– Алиса, как найти человека?

Почему ищущий людей Диоген так странно улыбается на картине фламандца Йорданса? А потому, что старый пранкер все давно понял. Он идет по торжищу и хвастливо освещает фонарем свою находку…

Пулей влетела я в свою квартиру на Пролетарской. Перепуганный Мишаня подскочил и начал виться вокруг меня, как жаждущий рыбов кот.

Мое тело рухнуло на диван от усталости – эмоциональной, физической, метафизической, космической, посттравматической… и еще какой-нибудь. Мебель была горячей.

– Ты что, тупо лежал на диване? У тебя сын пропал… – взорвалась я.

– А что надо было делать? Бегать по незнакомому городу? Кричать «ау»? Может, лучше расскажешь, в каких ты «эрмитажах» пропадала? Какие там малявы рисовала?

Сленговое выражение «малява» выдало Мишаню. Получается, он в курсе, где я находилась последнюю неделю. Совершенно озверевшая, я кинулась на него с кулаками (правый еще болел после ударов по Нине).

– Ты же меня туда и упрятал, придурок ненормальный… – Полумуж еле увернулся от моих когтей и принял какую-то нелепую оборонительную позу, точно надувная рекламная кукла-зазывала, колыхающаяся на ветру.

– Больная, что ли? На фига мне это надо? К нам инспектор приходил, рассказал про твою «командировку». Поэтому Серый и смылся. Неудивительно, с такой-то матерью-уголовницей…

«Значит, все-таки Вадим», – промелькнуло в голове. Мишаня бы до такого сроду не додумался. Недооценивая своего полумужа, я его переоценивала.

Думаю, смотреть на меня в этот момент без истерического смеха было невозможно. Кулаки сжаты, готовая к атаке боевая стойка и вместе с этим задумчивое лицо, блуждающий взгляд, отражающий активный мыслительный процесс.

Что будешь делать, Алиса? Просто опустишь руки как ни в чем ни бывало и попробуешь наладить конструктивный диалог? Сына надо искать.

Ничего умнее я не придумала, чем изрыгнуть на своего бывшего весь стратегический запас матерщины, всю ту библиотеку, что тщательно собиралась годами под стыдные смешки и пунцовые щеки неловкости.

Если передать эту речь кратко и цензурно, звучала бы она так: «Миша, ты идиот. Аргументов в пользу этого у меня больше, чем секунд, которые не жалко на них потратить».

Сожитель молча выслушал. Будь эта сцена комической, я бы даже сказала, что он икнул. Но нет: стоял, хлопал глазами, привыкая к реальности, в которой его тишайшая благоверная имеет такую суперсилу.

Было немного жаль его. Еще больше – себя. И сверх того – Серенького. Где он сейчас? Нужно срочно его искать. Но сначала…

Опустошив душу, я ринулась в ванную, чтобы наконец провести санацию своей физической оболочки. Ароматный рыцарь масел и кремов должен был сразить во мне драконий дух темницы. Включила воду – горячую, обжигающую, как тысяча материнских чатов в мессенджерах, – «нашла время, мать называется, у тебя сын пропал…». Я словно хотела наказать себя за то, что до сих пор не бегу, не рвусь, не ползу к потерянному ребенку. Но иначе я не могла. Предстать пред Сереньким Алисой из мерзкого, залежанного, смердящего спецприемника?

Вонь коварна, Минотавром бродит она по вашим внутренним лабиринтам, так что вскоре и не поймешь, откуда разит сильнее: от тела или души. Странное детское воспоминание возникло в голове. Наш сосед дядя Егор вернулся из командировки и нашел свою маму мертвой. Внезапная кончина – инфаркт или тромб, не помню. Она пролежала несколько дней в комнате с отоплением. Трупный запах захватил всю квартиру. Дядя Егор сидел на лавочке и плакал, что не смог обнять ее такую. Жуткая история.

Мне требовалась перезагрузка. Вода все смоет. Все унесет.

Когда я вышла, Миша суетился на кухне, превращая нехитрую снедь в какие-то бутербродопободные конструкции. Пахло кофе – недорогим, но таким домашним.

– Будешь? – примирительно сказал он. – Я тут кофемашину нашел.

– Где? – терпеливо уточнила я.

– В нижнем отсеке кровати у Серого… – указал он рукой.

Хоть какая-то польза от магической связи полумужа с мебелью, отметила я про себя.

Надо же, сколько тайн хранит комната Серенького. За этот год я бывала в ней считаные разы. И хотя несанкционированный вход в комнату подростка – это «харам», похоже, пора провести там ревизию. Я взяла кружку из рук полумужа и, сдерживая эмоции, вкрадчиво произнесла:

– Миша, а теперь сосредоточься и расскажи все по порядку. Как это произошло?

Сожитель мямлил что-то невнятное. Его рассказ ничего не добавлял к сути вопроса. Мол, ушел и ушел. Ни с того ни с сего.

– Вспомни хотя бы, что он говорил, когда ты видел его в последний раз? – напирала я.

– Да блин! Ничего такого не говорил. Предлагал мне что-то. Типа, «папа, пойдем поиграем, пойдем поиграем»… – Мишаня осекся. Было видно, что он чувствует себя виноватым.

– А ты что?

– А что я? Я что-то так задолбался в последнее время, вообще не до игр было… – произнес Мишаня, избегая моего пристального взгляда.

Я вспомнила: с этими же интонациями он когда-то уходил к моей подруге Танюхе. И с ними же потом возвращался.

Мне не терпелось наконец заняться поисками. Я из вежливости сделала пару глотков кофе и откусила хлебоколбасное изделие. Было вкусно и стыдно за свой организм. За то, что в такой напряженный момент он, истощенный спецприемником, вдруг почувствовал себя хорошо.

Я пошла в комнату сына. Мишаня, пережевывая слова с бутербродом, бурчал мне вдогонку:

– Завтра полицейский просил зайти. Они поисковые отряды подключат, фото в интернете разместят в новостях, нужны наши подписи, показания…

Я почти не воспринимала сказанное им. Не могу просто так сидеть и ждать. Я должна найти свое чадо.

Оценивая привычный, как мне казалось, кавардак в «сынарнике», я обнаружила то, чего раньше в упор не замечала. Это сложно передать словами. Вы поймете меня, только если включите музыку Циммера из «Интерстеллара».

Носки все так же были разбросаны по комнате, футболки и шорты свисали с полок, школьные принадлежности торчали изо всех отверстий… Но сквозь этот хаос просматривалась удивительная гармония. То ли все валяющееся и висящее укладывалось в законы золотого сечения, то ли цветовые акценты бедлама соответствовали лучшим образцам мастеров фовизма.

Я перебирала тетради, учебники, рюкзаки, пеналы, обрывки школьных записок – все, что могло дать хоть какую-то зацепку.

Умилилась от детских рисунков Серенького, где он изображал нашу семью. Его отец всегда находился где-то сбоку в лежачем положении (спит, диванится, мертв?). Я же обычно возвышалась. Сын рисовал меня вверху в прямоугольной рамке (что это, Алиса, – картина, икона, фото на памятник?). Детский психолог – толкователь рисунков вынес бы нашей «семье» смертный приговор.

Мое внимание привлек небольшой текст в блокноте с каракулями. Судя по корявому почерку, автором был сам Серенький. Прочитав рассказ, я едва не заплакала. Назывался он «Леденцы»:

«Этот мальчик был необычным и жил в соседнем дворе. Когда ему исполнилось десять лет, в школе случилась ярмарка. Дети принесли туда все, на что были горазды. Владик сделал ручное мыло. Леша принес крутого робота на пульте управления и давал его напрокат. Кристина принесла игрушечный тир. Дети стреляли из лука и метали дротики в воздушные шары. Остальные тоже принесли интересные штуки.

За все ребята платили ненастоящими деньгами. Их учительница вырезала из бумаги. Кто получит больше всех денег – станет победителем.

У этого мальчика не было настоящих денег, чтобы купить шары и робота. Или смесь для деланья мыла. Он был беден. Тогда мальчик нагрел сахар в кастрюле, вылил его в ложки и вставил спички. Получились леденцы. Их он продавал на ярмарке. Этот товар был самым некрутым. Но дети и родители купили леденцы из жалости. Чтобы мальчику было не обидно. В конце оказалось, мальчик продал все леденцы и накопил больше всех денег. Больше, чем даже Владик. Тот, что сварил вкусное мыло. Владик очень расстроился. Особенно его мама. Она возмущалась, типа, это нечестно. У мальчика был худший товар. Так она сказала. Тогда необычный мальчик спросил у тети. А что вы думаете, я продавал? Леденцы. Ответила мама Владика. Нет. Мальчик не согласился. Я продавал доброту. Каждый, кто купил леденец, сделал это потому, что добрый в душе. И его сердце – незастывший леденец. Я честно победил. У меня был самый необычный товар».

Я отложила тетрадь в сторону. Меня сдавили чувства стыда и гордости одновременно. Полбеды, что я не понимала своего ребенка. Я еще и не понимала его неправильно. Тот идиотский момент, когда думаешь, что твой сын мимозыря и хухря, а он защищает докторскую по квантовой физике. И единственное, как ты можешь на это отреагировать, ляпнуть что-нибудь вроде «надень шапку».

Перебрав кучу всякого вороха, я увидела прилепленный на компьютер с помощью пластилина детский рисунок. Сразу не заметила, потому что он находился на самом видном месте. Как раз для таких внимательных родителей, как мы. Это был нетипичный для сына рисунок. Сюжет детский, но прорисован довольно детально, окрепшей рукой. (Ты-то, Алиса, в этом разбираешься). Какой-то строй солдат со звездами на погонах. Блин, никогда в этом не разбиралась. Я перевернула рисунок и увидела надпись: «Поиграем?» Мое сердце нервно забилось.

– Миша! – заорала я. – Что ты там говорил про «поиграем»?

Полумуж прибежал с вытаращенными глазами.

– Нашла что-то?

– Вот! – показала я художества сына. Мишаня бессмысленно уставился на рисунок. Я ткнула пальцем на надпись. Это не изменило ситуацию.

– Ты говорил, что Серенький предлагал тебе поиграть, а ты отказывался… – стиснув зубы, подсказала я.

– Ну да. Просто дело в том, что дождь собирался, а у меня голова начинает болеть от этих перепадов давления. В этом Калининграде то солнце жарит, то вдруг тучи… – начал было оправдываться горе-отец.

– Да при чем тут тучи? – прикрикнула я. – О людях надо думать. Серенький перед побегом зовет тебя играть… А потом оставляет такую надпись. Соображаешь?

– Думаешь, это может что-то значить? – Он внимательно уставился на надпись, затем на рисунок. – Знаешь, а я что-то такое припоминаю. У нас был набор солдатиков. Я ему на два года покупал. И Серый вечно спрашивал, мол, почему у дяди одна звезда? А я ему объяснял, что одна – зато генеральская. А Серому больше нравился сержант, потому что у него целых три лычки на погонах. – Мишаня едва заметно, но очень трогательно улыбнулся. – Да-да. Помню, я тогда еще стишок сочинил. Серый так смеялся. Щас, погоди. Что-то типа:

– Он этот стишок потом, бывало, перед сном повторял. – Мишаня искренне обрадовался, что смог вспомнить нехитрое четверостишие. Несмотря на внутреннее напряжение, даже я растрогалась.

– Ладно Миш, спасибо. Иди. Я тут еще поковыряюсь.

– Это пригодится? – заискивающе спросил он.

– Уверена, что да.

Я включила сыновний компьютер. Слава труду, не запаролен. Шарилась по вкладкам, смотрела в интернете перечни воинских званий, прочитала кучу мусорной информации. Пытливый разум уводил меня в какие-то безумные дебри. Чью загадку я разгадываю – моего маленького сына или тонкого глубоко чувствующего психолога?

Серфила по волнам новостей более двух часов. Скакала по ссылкам, сноскам, сводкам… Очнулась. Передо мной была открыта, и, похоже, уже продолжительное время, фотография картины «Суд Великого Мейстера», сделанная в подвале Вадима для моего расследования. Как я снова тут оказалась, в этом подвале, в этой норе? Креветочка-Калининград крепко уцепилась за мое подсознание и теперь преследовала на каждой тропе, куда бы я ни ступила.

Кого ты ищешь на самом деле, Алиса?

Несколько движений мышью, и я на современной карте города. Увеличиваю, кадрирую, кручу. Должна быть какая-то зацепка. Алиса, надо искать сына! Ну хоть какой-то намек… Серенький!

Семь плащей, семь палачей, семь оплавленных свечей, генеральская звезда есть на форме лишь одна… сотни раз я подробнейшим образом рассматривала этот снимок и не видела… семь мрачных монахов в остроконечных капюшонах растянулись по картине, словно приплюснутая подкова, словно улыбка Чеширского кота… семь черных силуэтов на карте Калининграда. Кого вы судите? Кто ваш Мейстер? Что за странная точка на плаще пятого слева палача? Блик фотографии? Дефект мазка? Рукоять меча? Винное горлышко? Спрятанная за пазуху корона? Городской короны свод… На сержантской посмотри…

Еще клики, нервные движения, скачанные программы для фотомонтажа.

Я наложила копию снимка картины на карту Калининграда. Что это за блик? Серенький, я иду за тобой. Улица Братская, Уфимская, Береговая… Где-то в этой зоне. Где-то совсем рядом. Чувствую. Ищи, Алиса, ищи зацепку. Улица Невского, Сержантская…

Один мой знакомый радовался как ребенок, когда видел на часах парные цифры – двенадцать часов двенадцать минут… Он считал это мистическим посланием лично ему. Был уверен, что так происходит в силу его исключительности.

Меня в этот момент накрыло так, словно я увидела на хронометре своей судьбы заветные числа – двадцать две секунды, двадцать две минуты, двадцать два часа, двадцать второго числа, двадцать второго года, двадцать второго века, двадцать второй эры Альтрона, с момента двадцать второго перерождения бодхисаттвы Гуаньинь от сотворения мира, от основания Рима, от всемирного потопа, от рождества Христова…

Все извилистые пути причудливым образом вели в одну точку. «На Сержантской посмотри». Что это – гармония или безумие? Алиса, кого ты ищешь? «Мы обитаем в заброшке на Сержантской»… «подростки постоянно шастают, с ними не договоришься», – всплыли слова моей сокамерницы Палковны. Она не могла предвидеть побег Серенького. Серенький не мог предвидеть разговор с Палковной, создатель картины «Суд Великого Мейстера» не мог предсказать все это сразу, отмечая загадочные точки на карте своего полотна.

Это больная, очень больная история. Карты, карты… Что мне, опять карту разыграть? Хорошо, пусть это будет карта Лекаря. Я прекрасно понимаю, что это бред сивой кобылы, какие-то цыганские сказки, но, пожалуйста, пусть это сработает. Я хочу вернуться к сыну. Я хочу начать все сначала.

Сил соображать уже не осталось, пора было действовать.

– Нашла. Собирайся, – по-генеральски скомандовала я Мишане, войдя в комнату.

– Ты чего? – испугался полумуж. – На ночь глядя? Ты на часы посмотри…

– Этим и занималась… – отрезала я.

Мишаня лениво сполз с дивана и грустно побрел в коридор. И хотя расстояние между ним и лежбищем росло с каждым шагом, они все еще смотрелись как одно целое.

– А куда на Сержантскую-то? – хмуро спросил подъехавший вскоре таксист.

– Там заброшенное здание должно быть. Знаете?

Водитель недовольно отвернулся и стартанул. Колыхаясь, мы выехали со двора на дорогу. Мне показалось, стоявший в соседних кустах джип, не включая фар, тронулся за нами. Получается, за каждым темным силуэтом я уже вижу противных креветок. Так и правда недолго трехнуться головой.

– Найдем паршивца, уши ему откручу, – хорохорился полумуж. Я же, напротив, жаждала и боялась этой встречи. Что я скажу Серенькому теперь, когда стало очевидно, что все привычные шаблонные слова больше не работают? Будто мы узнали, что домашние коты – свидетели всей дичи, которую мы творим, думая, что нас никто не видит, – однажды вдруг заговорили… И теперь мы сидим и смотрим друг на друга в комнате, полной неловкости и шерсти.

– Сержантская… – минут через десять угрюмо отрапортовал таксист, выбрав для высадки, похоже, самое неудобное место.

Я выскочила из машины и стала бегло осматриваться, подобно спортсмену, занимающемуся ориентированием на местности. Мишаня предсказуемо мешался под ногами.

Похоже, мне не показалось. Из припаркованной чуть поодаль большой машины действительно высунулась тень и поползла в нашу сторону.

Я схватила Мишу за руку и потащила за собой вглубь квартала. Не понимая причину стремительности моих маневров, полусупруг бухтел что-то себе под нос.

Покружив по району в надежде сбросить хвост, мы наконец уткнулись в заброшенное ветхое трехэтажное здание. Одна стена была расписана граффити: незамысловатый сюжет – кинопроектор с надписью Fox film высвечивает на экран озорную лису. Опять лиса. Я устала обращать внимание на этот навязчивый символизм.

Мы с Мишаней юркнули в открытые двери здания.

– Куда же вы, Алиса Викторовна? – крик, доносившийся с улицы, явно принадлежал капитану Буркину.

– Кто это? – напрягся мой полуподельник.

– Да так, инквизитор один… – отбоярилась я, осматриваясь по сторонам.

Интересно, какого лешего он за мной увязался?

В помещении было темно. Воняло пошлостью. Я включила фонарик на телефоне и несколько раз прокричала имя сына. Се-ре-нький! Эта уменьшительно-ласкательная форма звучала в этих декорациях очень странно. А как мне его теперь прикажете называть? «Сергей»? Тишина была мне ответом.

Я нашла лестницу и, подсвечивая себе тусклым телефонным огнивом, вбежала наверх в поисках хоть каких-то признаков жизни на этой заброшенной Маленьким принцем планете.

Битый кирпич, стекла, вязкие массы, о происхождении которых я боялась даже задумываться, были моими проводниками. Я носилась по этому лабиринту, поднимаясь все выше и выше, хотя по ощущениям летела вниз по воронке «Ада» Боттичелли.

Ворвавшись в одно из помещений, едва удержалась на краю пропасти. Метровая расщелина в разбитом полу увела взгляд куда-то в беспросветную глубь этого бетонного исполина. Серенький мог бы сюда провалиться, с ужасом подумала я. Остановилась, чтобы перевести дух, как вдруг откуда ни возьмись в помещении появился человек в длинном плаще. Он имел неуверенную походку и уверенное лицо, на котором костром рябин горела безумная беззубая улыбка.

Я испугалась, что сейчас начнется драка, но он только резко распахнул плащ и, радостно заржав, показал мне весь арсенал своих признаков – тех, что так наглядно отличают его внутреннюю архитектуру от моей.

Я имею в виду культурный уровень и образование, конечно же.

Опешив от этого натиска, я попятилась назад, оступилась, вскрикнула и сорвалась вниз.

Основной удар пришелся на правое бедро и копчик. Я жалостно застонала, ощущая расползающуюся по телу горячую – словно чай из лопнувшего стакана – боль.

– Дочка, ты как? В порядке? – крикнул мне сверху этот мастер показательных выступлений.

– Да сгинь ты, чудовище, – едва прокряхтела я, – позови Мишу, мужа моего, он где-то там.

– О-о-о, – беспокойно протянул он, – так ты с мужем пришла…

Мужичок тут же испарился.

Я попробовала пошевелиться – резь прошила мне спину. Телефону, похоже, досталось не меньше. Он валялся в нескольких метрах с подбитым глазом. Погрузилась в кромешную тьму. Слезы, набежавшие на щеки, как зеваки на происшествие, только усугубляли ситуацию.

Я была как пророк Иона во чреве кита. Как же мне было больно. Как же мне было мерзко. И вместо того, чтобы молиться, я обрушилась на этот мир стократным проклятьем.

Я проклинала все везде и сразу – каждый разбросанный и собранный камень, волка в овечьей шкуре и блудного сына, всякую тварь (по паре раз), глас, нос и рот вопиющего в пустыне, Голгофу и распятие, Гога и Магога, золотого тельца и голубя мира, козла отпущения, манну небесную, злобу дня и корень зла, каждый день творения начиная с разделения на свет и тьму и заканчивая отдыхом… И затем то же, но в обратном порядке.

Проклинала афериста Виталика, садиста Вадима, иезуита Буркина, предательницу Ирусика, пофигиста Мишаню и даже Серенького. Моего маленького, милого сына, бессовестного эгоиста, из-за которого я сейчас валяюсь тут и корчусь от боли.

Как причудливо работает наша психика – вмиг люди, которые некогда были мне так близки, теперь казались безобразными монстрами, кровопийцами. Я искренне желала всем им самых мучительных кар – десять казней египетских и страшного суда в одном флаконе.

Где найти «Судью», что выполнит мой запрос?

Лежать было уже невыносимо – ни телом, ни духом. Возможно, вот-вот где-то наверху я услышу шаги Мишани, который идет мне на помощь. Это была последняя моя капля надежды. Но и та испарилась от адского пламени – боли и ненависти, что полыхали внутри меня. (Алиса, кстати, какая температура в аду?)

Раздался шорох. Он был совсем близко – сзади. Я почувствовала теплые руки, крепко взявшие меня за плечи, и тряпку, прижатую к моему лицу. В ответ я только пискнула. Не было сил сопротивляться.

– Говорила же тебе – «держись», – прозвучал знакомый голос за спиной, перед тем как я провалилась в сладковатый эфир.