– Алиса, как заархивировать человека?

В телефоне семь пропущенных от Ирусика. Семь пудовых гирь на сердце. Семь детских страхов, семь зрелых сомнений. Семь задремавших апостолов на тайной вечере.

Я хочу сказать ей так много. Мне нечего ей сказать. Обвинение на подходе, но вина запаздывает. Я больше не могу слушать, понимать, верить. Мне нужно спрятаться, чтобы меня не искали. А если и правда не будут искать?..

Значит, я права.

Снова мысленно раскинула перед собой ту самую идиотскую колоду карт, что когда-то Ирусик мне и насоветовала. Зачем я до сих пор таскаю ее в голове? Что за иррациональная сила скрыта в этой русской рулетке – сбрось персонажа и отдайся его стихии? Неужели это просто детская вера в чудо? Может, лучше тапать хомяка, кролика или иную скотину? Все мои нынешние проблемы как раз от «Рыцаря», «Купца» и «Юродивого». Значит, пора сменить тактику, подумала я.

И скинула карту «Предателя».

Майский Калининград все решит, все утрясет. Впервые я увидела его именно в мае – год назад, когда мы с Сереньким бежали из старого города с его лукавым усмиряющим укладом. Мы спрятались в теплых объятиях Кёнигсберга, сулившего то, о чем мы так страстно мечтали, – надежду. Позже мы узнаем, как переменчив бывает город в своем настроении. Может, и прав мистер Нормальный – люди строят города, не наоборот.

Видимо, все-таки стоит тщательнее присмотреться к этим существам.

Я шла по тротуару до остановки общественного транспорта. Спешила.

Хотела побыстрее преодолеть это опасное, наполненное колючими раздумьями расстояние и оказаться на работе, где рутина повседневных дел позволит раствориться в нирване.

Город-фотограф по пути подбрасывал мне кадры своей коллекции: пожилую пару неразлучников, что под руку брели одной дорогой жизни – сейчас она вела их в магазин, стайку тинейджеров, сросшихся с капюшонами, словно монахи ордена святого Амонг Аса, сотрудников полиции, что безмолвствовали у машины, видимо исчерпав все темы для разговора уже за первые минуты дежурства.

Один из них отклеился от автомобиля и будто пошел мне навстречу. Я интуитивно ускорила шаг, чтобы пропустить его, но он внезапно колом встал предо мной:

– Алиса Викторовна Лисевская, – сотрудник даже не спросил, а скорее напомнил мне мои данные.

– Да, – опешила я, – а что, собственно, случилось?

– Пройдемте, – произнес офицер. Фраза звучала не как приглашение или просьба, а как банальная констатация факта. Мол, все равно ведь пройдем, к чему тратить интонационные ресурсы.

Я послушно засеменила за стражем порядка. В голове в этот момент рухнуло здание прежних забот и на его месте мгновенно выросла новая многоэтажка, выше «Бурдж-Халифа»: неужели они специально поджидали меня здесь? Зачем? Почему на улице? Почему меня? Что вообще происходит?

– Простите, я на работу опаздываю. Это надолго?

– Вы присаживайтесь, присаживайтесь, – сотрудник вежливо открыл мне заднюю дверь полицейского автомобиля. Я, сквасив недовольную физиономию, все-таки подчинилась. Полисмен расположился рядом.

– Я что, арестована? – выпалила все свое недоумение в первую попавшуюся фразу, в которую, естественно, сама еще не верила. Вместо ответа водитель меланхолично взял с пассажирского сиденья бумагу и со скучающим видом стал зачитывать. Все мои стадии принятия – отрицание, гнев, торг – были для него обыденностью – «повторительны и докучны», как писал классик.

– Так… М-м… Лисевская А. Вэ. Районный суд города Калининграда… Так. Ага. Постановил… Признать виновной в совершении административного правонарушения, предусмотренного Кодексом об административном правонарушении Российской Федерации, статья двадцать, точка один… – монотонно жевал слова водитель.

Его напарник сделал небольшой поворот головы в мою сторону и добавил, так, словно играл в этой партии за меня:

– Мелкое хулиганство…

– Простите? – я не верила своим ушам. – Какое еще мелкое хулиганство? Это вы про меня? Это же какая-то идиотская ошибка!

– Там разберутся… – видимо, пытался успокоить меня блюститель порядка, но этим загадочным «там» только сильнее активировал мою тревогу.

– А ну-ка, дайте мне сюда эту бумажку…

Если бы я – искусствовед – только могла представить, что меня арестуют на улице, уж наверняка бы подготовилась: придумала искрометные и наполненные достоинством реплики, апеллировала бы к законам и правам человека… Но, увы, такой сценарий никогда не приходил в голову, поэтому сейчас просто истерила.

– Спокойно, женщина. Вы не нервничайте, – повысил голос водитель. – Нам постановление поступило, мы отрабатываем.

Мало мне задержания, теперь еще и «женщиной» назвали. Уже и не знаю, что хуже.

– А как же моя работа? Я хранитель в областном музее, – почти взмолилась я.

– Не волнуйтесь, – обескуражил меня своим равнодушием сотрудник. – Мы тоже охранители – все понимаем. Сейчас до черняховского спецприемника вас подбросим, и там уже принимающему изложите все свои обстоятельства…

– Черняховск? Вы шутите?

Водитель развернулся и посмотрел на меня так, словно я заподозрила его в чем-то очень неприличном. Офицер, сидевший рядом со мной, решил сгладить напряжение и, еле сдерживая улыбку, произнес:

– Вы же в своем музее экскурсии водите? Вот и мы вас свозим на экскурсию…

Я было схватилась за телефон, чтобы позвонить Серенькому, но тут же одернулась. А что ты ему скажешь, Алиса? Что его горе-мать арестовали и теперь везут непонятно куда и зачем? Нет, не буду спешить. Сейчас приедем на место и разберемся. Это же с очевидностью какая-то ошибка. К вечеру буду дома, никто и не заметит. С работой как-нибудь улажу.

До пункта назначения ехали больше часа. В полном молчании. Мне даже стало жалко этих парней: работка у них, конечно, – сидеть рядом с человеком, у которого внутри извергаются эмоциональные вулканы, и не реагировать. А я еще, как назло, поленилась накануне помыть голову, думала, заплету себе каральку – никто и не заметит. Представляю, что они обо мне сейчас думают… Мелкое хулиганство! Бред какой-то. Фанаты Моне отдубасили почитателей Мане, доказывая, что в живописи важнее пятна, а не люди…

Меня привезли в черняховский специальный приемник для содержания лиц, подвергнутых административному аресту. Уже одни только эти слова выглядели как частокол. Мои пленители без всяких сантиментов, точно посылку с маркетплейса, передали меня дальше по цепочке сотрудникам учреждения.

Дежурный, печально осмотрев меня, сел за привычную писанину. Я искала повод поскандалить, но спичка ярости не зажигалась о влажный черкаш его унылой физиономии.

– Впервые у нас? – наконец дежурно уточнил он.

– А по мне не видно? – нервно отреагировала я.

– Не скажите. У нас разные люди бывают, – мой собеседник произнес это почти с гордостью и улыбнулся. Было ощущение, что он коллекционирует в своей памяти неординарные экспонаты постояльцев этого заведения.

Коллега, получается.

Я тут же попыталась воспользоваться этой почти родственной идентичностью.

– Послушайте. Я понятия не имею, почему сюда попала. Меня на улице арестовали. Ничего не объяснили.

– Так вас не из суда привезли? – удивился дежурный. Я ухватилась за его удивление, как за ниточку надежды.

– Да какой там суд? Я же говорю, прямо на улице подошли сотрудники…

– Странно, – задумался дежурный, – таких обычно из суда привозят.

Он начал озабоченно перебирать бумажки, тягостно изучал каракули на листах, вертел в руках мой паспорт, морщил лоб. Две минуты его молчания уже почти укрепили меня в мысли, что сейчас-то он наконец во всем разберется и отпустит меня домой. Еще успею на работу забежать. Совру, что водила сына в больницу…

– А-а! – радостно воскликнул сотрудник спецприемника. – Теперь понятно. У вас прописка-то не калининградская. Вам повестка, получается, в другой город ушла, вот вы на заседание суда и не попали.

Дежурный был искренне рад, что сумел разгадать этот ребус. Я же чуть не заплакала от отчаяния.

– Хулиганка у вас… Набедокурили, небось, где-то… – как мог подбадривал меня дежурный.

– Ну какая хулиганка? Ну что вы говорите? Я ничего такого не помню.

– Часто выпиваете? – будто с сочувствием кивнул он. – Пятнашка у вас по постановлению…

Что? Пятнашка? Чего? Лет? Мозг у меня буквально разваливался от поступающей туда информации. Такое ощущение, будто попала в чей-то безумный сон, в убогую матрицу, созданную бездарем-программистом.

– Поймите, у меня дома ребенок совсем один.

– Маленький? – заинтересовался дежурный.

– Двенадцать лет, – воодушевилась я, предположив, что это обстоятельство может как-то мне помочь.

Наш разговор давно уже превратился в маятник надежды, что, оказываясь рядом, тут же уносился вдаль.

– А-а-а, взрослый совсем. Не пропадет, – облегченно вздохнул охранник. – Мы отправим бумагу в опеку. Присмотрят за ним. Не волнуйтесь.

Я беспомощно вертела в руках телефон, словно находилась на необитаемом острове, где нет сети. Перед тем как его конфискуют, нужно срочно позвонить… Но кому? Серенькому? Соврать, что пришлось уехать на пару недель проведать бабушку? Глупо, фальшиво. А потом еще опека расскажет, что его мать на самом деле загремела в каталажку… Позвонить Ирусику? Так просто. Как ни в чем ни бывало. Ага, после того как игнорировала ее последние недели. Или Вадиму? Он быстро все решит… Хотя последняя встреча добавила столько дополнительных иксов и игреков в уравнение, что решение может оказаться не в мою пользу.

А сидеть в кутузке – это в твою пользу, Алиса?

Мысли роились в голове, как мухи вокруг свежего компоста, в который я снова вляпалась по уши.

– Курите? – прервал мои размышления дежурный. Я отрицательно замотала головой. – Это хорошо. В некурящей «располаге» контингент поприличнее. Музейных работников, конечно, вам не обещаю, но… – Он внезапно осекся, видимо ощутив, что и без того много душевности вложил в этот формальный разговор.

Время таяло, как лед на сковородке. Нужно было решаться. Тут меня осенило. Я крепко сжала телефон и набрала номер. Сердце сбегало до пяток и обратно, затем затаилось. Первый гудок – вскрик, новый гудок – стон, третий гудок – хрип…

– Давай, Мишаня, давай, полумуж, возьми трубку, – молилась я про себя. – Напряги свой полуслух, смири полугнев, прояви полуволю…

Я почти отчаялась, как вдруг после десятого гудка в динамике заворочалось нечто заранее недовольное.

– Але, – проворчал он и тут же замолчал, показывая тем самым, что его обида крепче кевлара. После драки с Вадимом мой некогда благоверный уполз зализывать раны на съемную квартиру. На связь вышел единожды, да и то с сыном. Они даже встретились. Мое любопытство Серенький оставил с носом, обронив лишь загадочную фразу:

– Отдал долг… Сборщику податей.

– Миша, Мишаня, привет, – затараторила я в трубку. – Послушай меня буквально две минуты. Мне твоя помощь очень нужна. Ну не ворчи. – На этот разговор я потратила все немногочисленные запасы своей доброты и нежности. – Мне уехать нужно срочно… В командировку… Ты бы перебрался к нам домой… Присмотрел бы за Сереньким…

– Опять куда-то намылилась… С любовником, небось, на курорт? – почувствовав, что ему внезапно пришла хорошая карта, Мишаня начал отыгрываться. Обвинение в блуде – всегда джокер. Тот факт, что только Мишаня уходил к другому партнеру, пока мы были семьей, видимо, никого не смущал. Я сделала вид, что не услышала язвительную реплику, и примирительно продолжила:

– Я же говорю: в командировку… В Третьяковке идет реставрация картины Флавицкого «Княжна Тараканова». Меня срочно пригласили в качестве консультанта, – выпалила я первое, что пришло в голову. Разговоры об искусстве всегда навевали на Мишаню тоску. Концентрация терялась уже на третьем слове: «Халс, холст „Скрипач среди дюн“». Готов. Уносите.

– Надолго? – промычал полумуж.

– Надолго, – подтвердила я, мысленно скрещивая пальцы. – Недели на две.

Дежурный посмотрел на меня в этот момент с почти уважением. Наверняка в чертогах его разума имелась и коллекция феерического вранья, которое он слышал от таких же бедолаг, неожиданно угодивших в эти стены.

Мишаня еще что-то пробормотал недовольное, но одобрительный и милосердный космический спутник заглушил этот сигнал в трубке.

– Поговорили? – воодушевился сотрудник спецприемника. – Тогда отключайте телефон и ложите сюда вместе с личными вещами.

Он указал мне на небольшой железный ящичек.

– Извините, пожалуйста… я тут подумала. Не надо опеку вызывать. Я с отцом сына договорилась…

– Это уже старший будет решать, – категорично ответил мужчина и встал, чтобы передать меня другим специалистам на обработку.

Как я добралась до камеры, уже и не помню: бесконечные коридоры, пропускные пункты, сочувственный взгляд девушки, которая «прокатывала» мне пальчики:

– А вы что же, никаких вещей с собой не взяли? А гигиеническое?

Единственное, о чем я мечтала, – скинуть с хвоста всех преследователей и получить наконец для обдумывания свой «личный» метр пространства.

Пусть даже он будет в клетке.

– Здравствуйте, – смущенно произнесла я, после того как за спиной у меня лязгнул тяжелый засов. Друг отца дядя Юра, имевший опыт заключения, всегда по пьяной лавочке утверждал, что именно такими должны быть первые слова при входе в «хату».

Небольшое мутное двадцатиметровое помещение встретило меня четырьмя глазами женщин противоположного возраста.

– Милости просим к нашему шалашу, – дружелюбно приветствовала меня пожилая грузная женщина, на лице которой отражалась ее такая же биография. – У тебя какая статья?

– Номер не запомнила, – смущенно ответила я, – но сказали «хулиганство». Мелкое.

– Хулиганство – это хорошо. Это интересно, – искренне обрадовалась сокамерница, – а то у нас тут сплошная богема – автомеханизмы да туризмы. Ты присаживайся. Будь как дома.

Пожилая арестантка указала мне рукой на койку, где сидела юная миловидная девушка. Та послушно подвинулась. Я невольно увидела в этом элемент камерной иерархии.

– Это Даша. Страдает за любовь. Ей Котя машину купил, права купил… А когда она, бедолага, тачку чиновника на парковке зацепила и уехала – не отмазал. Дашенька-девочка тогда решила Котю своего немного понервировать, напомнить ему про его семейное положение и всякое такое… Отчаянная молодая душа! И тут же получила ответку. Обычно за такое трое суток дают, не больше. Ей же влепили десять. Вот и думай.

Даша печально закивала головой в знак согласия.

– Я же пребываю здесь за путешествия без конечной цели. Короче, за бродяжничество. Зовут меня Вера Павловна. Надзиратели кличут Палковной. Постоянно обращаются к моим услугам, когда нужно восполнить государственные потребности в арестантах, то бишь «палку» в отчете поставить. Так что здесь я частый гость. Тепло, сухо, душ, постель, трапеза по расписанию…

Арестантки призывно глянули на меня, мол, теперь потешь нас своей историей. Рассказывать мне было совершенно нечего. Я ощущала себя узником замка Иф, что тщетно пытается понять, за какие прегрешения попал в эти скорбные стены. Проанализировав все факапы, случившиеся со мной за последние месяцы, я остановилась на трех версиях.

Каждая являлась достаточно идиотской, а это верный способ оказаться правдой.

Итак, картина первая – «Безумная Грета» Брейгеля. Виталик попал в психушку после пьяного дебоша в баре, где топил в стакане свою тоску, а также деньги Алисы Лисевской. Может быть, фигурирующее в этом контексте мое имя в результате технической ошибки прокатилось на бюрократическом трамвайчике и внезапно вышло на остановке «соучастник»?

Отсюда следующая картина. Доменико Фетти «Немилосердный должник». А если причина ареста – безбожно просроченный кредит, взятый через Ирусика? Не удивлюсь, если тот улыбчивый банкир скорчил специально для меня настоящую уголовную гримасу.

И последняя версия. Иоганн Платцер «Месть Самсона». Оригинальный привет от Вадима. Но за что? Если я и лишила его волос, то только своих. В его кулаке. (Невольно улыбнулась, вспомнив скромную шевелюру бывшего любовника.)

– Меня зовут Алиса. Шла я в музей. На работу. Можно ли считать это хулиганством? Вполне. Тем более, как утверждал один мой знакомый, «люди ежедневно жгут культуру в своих сердцах». Так что получается, взяли меня за поджог.

– А ты забавная, – одобрительно хмыкнула баба Вера. – Мы поладим.

Даша с недоумением смотрела на нас, словно мы разговаривали на иностранном языке.

– А ты чего налегке? – удивилась Палковна. – В одних трусах пятнашку мотать тяжело.

– Завтра вещи привезут, – соврала я, не имея ни одной идеи, кто бы мог это сделать.

В голове неожиданно возник мистер Нормальный. Когда могучим плечом он выбивал железную дверь в камеру и выводил меня за руку на свободу, его черный плащ развевался…

Я хотела забиться в угол и все обдумать, но из вежливости послушала несколько историй и советов по поведению в камере от старшей. Павловна налила мне чаю из перекошенной от кипятка полторашки. Я вдруг ощутила, насколько голодна.

Еще с утра я рассуждала о том, как заархивировать человека. Теперь же сама сдана в архив. На пятнадцать суток.

Время редко бывает нашим союзником. То сбегает в самый неподходящий момент, то, нависая ленивым палачом, тянет из нас жилы-мгновения в своем пыточном вальсе. И тишина – его ручной цербер.

Слова – единственное спасение от этих монстров. Палковна знает это, поэтому чуть ли не насильно вырывает меня из их лап.

– Да ты не стесняйся, спрашивай. А то у тебя рот закрыт, а глаза с сурдопереводом, – рассмеялась пожилая арестантка. – Я все понимаю, видок у меня тот еще. Но стыдиться мне нечего.

Баба Вера рассказала, что еще на заре века считалась перспективной предпринимательницей, торговала разным – от голландских роз до ангорских коз. Однажды ей подвернулась «сделка жизни» – захотелось выиграть по-крупному, круто изменить свою планиду. Женщина поставила все, что имела, на одно поле, заложила квартиру, влезла в долги и… проиграла.

– Пока еще какие-то деньги водились, была и крыша над головой. Потом кантовалась у родственников, друзей… Чувствовала их вечное стеснение, неловкость. Коллекторы доставали и другие ребята – посерьезнее. Не выдержала, сбежала в никуда, – призналась сокамерница.

Я с сочувствием слушала ее историю. Она рассказывала ее случайным знакомым сотни раз – не иначе. Но узнавала в этот момент себя – переезд в Калининград тоже в каком-то смысле был ставкой на одно поле. Сыграла ли она, Алиса?

– …а потом помыкалась так по теплотрассам пару лет и внезапно поймала себя на мысли, – веселилась старица, – а ведь недурно! Все бремя социальной жизни, все эти обязательства перед банками, ведомствами, органами, счета за воду, свет, будь они трижды неладны, налоги, пенсионные отчисления, уведомления в реестры, смена документов, паспорт, страховка, СНИЛС, общественный статус, ответственность за работников, оправдание ожиданий окружающих… Все! Все исчезло без следа, словно и не было. И тут наконец пришла свобода! Теперь, в нашем, хе-хе, «комьюнити», когда речь заходит о банках и органах – значит, Маринка где-то надыбала трехлитровку солений, а эксгибиционист Гена Колбасов устрашал клошаров оголенной гениталью. Спьяну, конечно. Так-то он безобидный.

Кажется, впервые за этот день уголки моих губ поползли вверх.

– Вот и ты улыбнулась, – обрадовалась Вера Павловна. – А то сидишь хмурее огра. Алиса, может, и тебе к нам двинуть? Коллектив у нас дружный, приветливый.

– Спасибо. Меня сын не отпустит, – вежливо отказалась я.

Павловна внезапно посерьезнела.

– У меня тоже был сын… Точнее, у него когда-то была мать.

Она помолчала, затем как ни в чем ни бывало оптимистично продолжила:

– Оно, конечно, проблем и у нас хватает. Последнее время обитаем в заброшке на Сержантской. Сухо, просторно, правда, подростки постоянно шастают. А эти хуже ментов. С ними не договоришься. Но в целом грех жаловаться. Красочный вид на богатые дома, в которых я когда-то мечтала жить. – Палковна искренне засмеялась, словно цель иметь дорогую недвижимость казалась ей удивительно нелепой.

– У меня там Котя живет недалеко, – неожиданно вмешалась в разговор Даша. «Старшая» посмотрела на нее снисходительно, как на неспособную ученицу.

Похоже, мое невольное вмешательство в этот камерный мирок вызвало у Даши приступ ревности, и она решила привлечь к себе внимание. Ее слова нарушили душевность сложившейся атмосферы. Разговор иссяк. Мы со «старшей» углубились в себя. Даше некуда было углубляться, она просто зависла.

Я коротала время за чтением. Сокамерницы указали мне на стопку пожелтевших, выцветших книг, что лежали на полке. Это были советские работы второстепенных авторов по истории Калининграда. Настолько «ценные», что даже современники заключили их в тюремные библиотеки.

Мое внимание привлекла одна брошюрка – «Топография Калининграда». Автор Б. Б. Берман. А не предок ли это моего коллеги-гида Бориса Бермана, мужчины с аккуратной лысиной и неаккуратными мыслями? Полистав книжку, я отложила ее в сторону. Слишком много сложных схем и старинных карт Кёнигсберга – Калининграда. В нынешнем состоянии я не готова блуждать по извилинам городских вен и артерий.

Я ждала, когда закончится этот дурацкий день. Казалось, завтра – когда небесный оператор вновь раскрутит карусель событий, – все будет в мою пользу. Услышав сигнал отбоя, я стремительно вскарабкалась на верхнюю полку шконки и зажмурилась. Как в детстве, когда мама едва не застукала за чтением книжки под одеялом.

Тусклый фонарь над дверью бил в мозг через веки. Я и не знала, что свет в камерах никогда не выключают. Всю ночь ворочалась и чесалась, надеясь, что рассудок капитулирует от изнеможения. Но тот оказался крепким орешком. Подъем я встретила совершенно разбитой.

До обеда почти ничего не происходило: уборка, завтрак, пинг-понг общих фраз с однокамерницами. Заключенным разрешено пятнадцать минут в день взаимодействовать с телефоном. Сейчас это был мой «найденный смысл». Я по советам Франкла решила ставить себе маленькие достижимые цели.

В полдень дверь в камеру заскрежетала, и молодой надзиратель произнес мою фамилию, укутав ее в непривычное смысловое платье: «Лисевская. На допрос».

Я глупо посмотрела на охранника.

– Постой, касатик, какой еще допрос? – вдруг вмешалась Вера Павловна. – Мы тут уже осужденные. Вина доказана, сидим, исправляемся…

– Разговорчики… – с напускной серьезностью буркнул парень.

Палковна поднялась с постели, подошла к нему и как-то мягко по-матерински попеняла:

– Вася, ну ты чего? Не первый день друг друга знаем, скажи мне, старой, что случилось-то?

Надсмотрщик замялся. Огляделся, словно проверяя, что никто не подслушивает, и прошептал:

– Да я сам не в курсе. Говорят, типа какой-то комитетчик приехал. По ее душу. – Он кивнул в мою сторону.

– Ну дела, ты, чай, не политическая? – охнула пожилая сокамерница.

– Пойдемте уже, – обиженно протянул охранник.

Меня завели в небольшое помещение, где все убранство составляли лишь несколько предметов – стол и два стула. Правда, был еще один предмет моего недоумения – человек. На вид типичный «хомо бюрократус»: дорогой темный костюм с бордовым отливом, белая сорочка, круглые очки, острая седеющая бородка, высокий лоб с залысинами.

Я молча села на стул. Мужчина никак не отреагировал на мое появление, лишь пристальнее уставился в свой телефон. Тишина длилась минуты две. Наконец он словно ожил и пристально посмотрел на меня.

– Алиса Викторовна, вы меня не узнаете? – сказал он тем маслянистым голосом, после которого очень тяжело отмываются руки.

– Не думаю, если, конечно, это не вы позировали Эль Греко для «Портрета кардинала»… – не в масть сморозила я.

Он усмехнулся.

– А вы знали, Алиса Викторовна, что за время работы Фернандо Ниньо де Гевары инквизиция сожгла всего около трехсот пятидесяти еретиков? Но вот вам интересный факт: примерно сотне позволили сбежать, так сказать. А вместо людей сожгли чучела. Чем не гуманизм? А то у нас, знаете ли, часто принято сгущать краски и демонизировать работников ответственных ведомств.

Я с подозрением вытаращилась на собеседника. В разговорах с немузейными людьми мои искусствоведческие шутки обычно подобны посылкам с почты России – не доходят до адресата. Здесь же собеседник-сфинкс не только разгадал мою загадку, но и озадачил меня собственной.

– Вы не согласны? – въедливо спросил он. Я пожала плечами.

– Не знала, что слова «инквизиция сожгла всего триста пятьдесят еретиков» и «гуманизм» употребляются в одном предложении.

– Вот и вы туда же, – хмыкнул он. – Эх, Алиса, Викторовна, интересный у нас с вами разговор получается…

– Извините, господин инквизитор, мне сейчас интересно совсем другое…

Он с недоумением поднял брови.

– Почему я здесь?

– А вы не знаете? – сыронизировал мужчина.

– Понятия не имею, – надломлено выдохнула я. – Мне сказали, я – хулиган. Но мелкий.

– Да, да. Читал. Нанесение побоев сожителю. Распространенная история.

Алиса, вот ты и докатилась до «сожителя», думала я. Интересно, о ком речь? Эх, спросить неудобно. Что обо мне подумает этот культуртрегер в погонах? Похоже, все-таки Виталик втянул меня в какую-то свою подстольную игру.

– Михаил Плотников, кажется… – словно прочитав мои мысли, добавил собеседник.

Меня словно током ударило.

– А при чем тут Мишаня? В смысле, Миша…

– Ну как же? – фальшиво удивился следователь. – Это ведь он пострадавший. Ваш сожитель. Или у вас их несколько?

Мне нечего было сказать. Я закрыла лицо ладонями в надежде, что, когда открою, все химеры исчезнут, а я окажусь в своей постели в предвкушении хорошего дня.

– Так. Алиса Викторовна, вижу, вы действительно изрядно не в себе. Давайте начнем сначала. Зовут меня Александр Дмитриевич Буркин. Я в составе специальной комиссии провожу, так сказать, проверочки в культурных учреждениях. Мы с вами как-то по телефону разговаривали, помните?

Я чисто по инерции послушно кивнула.

– Вот, – обрадовался он, – что-то начинает проясняться. И славненько. Дело в том, что некоторое время назад нам поступил сигнальчик, что в районном суде рассматривается дело нашей подопечной… То есть вас. Ну, это такой профессиональный сленг. Мы когда проверочку в учреждении проводим, всех работников называем подопечными, – едва заметно улыбнулся он, затем продолжил: – В работу суда, естественно, вмешиваться не можем, но на карандашик заметку взяли. И вот какая интересная картина вырисовывается, Алиса Викторовна. Покруче, чем у Эль Греко. Живет себе девушка, молодая, привлекательная, образованная. Затем переезжает она внезапно в чужой город, устраивается в государственный музей на работу… Пока вроде бы все логично. Но вдруг начинают с ней происходить таинственные вещи. В отделе, где она работает, пропадает ценный артефакт, в личной жизни появляются сомнительные знакомства, на счетах крупные средства, которые потом так же бесследно исчезают, сына едва не исключают из школы, а тут еще и драка с сожителем… В участок попадает заявление, материалы фотовидеофиксации, запечатленные неравнодушными гражданами… И получается, прямо на глазах, так сказать, наш товарищ буквально теряет свой гражданский облик.

Пока Буркин довольно театрально рек свою тираду, я прокручивала в голове вновь появившиеся шестеренки фактов.

Первое. Неужели Мишаня написал на меня заявление? Что это – обида, месть, хитрый план в борьбе за сына? Может, поэтому он так легко согласился присмотреть за Сереньким?

Второе. Что означает фраза Буркина о пропаже артефакта из музея? Неужели он намекает на «раритетное блюдо Розенталя», которое мы с Ирусиком купили за «три копейки» у ее знакомого антиквара?

Третье. Только Вадиму я наплела, что стащила блюдо из музея. Буркин эту брехню из другого места получить бы не смог. В чьих же интересах он действует?

Вскоре стало понятно.

– Александр Дмитриевич, ваша пламенная речь была столь зажигательной… я уже и сама поверила, что достойна костра, – сквасила самую свою смиренную физиономию. – Но, может, как-нибудь на первый раз сожжем вместо меня чучело? Да, я переживаю тяжелый период: ребенок-подросток, адаптация в новом месте, болезненное расставание с бывшим. А деньги… Я просто доверилась не тому человеку…

Буркин понимающе закивал, потом пристально уставился на меня и тихо сказал:

– Значит, нужно довериться «тому»…

Спустя несколько часов надзиратель Василий молча вернул меня в камеру. «Допрос» Буркина изрядно меня вымотал, зато на ряд вопросов нашлись ответы. Впрочем, подобно отрубленным головам гидры, на их месте выросли новые, еще более приставучие.

Из-за допроса я пропустила свои законные пятнадцать минут на телефонные переговоры. Нужно было хотя бы пару строк написать сыну, попытаться что-то вызнать про Мишаню и найти наконец какого-то доставщика гигиены. Мало того что испачкала всю душу в этой камере, так и физическая оболочка начала напоминать о своей тленной природе.

– Ну рассказывай, о чем с комитетчиком беседовали? – воодушевилась Палковна, когда я вернулась.

– Об искусстве, – со всей наивностью ответила я. – О роли портретов Эль Греко в вопросах горения еретиков.

– Эвон как, – протянула женщина, – образованный попался. Эти хуже всего. Вежливые такие, участливые. Позвонят ли, придут – вечно извиняются. Такие в твою жизнь обычно приходят вечером после работы, в выходной или лучше в праздник – показывают тебе тем самым, кто на самом деле твоим временем распоряжается. Да уж. Озлобленного дурака порой даже жалко. Как можно злиться на хищника? С циничными умниками же совсем другая история.

– Как вы, Вера Павловна, сейчас правильно сказали, – вмешалась в наш разговор Даша, чем помогла мне потихоньку соскочить с темы. – Так и мой Котя всегда говорит – люди делятся на три группы. Снизу – добрые и злые, но глупые. Выше стоят умные, но с совестью. Но миром правят бессовестные умники. Потому что их ничего не сдерживает. Вот такими и надо быть.

– Умница, Дашенька, – рассмеялась Павловна. – И ты, сидящая здесь на шконке, тому прекрасное доказательство. Ты, вон, лучше помоги Алисе-то. До душевого дня еще трое суток. Дай ей чего-нибудь из своего – переодеться. Вы вроде одной комплекции…

Вера Павловна сказала эти слова в том дружелюбном тоне, которому лучше подчиниться. Девушка с тревогой посмотрела на меня. То был недобрый взгляд. Даша, насколько я успела понять ее характер, не являлась от природы злой или жадной. С таким человеком можно прожить жизнь и не заметить его червоточины. Но как даже ласковая кошка бросается защищать своих котят, так и эта девушка бросалась защищать «своих». Ее «детьми» в данном контексте являлось ощущение собственной элитарности, лучшести. Таких «детей» трогать опасно.

– Ой, не надо ничего, – оценив ситуацию, запротестовала я. – Завтра мне привезут вещи.

Вторая ночь в заточении проходила еще хуже предыдущей. Буркин бегал по мозгам, как по арене цирка, оставляя везде вопросительные следы. Зачем так подробно расспрашивал меня о торговле подпольными артефактами, о купленном мече «фон Юнгингена», о Виталике? Зачем Вадим подослал его? Что он хочет выяснить? Не думает ли, что я знаю, где хранятся его «мнимые сокровища», и специально скрываю информацию, чтобы самой обогатиться? Бред какой-то.

Палковна, заметив, что я вся искрутилась, измаялась, поднялась со своей шконки и взяла меня за руку. У нее была теплая нежная ладонь.

– Тише, тише, девочка. Все хорошо. – Женщина еле слышно затянула грустную мелодию. Я попыталась вслушаться, но ни черта не поняла. Песня была на немецком языке. Мое сознание нехотя побрело за этим незнакомым мотивом, грубоватыми словами куда-то вглубь, внутрь, свернулось в себя, точно лиса укрылась хвостом.

«Ничто так не лечит, как человеческое прикосновение», – отключаясь, вспомнила я что-то из классиков спорта – то ли бокса, то ли шахмат.

Утром я спросила у бабы Веры, что за песню она пела.

– Под эту колыбельную мой сын засыпал. Непоседа такой. А меня нянька научила в детстве – немка из местных.

– О чем она? – спросила я.

– Все колыбельные – об одном. Мол, засыпай, деточка, засыпай и мой Кёнигсберг – моя счастливая подковка, моя лисонька, свернувшаяся калачиком, мой полумесяц, моя креветочка…

Каждый день Буркин приглашал меня на беседу. Как-то я не выдержала и спросила:

– Извините, Александр Дмитриевич, я не совсем понимаю статуса этих «встреч»…

– А что вас смущает, Алиса Викторовна? Я же говорил, в музее проверочка идет. Так зачем время терять, ждать вашего выхода? А так мы сразу всех зайцев убьем. И дело решим, и вас развлечем. Уверен, в камере – невероятная тоска. Здесь все-таки беседа с образованным человеком об искусстве, о культуре… – самодовольно изрек капитан.

«Культура в афедроне» – вдруг вспомнила я, зло усмехнувшись – насколько пророческими оказались эти слова, некогда брошенные моим старым музейным директором. И дело даже не в том, что я как воплощение чистой культуры (хе-хе), неся в мир свет и просвещение, в итоге оказалась здесь, в этом отхожем месте человеческих судеб. А в том, что весь мой путь с момента произнесения этой фразы, все знакомства и отношения, все планы и надежды и есть «Торжество афедрона» (хм, хорошее название для картины). Вадим, что держит искусство как прислугу в подвале, или Виталик, всюду шкерящий его, как мелочь по карманам, или тот же капитан Буркин, для которого величайшая, безусловная культура, призванная вести нас к свету сквозь шторма невежества, на деле лишь инструмент в психологической игре с «подопечными». С тем же успехом можно обустроить в соборе Святого Петра – ЖЭК, где вечно недовольная тетка будет терять, принимать и штамповать заявки, квитанции, бюллетени и прочие отходы жизнедеятельности.

Проваливаясь в эти рассуждения, я весьма скупо пообщалась с капитаном. Он остался недоволен и попенял мне вслед:

– Талантливые картины, Алиса Викторовна, они ведь чем отличаются? Тем, что отвечают на базовые вопросы зрителей. А если не отвечают, их очень быстро уносят из парадных зал…

Я так устала от этой игры в бисер из намеков и загадочных недосказанностей. Впрочем, у меня есть и своя безумная забава, самое время ей предаться. Осталось три карты: Лекарь, Сановник, Судья. Мысленно я скинула среднюю. Будь что будет.

– Тогда задайте свои вопросы картине «Суд Великого Мейстера»… – язвительно ответила я, фактически «вскрываясь» перед следователем.

Глаза Буркина сверкнули недобрым огнем, но он тут же взял себя в руки и лишь кивком головы указал охраннику, чтобы меня вывели.

На следующий день на допрос меня не вызвали, и я наконец получила доступ к телефону. Включив аппарат, надеялась увидеть кучу пропущенных от Серенького, но наш с ним чат молчал. Я написала ему сообщение, полное какого-то нелепого вранья, от которого, я уверена, он скорчит козью рожу. Но выбора не было.

Чтобы решить гигиенический вопрос, я набралась наглости и позвонила бывшей коллеге по экскурсионному агентству «бабе Наташе». Она с твердостью Гиппократа выслушала сбивчивый рассказ о моем местонахождении.

– Что-то вы, Алиса, как с Виталием, э-э-э… – она не смогла подобрать слово и просто продолжила: – В общем, оба будто заболели.

– Как он там? – участливо спросила я.

– Юля к нему ходит. Ты помнишь ее. Говорит, выкарабкается… – оптимистично сказала Наташа.

Выкарабкается? Мерзкая мысль пробежала по темени. Выкарабкается из ямы, чтобы кануть в бездну? Не лучше ли ему найти покой в том доме скорби?

Я вернулась в камеру. За это время к нам подселили третью женщину – Нину. Баба Вера как бы невзначай отвела меня в сторону, шепнула:

– Будь осторожна, по ходу, по твою душу девочку прислали.

Я с недоумением посмотрела на нее, затем на Нину.

Это была женщина лет сорока пяти с вьющимися черными волосами и греческим профилем. Красивая. Но годы и образ жизни оставили свои автографы на пергаменте ее кожи. У Нины тут же обнаружилось недержание речи, которое она решила направить именно в мою сторону.

– Так-то меня родители Низой назвали, но я в нижних по жизни ходить не собираюсь… – предельно четко сформулировала свою идеологию новая сокамерница. Даша одобрительно закивала. Мы с Палковной заговорщицки переглянулись.

– Это вы тут, административщики, сидите… А у меня уголовная статья. Я здесь временно на передержке, потом за Урал двину, – пыталась впечатлить меня масштабом своих преступлений Нина. Я вяло реагировала. Держалась ближе к Вере Павловне. Было видно, что нового члена нашей «семьи» это раздражает. Похоже, ее внезапное появление действительно было неслучайным. Но зачем? Нина надеялась вызнать у меня то, что не смог Буркин? То, чего я и сама не знаю?

Первый день мы прожили беспокойно, но мирно. Однако на следующее утро атмосфера в камере начала накаляться.

Нина принимала утренний туалет и вдруг достала сигарету. Закурила.

– У нас тут хата некурящая, – строго сказала Вера Павловна, заметив клубы дыма.

– Знаю, – словно балуясь, ответила Нина, – я поэтому сюда и пошла. В курящих располагах хоть топор вешай. А здесь дышать можно.

– Теперь нельзя, – сурово парировала «старшая», – затуши немедленно.

– Ой, да че ты кипишуешь? Расслабься, недолго тебе терпеть. Ты ж сегодня выходишь…

– Сама поняла, че сказала? Мне еще три дня здесь с тобой тусоваться, – возмутилась баба Вера.

– Сегодня выпустят… – самодовольно изрекла Нина.

– Откуда знаешь? – холодным, но уже спокойным тоном уточнила моя единомышленница.

– А я наблюдательная. Ну так че? Есть еще возражающие против моего дымка? – победоносно воскликнула Низа, воспользовавшись замешательством Палковны.

Даша, в мгновение ока осознав, что в камере происходит смена власти, радостно присягнула новому инкубменту.

– Да курите, конечно, я привыкшая. Котя постоянно дымил… – подквакнула она.

Нина пристально уставилась на меня.

Откровенно говоря, я с трудом переношу курильщиков, но в этой камере мой нос столкнулся с такими ароматами, что обоняние ушло в бессрочный отпуск, так что дополнительная доля миазмов не сыграла бы никакой роли… Я готова была уже безмолвно согласиться, как и тысячу раз прежде в подобных ситуациях, но не хотелось бросать Веру Павловну в ее в общем-то справедливой борьбе. Ведь самое пошлое хамство рождается в колыбели коллективного молчания.

Я вспомнила картину Магритта с изображением курительной трубки и надписью по-французски – «Это не трубка». Данная ситуация для Нины тоже была не курением, а проверкой на вшивость.

– Нина, и правда, не стоит этого делать. Надзирателям это не понравится. А если они спросят Дашу или меня – кто курил? Мы не сможем ответить. Это поставит нас в неудобное положение… – Я пыталась манипулировать оппоненткой, выдавая свой запрет за заботу (так ты всегда поступала с Сереньким, Алиса?) и взывая к нашей корпоративной этике.

– А ты такая, типа, привыкла к удобным положениям, да? – съязвила она, выбросив окурок в унитаз и загасив его смачным плевком.

Я знала ответ на этот вопрос, но промолчала. Он не выглядел эффектным.

Через пару часов дверь заскрежетала, и в камеру вошел охранник Вася.

– Вера Павловна Ежова. На выход с вещами, – сказал он привычную фразу.

Моя добрая соседка не стала ничего уточнять. Она сразу поняла, почему «комитетчик» вывел ее из «игры».

– Держись, – шепнула она мне и вышла. Я же сидела с выпученными глазами. Ежова? Что это? Безумное совпадение? Виталик никогда не рассказывал о своих родителях. Может, в этом причина? Я вспомнила о своем сыне – Сереньком. Как бы я хотела сейчас крепко обнять его, поговорить с ним, попытаться объяснить все так, чтобы он понял.

Может, тогда и я пойму?

Мне оставалось сидеть еще семь суток. Я полностью растворилась в размышлениях. В голове, словно потерявшие управление карусели, вертелись навязчивые мысли: Мишаня, Серенький, Вадим, Виталик, Ирусик, Буркин… На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной…

Нина, что прежде пыталась разговорить меня, поняла всю бесполезность этой затеи и сменила тактику. Она стала цепляться ко мне по любому поводу и провоцировать на конфликт. Но я не реагировала, постоянно сбегая в раздумья, практически теряя сознание.

«Засыпай, деточка, засыпай, мой Кёнигсберг – моя счастливая подковка, моя лисонька, свернувшаяся калачиком, мой полумесяц, моя креветочка…».

Вдруг меня осенило. Я весьма неуклюже и с грохотом соскочила с верхней секции кровати и кинулась к тумбочке с книжками.

– Че закопошилась? Че забегала? – среагировала Нина, привстав с лежбища, которое раньше занимала Вера Павловна.

Я полностью проигнорировала ее вопросы. Руки мои судорожно перебирали потасканную литературу.

– Где же она? – бормотала я про себя. – Креветочка – Кёнигсберг, креветочка – Кёнигсберг… Почему креветочка?

Я наконец достала книжку Бермана и начала хаотично листать страницы. Где-то в середине были довоенные и послевоенные карты Калининграда. Открыв одну из них, я чуть не вскрикнула. Город, опоясанный жирными шоссе – Северным обходом, переходящим в улицу Мелиоративную и затем в Южный обход, – действительно напоминал формой подкову, полумесяц… И, конечно же, креветку. То есть, возможно, дурацкая, нелогичная, бессмысленная, издевательская креветка на картине «Суд Великого Мейстера», скрытая под фасадным слоем, не что иное, как карта Калининграда.

Эта мысль показалась мне столь простой и логичной, что я тут же уселась на пол и улыбнулась вселенной во весь рот, абсолютно не замечая, что происходит вокруг. И вдруг почувствовала резкую боль в затылке. Взбешенная Нина сзади схватила меня за волосы.

– Оглохла, что ли? Когда я вопрос задаю – ты отвечаешь. Вкурила?

Буквально повиснув на собственных волосах, я отчаянно хваталась руками за воздух в надежде найти хоть какую-то опору.

– Теперь некому за тебя заступиться! Будешь делать, что я скажу. А пока забейся в нору и не отсвечивай, – шипела моя мучительница.

То, что произошло дальше, не поддается моему рациональному объяснению. Видимо, вся злость, накопленная за эту неделю (месяц, год, жизнь?), аккумулировалась в одной точке тела и взорвалась как белый карлик, превращая мой кулак в сверхновую. Едва Нина ослабила хватку и отступила, очищая руки от вырванных волос, как я резко развернулась и со всей силы нанесла ей несколько ударов в переносицу.

– Лисы не строят нор… – зловеще процедила я.

Нина с грохотом рухнула на пол. Даша истерически завизжала. Я схватилась за отбитый кулак, перепачканный липкой красной жижей. За дверью послышались гул, шаги. Загрохотал замочный дверной металл.

В камеру вбежали двое охранников, подняли Нину и под всхлипывающие чертыхания вывели в коридор.

Я села на ее место. Даша боялась смотреть на меня и отвела взгляд. Я ощутила себя в двойной клетке. В одной огромной – сидела и ждала, когда закончатся пятнадцать суток заключения. В другой – совсем крохотной – ожидала, что будет со мной через час или десять минут.

Вскоре дверь распахнулась, и уже известный нам Вася произнес дежурную фразу.

Он провел меня привычным лабиринтами коридоров и завел в кабинет к начальнику. Тот с грустью осмотрел меня.

– Алиса Викторовна. Тут такое дело… – вместо угроз и обвинений начальник почему-то виновато мямлил. – Принято решение отпустить вас досрочно. Ваш сын, Сергей… В общем, сбежал из дома.

– Креветочка моя… – прошептала я и, подобно алхимику, наконец превратила всю накопившуюся боль в соленую воду.