах. Там бывают стога. То, что нужно.

Чтобы почувствовать, как началось мое сегодняшнее утро, удобнее всего представить три известных картины. Первая – работа Ван Гога 1888 года – «Автопортрет в фетровой шляпе». Та самая колючая вещь в полумрачных тонах с оттенками предрассветного зарева.

Вадим обычно гладко выбрит, но за ночь у него отрастает жесткая рыжая щетина. Даже на расстоянии я ощущаю, как миллионы тонких игл заполняют всю область нашей спальни с первыми лучами солнца.

Ослабленное вечерним вином тело отправило в мозг первые смски. Я лежала на спине и прислушивалась к себе. Рядом находилось нечто большое и теплое – спина Вадима. Уловив сигналы моего пробуждения, она тоже пришла в движение. Сначала робкие колыхания, и тут же эта теплота как огромная волна захлестнула меня, опрокинув набок, точно неопытного серфера. Теперь уже по моей спине крались сотни заточенных спиц, усиливая трение и подбираясь ко все более чувствительным зонам – шее, подбородку, щекам. Через полчаса моя кожа превратится в зудящую ссадину. Но сейчас это не имеет значения…

Картина вторая: Рене Магритт. «Влюбленные».

Вадим накинул мне на глаза маску для сна. Едва коснувшись солнечных лучей, я вновь погрузилась в кромешную тьму. Мужчина не хотел, чтобы я видела его, себя, то, что он будет делать со мной и как он будет это делать. Он словно вывел девушку из уравнения, оставив мне лишь роль дробной черты. Вадим наслаждался обладанием мной в одиночестве, как своей подпольной коллекцией. Я старалась не рефлексировать и полностью отдалась его воле.

Картина третья – Пикассо. «Девушка, бросающая камень».

Пока я билась в потоке вибраций, он лежал почти неподвижно. Однако именно он был здесь главным участником и направляющим. Руки Вадима уверенно держали меня за талию – его глаза, казалось, были прикованы к моей спине, спадающим на плечи взъерошенным волосам, но я чувствовала, как этот взгляд пронизывает меня насквозь и уносится вдаль. В этом положении я пульсировала энергично, но осторожно, опасаясь сделать ему больно, а он лишь жестче впивался пальцами в мои нежные бока, оставляя там синие печати владельца.

В какой-то момент он сдернул меня на себя, так что мое нутро возвысилось над его головой, жадно укусил внутреннюю часть бедра, обжег щетиной. Одновременно умелым движением Вадим заломил мне запястья за спину. Потеряв опору, я стала падать лицом вниз в ту область, что определил для меня любовник. Маска плотно закрывала глаза – только жар и запах плоти – мои проводники в этом сумрачном подвале. Я искала путь в темноте. На ощупь. Используя язык и губы как пальцы, перебирала лежащие в лабиринте предметы, камни. Пыталась идти вперед, но тело почти не слушалось. Я билась, как птица в силках, напрягая лишь шейные мышцы до тех пор, пока окончательно не увязла в потоке мутного света, которым наполнил меня Вадим, резко сорвав маску с моего лица.

Мужчина ослабил хватку кулака, и мои руки рассыпались в стороны. Я наконец получила свободу. Отвернувшись набок, лежала в темноте и безвременье, боясь открыть глаза, чтобы не столкнуться с похотливыми взорами солнца, комнатных стен, надменного потолка. Я провалялась так в молчании, пока Вадим не ушел в душ.

За завтраком мы никогда не обсуждали пережитый интимный опыт, не делились идеями и мнениями. Вадим запечатывал эти эмоции на замок, как сокровища в собственной кладовой. Возможно, отчасти поэтому я повелась на провокации Ирусика и начала делиться впечатлениями с ней.

– Подожди, дай-ка я погуглю, че там этот Пикассо намалевал… Так, значит, девушка, бросающая камень… О-о-о! – Ирусик кокетливо пучила глаза, а я не знала, в какую преисподнюю мне лучше провалиться – в Ад, Тартар или Нифльхейм.

Однако тем утром произошло нечто такое, что повергло мою жизнь в гораздо более причудливый и закрученный круговорот, нежели эротические позы в стиле картин каталонца.

– Если быть совсем откровенным… – начал Вадим, чем тут же погрузил меня в раздумья. Это было, кажется, третье «если быть совсем откровенным» за время нашего недолгого романа. Сколько слоев его «откровенности» придется пробурить, прежде чем докопаемся до сути?

– Естественно, я знаю картину, про которую ты спрашивала в подвале, – продолжил он как бы невзначай. – Это «фаберже» моей коллекции.

Я едва не поперхнулась. Если считать еще и омлет на завтрак – не многовато ли яиц для обычного утра? Фу, пошлость.

Мне хотелось изобразить максимально равнодушный взгляд, но Вадим мгновенно меня раскусил. (Не первый раз за это утро – хо-хо! Фу, Алиса, перестань!).

– Ты ведь ее узнала, – лукаво посмотрел он на меня, – в вашей среде только и разговоров, что о ней…

– В нашей среде только и разговоров, что о плате за коммуналку. И о правильном питании еще, – зачем-то съязвила я. – А о несуществующих картинах неизвестных художников речь заходит крайне редко.

– Но ты-то теперь знаешь, что она существует. – Вадим повторял утреннюю игру – вел меня по лабиринту с закрытыми глазами в одному ему понятное место.

– Если ты не забыл, у меня тогда не было времени толком ее разглядывать. А в горизонтальном положении делать это было совершенно невозможно…

Вадим сделал вид, что не заметил моего интимного намека.

– Может, это подделка? А может, и вся легенда придумана, чтобы развлечь туристов. Я вот недавно в Бальгу ездила, выбирала тысячелетний дуб Ромове…

– Картина настоящая, – довольно грубо перебил меня Вадим. Он встал и сделал несколько нервных шагов по периметру столовой. Затем остановился и задумчиво произнес:

– Это, пожалуй, самое мое раннее детское воспоминание. Года три мне тогда было, может, чуть больше. Дед вернулся с работы необычайно взволнованный. Они перешептывались и обнимались с бабушкой и моим отцом… А потом он усадил меня на колени и показал какой-то потрепанный дневник с рисунками и надписями. Я ничего не понимал, но радовался, как и все вокруг. Больше в детском возрасте я этого дневника не видел. Просто забыл о нем. А спустя лет пятнадцать ночью домой прибежал отец, весь взъерошенный, в руках он держал завернутую в какое-то тряпье картину. Это и был «Суд Великого Мейстера». Наутро отец достал и старый дневник, где на выцветших и местами порванных страницах среди немецких записей, каких-то советов и рецептов по хранению вина «Блютгерихт» были и карандашные наброски этой картины.

Вадим выпил чаю и посмотрел на меня. Он не искал в моем лице ни поддержки, ни сочувствия, ни понимания. Просто рассказывал.

– Жаль, дед не дожил до этого момента. Много он сил потратил, чтобы заполучить это полотно. Казалось бы, откуда у военного человека такая любовь к искусству? Что он видел-то в своих окопах, казармах да кабинетах? А все бабушка постаралась. Тоже была из ваших… Из гуманитариев… – Вадим умудрился вложить в эту фразу такую полифонию смыслов, что одновременно в ней чувствовалась и огромная нежность к бабуле, и почти презрение к образованному классу.

– Дед решил первую часть этой загадки. Отец – вторую. Мне же суждено решить последнюю, – интригующе произнес мой охотник-собиратель (так я стала именовать Вадима за глаза). – В общем, ты поможешь мне в этом деле.

Я слегка опешила. Со всех уголков подсознания в голову полетели доносы на любовника: его «случайное» появление на трех моих экскурсиях, наивно принятая мной за романтическую фраза «как удачно, что я тебя встретил», помощь с трудоустройством в музей, импульсивная откровенность и спуск в подвал «Синей Бороды»…

– Как? – едва сохраняя самообладание, спросила я. Щеки и шея горели, внутренняя сторона бедра начала зудеть.

– Понимаешь, «Суд Великого Мейстера» сама по себе уникальная картина. Она стоит миллионы. Но сокровища, к которым она является ключом, – бесценны. – Вадим говорил об этом спокойным будничным тоном, но мелким шрифтом внизу уже проявлялся дисклеймер – «моя прелесть».

– Вадим, по-моему, ты перечитал детективов. Пора переходить на что-то легкое, скажем, любовную лирику…

– Замолчи, – зло прервал он меня. – Как ты не понимаешь? Это очень важно для меня. Нужно решить эту задачу. Это мой долг перед дедом, отцом, моими детьми.

Да хоть перед самим чертом! Я психанула, с грохотом опустив дорогую чашку с чаем на стол. Меня оскорбил этот тон. Ни один человек из категории «дружественный» прежде так со мной не разговаривал. Кроме мамы и полумужа, естественно.

Вадим понял, что передавил.

– Прости. – Он обошел сзади и положил мне руки на плечи. Это действие можно было назвать леденящим. – Но без тебя я точно не справляюсь.

Хитрец решил сменить тактику. Это сработало. Я немного остыла.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – Фраза звучала двусмысленно, но только не в этой напряженной ситуации.

– Нашла замок, который отпирается моим ключом.

Вадим немного сбивчиво рассказывал подробности о расшифровке старого дневника ученика художника Ловиса Коринта. В молодости подмастерье сотрудничал с фашистами, хотя позже отрекся от них. Как итог – его на всякий случай предали забвению сразу с обеих сторон.

– Ходят слухи, что эту картину очень любил Геринг. Гаденыш думал, что «Суд Великого Мейстера» – это что-то про торжество нацизма над всем миром. Короче, автор, судя по записям, не раз бывал у эсэсовца в кёнигсбергских поместьях. В дневнике масса загадок и намеков, что картина является ключом к некой большой тайне. Мы выяснили, что это, судя по всему, по-настоящему ценные сокровища, зарытые немцами при отступлении. Где-то в нашем городе.

Вадим вернулся на свое место, сел напротив меня.

– Перед смертью отца я дал обещание, что разгадаю этот ребус. Хотя понятия не имел, в каком направлении двигаться. Тогда я решил просветить полотно с помощью рентгена. Ну ты лучше меня знаешь, какие секреты порой скрываются в великих полотнах. И, о чудо! У картины реально оказался второй слой. Казалось бы, появилась новая зацепка, но именно она и завела меня в самый глухой тупик. Я осознал, что сам никогда не разгадаю эту головоломку. Мозги у меня, знаешь ли, не той конструкции.

– Что показал второй слой? – спокойно спросила я, хотя меня как историка-искусствоведа буквально распирало от любопытства.

– Креветку… – Вадим даже усмехнулся впервые за время нашей тягостной беседы.

– В каком смысле? – не поняла я.

– В прямом. Креветку показал. Ну ракообразное такое, с мерзкими усиками и конечностями, знаешь?

– Под верхним слоем краски мрачной картины «Суд Великого Мейстера» располагается изображение креветки? – повторила я, доводя ситуацию до абсурда.

– Вот именно. Я же говорю, здесь нужны другие мозги. Я этих ваших шизанутых творческих натур не понимаю.

– Почему я? Почему не нанять специалистов? Ты можешь себе это позволить… – не без кокетства уточнила я, ощутив приятный прилив гордости за то, что Вадим хотя бы таким образом отметил мои профессиональные навыки.

– Я пытался, но круг людей, знающих о том, что холст находится у меня, очень ограничен: реставратор да еще несколько человек. Привлекал их, кучу бабок вбухал, но ни на шаг не продвинулся. Понял, что этим «сыщикам» выгоднее вечно искать, чем однажды найти. Уверен, ты будешь руководствоваться совсем другими мотивами.

Не успела я начать фантазировать, что это за такие таинственные романтические мотивы, как Вадим переломал им хребет очередной прагматичной фразой:

– Не зря же я тебя в музей устроил. – Дальше Вадим выговаривал слова как уже готовое техническое задание, не предполагающее никаких сомнений и тем более возражений с моей стороны. Вновь стало неприятно. – Эта гребаная креветка – часть какого-то пазла. Тебе нужно собрать его полностью. Это должен быть какой-то артефакт, картина, может, старая книга, скульптура, подсвечник какой-нибудь… В общем, ты там аккуратненько посмотри в загашниках с прицелом на то, что я тебе сейчас рассказал. Все дорожки ведут в этот музей – туда много чего после войны попало, много чего есть неразобранного, непроверенного, неа… – Вадим замялся.

– Неатрибутированного… – подсказала я. Он одобрительно кивнул.

– Хорошо, я подумаю. Мне уже и самой интересно, – как-то расслабленно сказала я и тут же получила за это.

– Не «подумаю»… А сделай, – властно произнес Вадим, – времени у нас мало.

– Разрешите выполнять, товарищ начальник? – попыталась съехидничать я, вставая из-за стола, но попытка выглядела жалкой.

Вадим потянулся, чтобы обнять меня. Я, едва коснувшись его, поспешно отстранилась. Мне хотелось поскорее покинуть это место и все обдумать. Второй раз за утро я поняла, что меня жестко имеют.

Правда, сейчас это не доставило никакого удовольствия.