– Кто искал суда Великого Мейстера?

Странное чувство, когда находишься в собственном теле, словно в старой детской комнате. Трогаешь сердце, как плюшевую игрушку, раскрашиваешь карандашами синие вены и красные капилляры, стучишь по ребрам, как по ксилофону… И вдруг начинаешь расти, заполняя всю телесную «комнату» собой, упираясь плечами в стены плеч, щеками в потолок щек… Задыхаешься.

– Кто искал суда Великого Мейстера?

Кажется, Павел Флоренский говорил, что наши сны не являются связным повествованием, подобно книге или блокбастеру. Напротив, всю ночь в сознании мелькают случайные и неслучайные кадры разных лет нашей жизни. И только в момент пробуждения мозг собирает из этих разрозненных обрывков некий логический сюжет.

А что будет, когда я проснусь? Наградит ли меня сознание связным сюжетом, учитывая, что я не имела его и наяву? Прошедший год я прожила так, словно моей единственной ментальной опорой была бессмысленная детская считалочка, что подсунула мне подружка Ирусик в момент моего душевного опустошения: «Счастье торговца – в цене, рыцаря сила – в войне…» Что там было дальше? «Сановник, лекарь, предатель, юродивый…».

– Кто искал суда Великого Мейстера? – упрямый неживой голос твердил одну и ту же фразу, и, похоже, уже довольно давно. Может, эта фраза и есть последний кадр сна и сейчас начнется обратная сборка?

Открыла глаза. Светлее не стало. Жадно ощупала себя и пространство, до которого смогла дотянуться. Бока немного ныли от жесткой деревянной лавки, на которой лежала, но ноги и бедро – те, что, по ощущениям, просто разбились вдребезги при падении в заброшке на Сержантской, – совершенно меня не беспокоили.

Я осторожно встала, чуть покачнулась, но удержалась на ногах. Глаза постепенно привыкали к темноте, и комната начала приобретать едва уловимые очертания. Пахло сыростью. Очевидно, это было подвальное помещение, удаленное от городской цивилизации. В пользу этого говорила и абсолютная тишина («говорила тишина» – ох, Алиса, что ты несешь?), которую периодически нарушал раздражающий нейробубнеж.

– Кто искал суда Великого Мейстера?

Легок на помине. Поморщилась. Сделала еще один робкий шажок вперед.

– Кто здесь? – произнесла я, чтобы услышать собственный голос и проверить, владею ли хотя бы им.

Сознание постепенно очищалось от снотворной мути и начинало трезво соображать. Появились вопросы и неприятные предположения. Где я? Где Миша и Серенький? Почему так темно? Как я тут оказалась? Сколько прошло времени? Чем меня усыпили? Почему я слышу измененный голос, не потому ли, что знаю его владельца?

И наконец…

– Зачем я тут?

Цифровой баритон талдычил одну и ту же фразу.

Признаюсь, я не часто оказывалась в подобных ситуациях, но шапочное знакомство с кинематографом и литературой в мистическом жанре подсказывали, что пора уже ответить на этот гребаный вопрос. Иначе не получу ответов на свои. Тем более вариантов ответа не так уж и много.

(Насмешка над собой номер один: «Алиса, ты сейчас серьезно принимаешь решение на основе каких-то фильмов и книжек?» Насмешка номер два: «Алиса, ты сейчас серьезно насмехаешься над собой за книжки и фильмы, после того как год прожила по считалочке от Ирусика?»).

– Кто искал суда Великого Мейстера?

– Ну, я! Я искала! Вот заладила-то, бездушная дубина. – Эта интонация вразвалочку выползла из меня, словно я не похищенная и перепуганная девушка, потерявшая сына, а уборщица, что шпыняет покупателей, которые «ходють по мытому».

– Фиат юстиция! – тот же голос вдруг резанул новой интонацией. Я шарахнулась назад, вернувшись к «лежанке», одновременно пытаясь вспомнить что-то из универского курса латыни… Юстиция? Справедливость, закон, правосудие?

Эти мысли прервал новый удар по сенсорной системе. Меня обдало жаром и светом, внезапно вспыхнувшим повсеместно. Будто древний дракон икнул огнем в мою сторону. Зажглись факелы (как, кстати?).

Я оперативно «сканировала» окружающую картину. Поймала себя на идиотской мысли: хоть где-то пригодился искусствоведческий навык ловко цеплять памятью визуальные нюансы.

Мой каземат оказался довольно вытянутым (во всех смыслах) помещением. Я не видела потолка – кирпичные стены, хорошо освещенные на уровне глаз пламенем, затем вместе с дымом будто улетали в черное невидимое небо. Похоже, я находилась где-то глубоко – на промежуточной станции метро между землей и адом.

Прямоугольная зала – метров десять в ширину и двадцать в длину – изобиловала различными символическими изображениями. небрежно нанесенными мутной краской на стенной кирпич: мечи, лилии, кресты, копья, плети, терновые венки… Все это мерцало перед глазами в каком-то едином красно-желто-коричневом-выцветшем мареве. Я вспомнила картину из Эрмитажа – «Христос на страшном суде», которая была написана неизвестным мастером для судебных заседаний средневекового города Эльбинг, расположенного совсем близко отсюда…

Кстати, отсюда – это откуда? Где я?

Но самое жуткое оказалось впереди – у меня перед глазами. Дальняя часть комнаты была отрезана от всего помещения кованой решеткой, за которой стояли, словно сошедшие с той самой картины, семь черных силуэтов в остроконечных капюшонах.

Я взвизгнула, лишь представив на секунду, что все это время здесь находились незнакомые люди. Они стояли неподвижно, не реагируя на мои крики. Осторожно приблизившись к массивной ограде, я догадалась, что это ряженые манекены.

– Облачитесь! – повелел мне голос из невидимого динамика.

Я осмотрелась вокруг и заметила на одной из деревянных лавок, что стояли вдоль стен, стопку аккуратно сложенной черной ткани: плащ с глубоким капюшоном. Не без волнения напялила его на себя, осматриваясь по инерции в поисках зеркала, чтобы оценить, идет он мне или нет (Алиса, нашла время!).

Возможно, вы удивитесь, почему в этот момент я не билась в истерике, не орала, не барабанила ногами по решетке, стенам, массивной дубовой двери, а выполняла приказы своего пленителя. За пределами этой комнаты я бы тоже удивилась. Хотя к чему это удивление? Разве в обычной жизни мы редко покорно выполняем все, что нам говорят сильные мира сего?

Кроме того, жало навязчивых ассоциаций, подобно тевтонскому клину, с разбегу врезалось в сознание. Интуитивно я поняла, что сейчас будет происходить. Единственная загадка – кто стоит за этим жестоким спектаклем? Впрочем, и она тут же разрешилась.

– Тот, кому имя Безупречный судия, призывает ту, чье имя Адельгейда, к суду Великого Мейстера, – несколько буднично произнес голос.

Адельгейда? Однажды меня уже именовали так. Несколько месяцев назад у Нижнего пруда. Мистер Нормальный! Черт, я даже толком не помню, как его звали на самом деле – Алан, Али? Неужели это он вздумал судить меня? Но за что? На каком основании? Хренов человейник… или как там его… Людови´к? Помню, он что-то плел про авторов, вечно жаждущих засудить своих героев. Неужто возомнил себя автором моего романа? «Алиса, кто автор работы „Суд Великого Мейстера“?» – тут же пронесся у меня в голове настойчивый голос Вадима. Кто автор?

Я ощутила себя мамой из Простоквашино, которую и тут и там показывают. Полушария мозга делились как клетки, и каждая новая секция посылала свой сигнал в центр управления Алисой: десятки, сотни случайно оброненных фраз, мыслей, образов сливались в одну безумную картину.

Осознав наконец, кто является моим тюремщиком, я расслабилась и напряглась одновременно. Вспомнила его участливый взгляд и галантные манеры: так в мягких ворсистых лапах паука-птицееда скрывается ядовитая сущность.

– Послушайте, Арнольд, Эдуард, как вас там? – крикнула я в окружающее пространство. – Вы простите, не знаю, где тут камера, куда говорить? Все это очень эффектно, театрально… только я не понимаю, чего вы хотите добиться?

– А вы? – голос, прежде звучавший только в повелительном тоне, внезапно сбросил роботизированные интонации и стал почти человеческим. Не знаю, как называется этот аудиоэффект, но я слышала собеседника, точно он сидел напротив меня. Казалось, сама нора, в которую я угодила, разговаривала со мной.

– Я? – воскликнула с недоумением. – У меня сын пропал. Ему всего двенадцать. Я сына искала.

– Ответ ваш едва ли полон, – мне послышалось легкое разочарование в его голосе. – Вы искали суда Великого Мейстера.

– Да к черту ваш суд со всеми его мастерами! – сорвалась я.

– И тем не менее он состоится, – спокойно произнес мой незримый визави.

Огромная дубовая дверь в углу залы со скрежетом распахнулась, и два человека, облаченных в те же черные балахоны, внесли в помещение стол. Установили напротив меня.

– Кто вы такие? – Я попыталась схватить ближайшего ко мне за руку, но едва не сорвала ногти о металлическую кольчугу, что скрывалась под плотной холщовой тканью. Черный человек не пытался препятствовать. Он замер на месте во время моего скачка и, лишь дождавшись, когда я отступлюсь, продолжил движение. Я ощутила полную беспомощность, села на лавку и закрыла лицо руками, пока мои гости не уведомили громким лязгом двери, что покинули саркофаг.

Я прекрасно понимала, надо встать и посмотреть, что за предметы оставили эти держиморды на принесенном столике, но какая-то сила буквально парализовала: смесь из детских страхов, тревог, комплексов, впрыснутая мозгом в кровь.

Не знаю, сколько времени прошло в полной тишине – пять минут или полчаса, но внезапно я резко поднялась и подошла к столику. На нем лежало то самое блюдо, что с подачи Ирусика я выдала за «ключ» к таинственной картине Вадима, образы которой сейчас смотрели на меня из-за решетки. Я уже мало чему удивлялась. На нем лежало несколько карт рубашкой вниз. Осторожно взяла их в руки, уже догадываясь, что сейчас увижу перед собой: рыцарь, купец, лекарь, сановник, предатель, юродивый, судья… Семь моих палачей.

Значит, Ирусик тоже в деле. Кто еще? Вадим? Капитан Буркин? Виталик? Что это за безумный заговор против меня? Зачем это все? Так ведь не бывает. Не бывает у обычных людей… Я схватила карты с подноса и начала нервно их перебирать. Изображения разительно отличались от тех, что я себе представляла, когда мысленно швыряла их из колоды в надежде на магическую помощь. Мой рыцарь был эталоном грации. Его кудри-непоседы играли в салки с ветром. Здесь же красовался карикатурный коротышка. Доспех трещал по швам в области брюха. Темные зубы кривым палисадом торчали изо рта. И в то же время было в этом нелепом воине что-то знакомое, притягательное.

И такое впечатление оставляла каждая карточка. Как блогер Николай Василенко, на которого невозможно смотреть. И не смотреть невозможно.

– Семь подозреваемых пред вами, преисполненная Адельгейда, – выдержав паузу, продолжил голос. – Мы найдем преступника. И преступление. Приговор этот станет идеальным. Бескомпромиссным.

– Вы хотите, чтобы я по дурацким картинкам решала чью-то судьбу? – усмехнулась я. – Это же безумие…

– Не большее, чем по ним же решать свою, – собеседник больно ткнул меня в солнечное сплетение сознания. Я осеклась. Еще раз покрутила карточки в руках.

– Ладно, я найду преступника. И вы меня освободите? – воскликнула я с надеждой. Все это выглядело как игра, безумная, жестокая, но игра. А у игр всегда есть правила. Значит, нужно повиноваться и соблюдать их. И все закончится.

– Хорошо. – Я еще раз бегло осмотрела персонажей. – Во всем виноват он. Вот эта карточка. Предатель или кто это? Шут гороховый какой-то. Таков мой идеальный приговор. Спасибо за теплый прием. Теперь я могу наконец идти?

– Разумеется, – равнодушно произнес голос и тут же торжественно провозгласил: – Суд Великого Мейстера свершился! Казнь виновного состоится сей же момент.

– Казнь? – Я застыла на месте.

Удивительно, как работают наши мозги. Мало мне было испытаний за этот год? Мои губы ласкали садиста, слезы – пофигиста, речи тешили иезуита, кулак разил обидчицу, тело томилось в узилище, сердце искало сына… И, несмотря на это, окружающая меня действительность почему-то представлялась относительно безопасной.

Только в эту секунду я поняла всю серьезность своего положения. Это никакая не чертова игра.

Свет почти погас, и на стене появилось изображение из невидимого проектора. Я увидела до боли знакомую поляну. Стоял теплый, почти уже летний день. Вдруг в кадре появилось двое в черных балахонах с капюшонами. Один здоровяк, а второй почти карлик или ребенок.

Ком застыл в горле, сердце заныло.

Здоровяк вел себя грубо со спутником, толкнул его в спину, так что тот запнулся и упал на колени. Попытался встать, скинул с головы капюшон…

Я услышала истошный крик. Нечеловеческий, звериный. Он раздавался из моей глотки. Рефлексы опередили разум. Искусствовед Алиса Лисевская еще обрабатывала информацию, но мать Серенького все поняла в одно мгновение.

– Не-е-е-е-ет!!! – Я рванулась к двери и начала изо всех сил дубасить ее ногами и руками всем телом, зубами, слезами – в ход шло все, что в моем теле имело физическое воплощение и могло воздействовать на мощную древесину. – Умоляю! Не надо! Остановитесь!!!

Понимая, что дверь не поддастся, я кинулась к изображению, жадно оценивая каждое действие, происходящее в трансляции.

– Я все сделаю! Все! – вопила я. Изображение на стене застыло, словно его поставили на паузу.

– Хватит! Не надо. Сер… Сер… – от слез и пережитого шока я начала заикаться. Упала на сырой каменный пол. Меня трясло, но я не могла подняться – совершенно не контролировала свои органы, будто была охвачена сонным параличом. Повисшая тишина вселяла в меня надежду и одновременно пугала до одури. Что с моим сыном? Сработали ли мои мольбы?

Ненавистный баритон мистера Нормального принудительно прервал конвульсии.

– Дочь одного из германских герцогов, – как ни в чем ни бывало сообщил истязатель, – обожала посещать казни, учиненные ее отцом. Причиной тому – жгучая страсть к молодому палачу. Только так она могла лицезреть возлюбленного. Когда герцог искоренил всех врагов земли своей, его дочь оговорила служанку, конюха и даже лучшего дворцового повара, чтобы возобновить казни и вновь взглянуть на объект своего обожания. – Голос замолчал, возможно давая мне время запутаться в догадках, к чему была эта история.

Голова отказывалась что-либо понимать.

– Добросердая Адельгейда, – закончил он наконец свою мысль, – вы же не из тех дев, что своими страстями умащают эшафоты? Отбросьте чувства и предъявите на суд Великого Мейстера свой хладный разум.

– Да, да, да… – Я кивала и тряслась. Делала все, что только и могла в эту минуту. Превозмогая внутреннюю боль, я вскарабкалась на лавку и обмякла уже там.

– Хорошо. Я вижу, вы готовы продолжить, – слова тюремщика прозвучали с ужасающим спокойствием и даже будничностью, – отнеситесь к этому делу серьезнее. Впредь не уповайте на случай, он может оказаться несчастным.

Дверь вновь заскрежетала и отворилась. В комнату вошли черные люди с огромными песочными часами. Они поставили их на одну из пристенных лавок. Их появление стало для меня легкой передышкой, но, когда они лихо запрокинули песочную часть «таймера» вверх, сердце снова неистово заколотилось.

Судя по размеру хронометра, у меня было минут сорок, может быть час. На все про все. А на что?

– Преступник. И преступление.

Мой голосовой насильник снова звучал в ушах. Его велеречивость бесила. Мне нужно было сосредоточиться.

– Так, с чего начать… С чего начать, – казалось, я бормотала про себя. А на самом деле вслух. И довольно громко.

– Начните с героя. Это самое разумное, когда ищешь преступника, – голос, точно ведущий программы «Что? Где? Когда?», кокетничал и поучал меня.

«Кто преступник, я и так знаю. Он сейчас со мной разговаривает», – зло подумала я (к Алисе возвращается сарказм? Добрый знак).

– Что это значит? – еле выдавила из себя.

Ответа не последовало. Похоже, и этот фонтан красноречия иногда иссякал. Я перевела дыхание, но скользящий по стеклу временной песок не давал мне расслабиться.

– Ну помогите же мне! – взмолилась я. – Неужели вам доставляет удовольствие наблюдать агонию курицы, потерявшей голову?

Видимо, моя дебильная метафора поимела эффект.

– Что ж, – разочарованно протянул он, – представьте себя героем какой-нибудь книжицы…

– Вы опять намекаете на «Алису…»? Я же говорила вам, что с детства ее не люблю… – тяжело дыша, произнесла я.

– Это ваше дело. Вам угодно выбрать любую.

– Пусть будет «Мастер и Маргарита», – схватила первую попавшуюся из своей библиотеки. На более экстравагантный выбор было жалко времени.

– Пусть… – задумчиво сказал он. – И моя собеседница, я не ошибусь, если предположу, видит себя Маргаритой Николаевной, не иначе?

Я не собиралась вступать со своим истязателем в какие бы-то ни было литературные обсуждения, поэтому просто кивнула.

– Хорошо. – В его голосе зазвучали нотки, указывающие на заинтересованность этой веткой беседы. – Перед вами еще семь карт. Кто из окружающих вас персон также оказался бы среди героев названной вами, заметьте, книги?

– Серенький! – мгновенно среагировала я.

– Без сомнения! – с еле уловимой иронией произнес мой пленитель.

– Но он никакой не предатель! Не Иуда! – крикнула я, испугавшись, что мои слова сейчас обратят против сына. – Он как Иешуа! Поймите, это же ребенок, чистая душа.

– Конечно, конечно, – почти ласково поддакнул голос, затем холодным тоном добавил: – Еще!

Я привстала со своего места. В студенчестве заметила, что голова лучше соображает во время ходьбы.

– Миша, мой полумуж, отец Серенького, – попробовала рассуждать вслух. – Он очень любит его, понимаете? Он очень хотел сына. Просто Миша… Он так неловок в своей любви, знаете, местами даже, пожалуй, нелеп. Любит его как приятель. А не как отец. В общем, как умеет.

Я задумалась.

– В этой истории Миша был бы, наверное, сподвижником Га-Ноцри – Левием Матвеем, – произнесла эти слова с надеждой на одобрение сверху. Но голос затих. Он больше не советовал, не спорил, лишь наблюдал откуда-то за этой жестокой игрой.

– Виталик – это Мастер, – продолжила я, невольно втягиваясь в головоломку, – такой же фантазер-прожектер. Ей-богу, никогда не понимала затеи булгаковского персонажа опубликовать роман на религиозную тему во времена советских репрессий. Чтобы что? Чем эта идея умнее контрабанды грузинского чая, самогоноварения в старом гараже или нелегальной торговли антиквариатом?

Причудливо сознание. В чем таится природа его увлеченности? Преодолевая стресс, страх и ненависть, я ввязалась в эту ассоциативную аркаду… И вот уже секунду спустя моя мысль скакала, как пинбольный шарик по полю.

– Вадим… Здесь все просто – Пилат. Всадник с кровавым подбоем… (хе-хе – усмешка сквозь слезы). Тот, что на трусливые руки натягивает перчатки насилия. Мистер Нормальный (о, Алиса! И он в твоем списке) – без сомнения, сам Сатана! Историк-людови´к, лукавство в квадрате, помноженное на подлость в кубе.

Когда я бурчала эти слова, мой пленитель едва слышно хохотнул.

В компанию книжных героев из моего «близкого» окружения угодил даже недавний собеседник – надменный капитан Буркин, инквизитор-преторианец, специалист по особым поручениям при прокураторе Ершалаима.

Прокручивая в голове последнюю, седьмую, карточку персонажа, я впала в замешательство. Очевидно, в списке не хватает Ирусика, но в какой роли? Веселого балагура кота Бегемота, соблазнительной Геллы или предприимчивого Коровьева из свиты темного князя? Такой я видела Ирусика при солнечном свете. Но как же менялся лик Иуды в тени?

– Браво, – вдруг затрубил баритон, молчавший последние минут десять, – вы справились совершенно блестяще! А теперь повторите тот же прием. Только на основе страниц собственной вашей жизни. Но помните – каждый герой несет свой грех. За каждым кроется преступление.

Я испуганно посмотрела на карточки персонажей, затем на растущий песчаный бархан в стеклянной часовой колбе-бомбе.

– Идеальный преступник будет изобличен, – не унимался мой мучитель. – Свершится суд Великого Мейстера!

Слабость – плохой помощник. Слова-оковы, что валились на меня из мрачной пустоты, сковывая по рукам, ногам, мозгам, вызывали у меня весь спектр негативных эмоций. Тут же, совсем рядом, маячила и извращенная красота этого плотного, уверенного в себе тембра голоса некогда приятного мне человека.

Мне необходимо было по-настоящему возненавидеть похитителя. Не абстрактно через призму плавающей морали, а на физическом, биологическом, животном уровне. Сбить электросамокатом на всем ходу этот изысканный образ в приталенном пардесю с ухоженной бородкой. И тогда я представила, как, окаймленные черной грязью, разрастаются его ногти на руках и ногах, как дышит стадным козлом рот и подмышки, как гнойные оспины поражают кожу, сея по всему телу слизь и зловоние… Выброс этой физиологической злобной энергии даст мне силы решить эту безумную головоломку.

Я схватила карты со стола и разложила их на деревянной лавке.

Год моей жизни прокувыркался и шлепнулся к моим ногам с того холма, где я, сидя в кафе с Ирусиком, наспех выучила старый цыганский стишок. Настало время размотать эту нору в обратную сторону.

Дальнейшие мои мыслеизвлечения больше напоминали бред, поэтому я даже не буду оформлять их в виде прямой речи. Здесь больше подойдет кривая.

Я вспомнила свое состояние, когда кинула в сброс первую карту. Жажда перемен. Неудивительно, что это был «Рыцарь». Почему от века мы мыслим изменения внутри себя через призму мужчин? И вдруг он появился в моей жизни. Другой. Вадим. Отнюдь, это не был жест внезапного романтического слабоумия. А лишь, как и когда-то с Мишаней, дерзкий прыжок с крыши (Алиса, а если все будут с крыши прыгать, ты тоже прыгнешь?). Да, именно так. Еще в молодости я провалила этот тест. Как и сейчас. Я ведь только хотела понять – бывает ли по-другому? Бывает. И это «по-другому» мне не понравилось. Я оказалась во власти сильного, безжалостного человека. Жестокость – его преступление.

Ах, Мишаня! Тьма моей жизни, потоп моих чресел. По. Лу. Муж. Кончик языка, коснувшись зубов, сбегает в ужасе, чтобы скорее сгинуть в невесомости. Обманутая юность. Все появления Миши в моей жизни случались невпопад. Как и в тот вечер драки с Вадимом. Тогда в сердцах я сбросила на него карту «Юродивого». Безумие – его преступление.

Карта «Сановник» ушла в сброс на допросе Буркина. Высоколобый пигмей, что, сменив академическую мантию на плащ шпика, теперь возводит тюрьмы из гранита науки. Отныне скрипичным ключом он защелкивает наручники на запястьях своих жертв. Лицемерие – его преступление.

Я взяла в руки карту «Предателя», и меня прошиб холодный пот. Почему, когда я указала на нее в прошлый раз, эти изверги схватили Серенького?

«Ирусик!» – громко крикнула я в этот момент. Да, она. Моя лучшая подруга, которую я не видела более десяти лет. Та, что так ловко впутала меня в эту сумасшедшую игру. Вероломство – ее преступление.

Мозг истошно пульсировал, мешал сосредоточиться. Передо мной осталось всего две карты – «Лекарь» и «Судья». Я не задумываясь схватилась за «Лекаря». Мой сын – Серенький. Врачеватель моей души. Но он явно лишний в этом списке. Лишний. «Каждый герой несет свой грех». Черта с два! В чем я могу обвинить его? Здесь нет вины. Нет. Нет! Так я убеждала себя. Но память-доносчица уже раскрыла свою красную папочку со свидетельскими показаниями. А там сломленная мать, корчась от боли на полу в заброшке на Сержантской, громко обвиняла своего сына. Пусть так. Беспечность – единственное его преступление.

Внезапно я осознала, как давно не видела Серенького, как сильно по нему соскучилась.

Последнюю карточку взять не успела. Жуткий звон оглушил меня. Взгляд повис на стекле песочных часов. Топливо времени иссякло.

Идеальное преступление… преступление… Идеальное – значит самое тяжкое, опасное, универсальное или же наоборот? Так какое? Подобно дикому зверю носилась я в библиотеке своего разума, хватаясь за все книги, роняя и переворачивая тома целыми рядами. «Восемь злых помыслов», «семь смертных грехов», «пять буддийских обетов панча шила», «грехи глаз, ушей и языка», «звездное небо и закон внутри», «трусость – главный из пороков», «свободу ворам – хрен мусорам» – за секунду в голове проносились гигабайты информации, описывающие нравственно-этические костыли этого мира.

Время истекло. Я должна озвучить свое обвинение суду. Жестокость, предательство, вероломство? Или безумие? Вадим, его цепной пес Буркин или Ирусик? А может, все разом? Я не судья, чтобы делать такой жестокий выбор. Слезы вновь хлынули у меня из глаз. Трясущимися губами я пыталась произнести слова: «Пусть это будет, пусть будет… это будет…».

– Я вижу, решение ваше уже созрело, милосердная Адельгейда. – Как дряхлый муж входит в опочивальню к юной красавице, презренный голос вернулся в каземат. – Однако, прежде чем огласить его, скажите, учли ли вы вторую часть вашего стиха?

– Что? Какую еще вторую часть? – с нескрываемым раздражением воскликнула я.

– Как же? – удивился баритон и тут же продекламировал:

После прослушивания очередной рифмованной ахинеи у меня буквально опустились руки. Я люблю поэзию, но никогда не думала, что она будет орудием моей казни. Когда-то Ирусик рассказала мне тот первый стишок, чтобы я обрела опору, стержень, ориентир, крепкую почву под ногами. Сейчас меня этим стержнем многократно пронзили насквозь. Не успевала я сориентироваться в одной безумной реальности, как ее переворачивали с ног на голову. Если бы от этого не зависела судьба моего сына, я отдала бы себя на растерзание этим маньякам. Сил сопротивляться почти не осталось.

Двери вновь загрохотали, и в мою камеру вошли десятки человек в тех же черных одеяниях. Невольно я вжалась в холодную стену. Но пришли они не за мной. Удивительно слаженно двигаясь в адском вальсе, непрошеные гости установили на пристенные лавки десятки песочных часов самого разного размера. Но даже крупнейшие из них были вдвое меньше тех первых, что уже рассеяли свой ход.

Оказавшись в этом солдатском строю времени, я поняла, как мало его осталось. Не успела я определиться с приговором, как пришла пора его пересматривать.

А стоит ли винить рыцаря за пролитую кровь, если чистота рук доктора станет его спасением? Какой смысл заковывать сановника в кандалы, когда ключ лежит в кошельке купца? На мерзкого предателя хоть все кары небесные пошли, половина достанется юродивому недотепе. Хитрый судья же вынесет себе самый невинный вердикт. И в чем тогда справедливость? Значит, я ошиблась. И Вадим – не «Рыцарь», а Буркин – не «Сановник»…

Персонажи таинственных карт начали дразниться, показывать мне языки и прыгать с карточки на карточку. Вот, пузатый ратник уже скакал на денежном мешке купца, как на жеребце. Торговец, в свою очередь, дирижировал клистирной трубкой лекаря. Под эту музыку судья в обнимку с предателем отплясывали аллеманду.

Действительно, какой из Вадима «Рыцарь»? Он же типичный торгаш, барыга… У Виталика от «Купца» только аппетит. Он такой же юродивый, как мой полумуж, что ушел от меня к коллеге Танюхе, – предатель, противный. Роли одних и тех же людей постоянно менялись, как в психологическом треугольнике Карпмана (Алиса, откуда ты это взяла? Ох уж эти социальные сети), где жертва становится то преследователем, то спасателем.

Правда, в моем случае это был семиугольник.

И теперь с этой геометрической бандурой в руках я судорожно всматривалась в пятна Роршаха, галопом Гиша карабкаясь на пирамиду Маслоу с котом Шредингера.

Что в голове, то и в теле. Дух мой и плоть настолько сцепились воедино, что уже физически ощущала, как скользят, лопаются и кровоточат мои ногти в этой тщетной попытке выбраться из ямы.

Я совершенно потеряла время. В прямом смысле. Все отведенное мне время ушло. Самый большой часовой механизм, находящийся в комнате, исчерпал свой ресурс и с жалостью смотрел на меня. Я сидела и молчала, даже не предпринимая попыток придумать какую-нибудь безумную схему, где Серенький в роли «Сановника» избежит наказания стараниями «Купца» Буркина… Чувствовала себя полностью опустошенной. Страх, боль, радость, печаль, досада, сочувствие – все эти мои некогда верные спутники вмиг покинули меня. Я осталась абсолютно одна. Наедине с собой.

– Да свершится суд Великого Мейстера! – торжественно произнес голос.

Я оцепенела, тупо уставившись в пол. Голос мучителя повторил свои слова дважды. Трижды. Еще сколько-то раз. Я не считала. Разучилась. Любые ориентиры покинули меня. И даже цифровая система отражалась в зеркале сознания как бессвязная кашица из забавных крючков.

– Вы должны назвать имя! Вы должны… – настойчиво гудел этот горн, точно старый партком жаждал отправить меня куда-то вдаль, в мир идеологических иллюзий.

И в этот момент все изменилось.

– К черту ваш суд. К черту ваши карты! – Я швырнула их в воздух. Предположу, что выглядело это весьма эффектно.

– Одумайтесь, Адельгейда, – угрожающе затараторил голос. – Вспомните о вашем сыне. Сейчас только это имеет значение. Вы же хотели его найти…

Голос давил на меня своим металлом. Но я не чувствовала этой тяжести. Напротив, где-то внутри меня росла необычайная легкость.

– Я его не хотела… – наконец вырвалось из меня.

– Что? Что вы сказали? – было ощущение, что железный собеседник будто занервничал.

– Я его не хотела! – заорала я что есть мочи.

Ко мне вернулся голос – звонкий, чистый, уверенный, сильный – тот, что был в детстве, тот, что еще не забился в норы души, столкнувшись с первыми трудностями.

– Я не хотела Серенького, – продолжила уже абсолютно спокойно. – Сейчас я не представляю своей жизни без сына, но тринадцать лет назад даже не помышляла о нем. Я была совсем молода. И так наивна. Не знала жизни, ее жестоких законов. «Делай так», – говорили они – родители, подруги, общество. Но готова ли я была? Нет. И я испугалась показаться неправильной, ненормальной. И пошла на компромисс – свой первый настоящий компромисс. С ответственностью. Как верблюд Заратустры, встала я на колени, чтобы жизнь хорошенько навьючила мои бока. Но не жаждала я тогда этой ноши.

Мишаня был забавным, но разве о нем я мечтала? Особенно в те дни, когда украдкой брошенный на меня мужской взгляд с классических портретов стелился по моим щекам лепестками алой розы. Да и Миша едва ли желал себе такой судьбы. (Уж не знаю, какие там были грезы в его диванном раю). Однако он не ушел. Но и не остался. Завис на десятилетие в этом состоянии – между вопросом и ответом. Полумуж. Это был мой второй компромисс. С безответственностью.

Страсти Вадима и Виталика – насилие и зависимость… Я узнала их сразу. Но пошла и на эти компромиссы, наивно полагая, что смогу изменить их и заново нарастить «нос» сфинксу.

Капитан Буркин был, конечно, не первым манипулятором в моей жизни, но именно там, в тесной комнате спецприемника, на иезуитских допросах, я, кажется, впервые согласилась, что со мной так можно.

А еще подвергла гостингу Ирусика. Позволила себе это. Превратила лучшую подругу в призрак, лишь усомнившись в чистоте ее намерений. Возможно, я оказалась права, учитывая, что нахожусь сейчас здесь, в этом подземелье. А может, и нет. Но я даже не попыталась обсудить с ней сомнения, задать вопросы. Заперла эту эмоцию в себе и чахла над ней, как Горлум над проклятым кольцом. Кто знает, какую роль моя подруга сыграла в этой истории? Может, только благодаря ей я до сих пор жива? Но я пошла на компромисс с предательством. Обвинив – ее же и предала.

И вот теперь я стою перед мистером Нормальным, внемлю его голосу…

Как же я ошибалась, думая, что именно он и есть «Судья» на этой карте, в этом стишке и этом процессе! Он же все это время маячил здесь, словно злая насмешка над всем тем миром компромиссов с насилием, безответственностью, предательством, который я воспринимала как нормальность. Свою. Общую.

На самом деле все это время «Судьей» являлась только я сама. Это мой суд, которого я страстно желала и так тщательно избегала. Теперь осталось разобраться с последним компромиссом. Компромиссом своей вины. «Суд в вине судьи течет».

Теперь я отчетливо вижу, какой путь мне уготовила такая жизнь – шестьсот пятьдесят метров по дороге скорби. Вот откуда эти наброски на стенах – лилии и терновые венки, плети и кресты – символы Христа, что одновременно является «идеальным судей» и «идеальным преступником».

Спотыкающаяся мысль средневековых схоластов о Сыне Божьем, что безропотно принял вину, наложенную на него безумной толпой, и тем самым будто бы стал «идеальным преступником». Эти софисты утверждали, что отныне каждый попавший под суд должен проявить ту же смиренность перед приговором, даже неправедным, что и некогда сам Спаситель. И через это прильнуть к нему в лучшем мире.

Вот только Сын Божий не признавал за собой никакой вины. Его жертва была добровольной. Он шел на смерть своей дорогой. Это не было покаянием. Они ж все равно навесили ему вину. Они были мастера вешать.

Но им не удастся удержать меня в этом капкане.

Вина и ответственность – какая же тонкая грань, какой едва уловимый переход красок, точно сфумато Леонардо.

Вина – это власть. Это владение дурным поступком, вечный побег от вины, с виной в заплечной сумке. Эта картина, что пишет себя сама всю жизнь, сознательно не доводя дело до конца.

Ответственность же – внутренняя свобода. Это автор, что способен со стороны взирать на плоды своих творений, стоя перед свежим холстом.

Понятия не имею, кто автор полотна «Суд Великого Мейстера» – ученик ли Ловиса Коринта или иной пройдоха с кёнигсбергских окраин, – но я закончу его работу сейчас собственной рукой.

Лисы не строят нор, потому что это побег, попытка зарыться, закопаться, спрятаться от проблемы. Но именно там, в глубине, проблемы чаще всего меня и поджидали. О, крот всемогущий, как же мне здесь тесно! Настало время выйти на волю!

Я схватила самые большие песочные часы и со всего размаха швырнула их в решетку, за которой таились семь жутких манекенов в черных остроконечных капюшонах. Я ожидала грохота и звона стекла, однако, вместо того чтобы отлететь от массивной решетки, часы с легкостью снесли «соломенную» ограду и врезались в бестелесные фигуры. Те так же беспрепятственно повалились, уступая «летящему времени» дорогу к «кирпичной» стене. Однако и там часы не встретили отпора, не разбились, лишь запутались в красной ткани «кирпича».

Ошарашенная, я побежала к этой тряпке, отталкивая и распинывая полые чучела, некогда вселявшие в меня ужас. Подбежав к «повисшим» на тряпке, словно в работах Дали, часам, я хорошенько тряхнула ткань. Она без капризов отскочила в сторону, открыв мне проход в небольшой узкий коридор. Звон стекла наконец-то разбившихся часов вселил в меня еще большее воодушевление. Я бросилась дальше и уткнулась в небольшой деревянный столик, отделанный пошлым красным бархатом. Здесь лежал тот самый старинный меч «фон Юнгингена», что Виталик пытался всучить толстосумам за мильон тыщ. Впереди маячил выход – винтовая лестница, что вела наверх. Недолго думая, я схватила этот тяжелый меч в руки и уверенно направилась к выходу.

Весь задор, вся сила, которую из меня по капле выдавливали здесь в течение этого дня, вдруг стократно вернулись ко мне. Я стремительно бежала по винтовой лестнице, уже наблюдая где-то в вышине просветы настоящего земного дня.

– Они знали, что я даже не рискну сразу пробить эту решетку. Они, суки, все знали заранее, – шипела я, стремительно продвигаясь к своей свободе.