– Алиса, возможна ли в мире пара нормальных?
С мистером Нормальным мы познакомились где-то в городе. Когда я говорю «где-то» – это максимально точное обозначение. На тихой улочке или у пруда, а то ли в гуще городской толпы. Самый точный навигатор не установит геопозицию, заблудится компас…
Но там были цветы.
– Какие милые! – воскликнула я. Тело мое находилось в полуобморочном состоянии, в сознании все плыло. (Сегодня в музей нагрянула медбригада. Мы сдавали кровь в честь Дня донора, и коллеги буквально вытолкали меня на свежий воздух).
– Вы любите цветы? – прозвучал голос за спиной.
Боже, что за банальность? Наверняка один из местных ловеласов, праздно шатающихся по городу в полуденный час.
– Кто же из женщин их не любит… – ответила я, не оборачиваясь и не добавляя в интонацию ни капельки приязни.
– Герцогиня Елизавета Брауншвейг-Каленберг-Гёттингенская.
– Что? – Я надеялась, что продолжения разговора не будет, но из миллиона возможных вариантов ответа этот оказался единственным, который меня внезапно заинтересовал. Я обернулась. Передо мной стоял высокий мужчина в черном приталенном пардесю с широким бортом и с причудливым беретом на голове. Выразительное благородное лицо с восточной ноткой было окаймлено изящной бородкой: тот тип внешности, в котором истинный возраст умеет прятаться, выдавая себя с одинаковым успехом как за особь «сильно за пятьдесят», так и «едва за тридцать».
Я глупо уставилась на собеседника, не зная, что сказать.
– Вы изволили полюбопытствовать, какая женщина не любит цветов, – подсказал он. – Так вот, герцогиня Элизабет едва выносила их. Один вид вызывал у нее размягчение мозга.
– Кто эта герцогиня? Ваша жена? – с сарказмом произнесла я, почувствовав ту идиотскую способность человеческой натуры испытывать ревность даже к случайному встречному.
– Нет, – искренне рассмеялся он, – пожалуй, с учетом ее нынешнего состояния мне приличествовало бы довольствоваться статусом тещи.
Произносимые слова шли ему, словно подобранный по фигуре костюм. Они элегантно выпрыгивали из бороды и кружились в танце с моими невразумительными ответами. Через полчаса мы уже гуляли вдоль пруда, будто не в первый раз пришли сюда вместе. Мы говорили на каком-то чистом, эфирном языке, лишенном типичных для уличных знакомств намеков, манипуляций, имитаций. Мой спутник разговаривал так, словно не имел в отношении меня никакой корысти. Похоже, даже не пытался меня очаровать (ах, Алиса, ты и без его усилий с этим прекрасно справилась). Он не выпячивал свое «я» и не гонялся за моим: так ведут себя люди, знающие, что им и так все расскажут в свое время. Сложилось ощущение, что можно вечно находиться в этом бесконечном абстрактном поле смыслов, как во сне: без времени, пространства и какой бы то ни было определенности.
Однако я не выдержала и первой задала ему более-менее конкретный вопрос:
– Чем же вы занимаетесь?
– Сейчас? – мгновенно перестроился он на новую волну разговора. – Гуляю.
– Вообще…
– Целесообразно было бы именовать меня людовикóм, – произнес он с акцентом на последний слог. – Люди этого города – любопытнейший предмет моих профессиональных изысканий. Их истории, привычки, страсти и слабости. Я имею доступ к уникальной коллекции. Единственной в своем роде.
Еще один коллекционер, подумала я про себя, но виду не подала. Вместо этого немного наигранно воскликнула:
– Ого! Тогда, может, расскажете о каких-нибудь ваших экспонатах…
– О ком желаете послушать? – Похоже, он отнесся к моей просьбе очень серьезно. Я осмотрелась, пытаясь придумать хоть какой-нибудь подходящий к теме беседы вариант. Мы двигались по набережной имени Александра Ивановича…
– Да хоть бы о Маринеско, – наконец вырвалось из меня.
– О-о-о… – с грустью отозвался он. – Этого человека я не имел удовольствия знать совершенно никакого.
Он задумался, видимо досадуя, что не обеспечил мой интерес нужным топливом. Затем ухмыльнулся:
– Зато лет эдак четыреста назад здесь совсем неподалеку жил подмастерье Генрих, позже прозванный Шмерцем. Однажды во время Праздника длинной колбасы сей протагонист устроил оказию. Для увеселения толпы Генрих присовокупил свою натуру к началу колбасной процессии, а затем, кривляясь и вертя чреслами, изображал, что оная является частью его естества. Проказник не рассчитал, что первое вкушение колбасы будет совершать супруга бургомистра, большая любительница подобных развлечений. Конечно же, добрые горожане любезно сообщили высокой особе о судьбе того мясного бока, к коему она намеревалась припасть устами. Стража тут же схватила Генриха. И когда он предстал пред грозными очами бургомистерши, та начала бранить его, мол, куда ты, малахольный, худосочный, никчемный человечишка, сунулся и как только наглости тебе хватило такое себе нафантазировать? В ответ Генриху ничего не оставалось, как приспустить кальсоны и оголить собственный срам. Чем уж закончилась сия аудиенция, мне неведомо, сам я там не присутствовал, а народу в таких делах веры мало, но со встречи Генрих ушел без шрамов и штрафов. И в славном настроении.
– Значит, вы коллекционер скабрезных анекдотов, – улыбнулась я, тем не менее отметив про себя, что байку мой собеседник рассказал без единого шага в сторону пошлости.
– Я храню истории людей этого города – те, что не нашли отражения в летописях или в этих, как его… новостях, – загадочно произнес он.
Мы шли вдоль тихой воды в тени могучих каштанов. Наш покой лишь изредка нарушали проносящиеся со скоростью света электросамокатчики. Я слушала его сказания про любовь скупого мельника к знатной даме, про благочестивого рыцаря, прокутившего крест в таверне, про советского инженера и его сложный выбор… Я пыталась понять, в чем заключается смысл этих повествований, их мораль и пафос, где в них хоть малюсенький намек, способный указать мне путь, подобно тому, как птичьи потроха открывали грядущее древним людям.
– Сколько имен я уже услышала от вас сегодня. Но только не ваше, – сделала я еще один ход на доске конкретики.
– Алик, – спокойно ответил мужчина.
– Алик? Это Алексей? Александр? Может быть, Альфред? Али? – Моя фантазия быстро иссякла.
В ответ незнакомец лишь круче завернул берет набок и посмотрел на меня, кажется, с легким снисхождением.
– Имя мое чрезвычайно непривычно для современного уха, поэтому для обозначения можете использовать любое, которое покажется вам нормальным.
– Нормальным? – переспросила я. – О, это очень любезно с вашей стороны. С нормальностью у меня нынче туго. Что ж, нормальный – значит, нормальный. Приятно познакомиться, мистер Нормальный…
Он благосклонно улыбнулся.
– Лично мне всегда больше нравилась форма «мейстер»… – собеседник оглядел меня с ног до головы, словно пытался по внешнему виду что-то выяснить, но в итоге просто спросил: – А каким именем ваши родители решили почтить вас?
«Почтить». Странная формулировка. Но, между прочим, удивительно меткая. С раннего детства мне казалось, что родители программировали меня с помощью имени на какой-то одним им понятный результат.
– Алиса. Лисевская, – ухмыльнулась я. – Все свое розовое детство я думала, что меня «почтили» именем Селезневой, гостьи из будущего. И пыталась соответствовать этой милой идеалистке, считающей, что «если можно не врать – лучше не врать».
– А сейчас вы так не думаете? – уточнил мистер Нормальный.
– А сейчас мне кажется, что каждая попытка быть честной с другими приводит меня к тому, что я вру себе.
Мой собеседник сделал задумчивый вид. Чтобы не грузить его этой хтонью, я радостно продолжила:
– И каково же было мне однажды узнать, что на самом деле назвали меня в честь лисы Алисы. Маме очень нравилась актриса Елена Санаева, сыгравшая эту роль в советском «Буратино». Помню, я так возмутилась, мол, как же так, она же мошенница! На что мама с горечью произнесла: «Ей просто не повезло с мужчиной». Надо полагать, эти слова были посланием моему отцу. Впрочем, сегодня мне кажется, эта аллюзия не так уж бессмысленна… по крайней мере, если почитать автобиографическую повесть сына актрисы Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом», где непутевая мамаша чуть не проворонила ребенка в суетной погоне за собственным хвостом.
Сказав это, я осеклась, посчитав, что зря приплела сюда намек на собственные отношения с сыном. Однако мистер Нормальный слушал меня очень внимательно. Черт его знает почему? Видимо, чтобы внести мой рассказ в свою коллекцию сиротских историй – тех, которым не нашлось места ни в хрониках времени, ни даже в этих, как его… новостях.
– Сегодня же я ощущаю себя Алисой – голосовым помощником. Существом без собственной воли и мотивации. Вселенная посылает мне запросы – я послушно исполняю. Вот и вся роль. – Мне стало так жалко себя, что тут же захотелось сменить тему, чтобы, не дай бог, не засопливить прямо на людях. – Ой, простите, я, наверное, ужасно утомила вас своими грустными рассказами. В моей биографии, к сожалению, нет искрометных прибауток про кузнеца и длинную сосиску…
(Ох, святые волхвы, надеюсь, он глуховат и не услышал мою идиотскую шутку).
– Подобные ваши мысли совершенно напрасны. Соображения, которыми вы со мной поделились, крайне ценны, поскольку многое проясняют в образе ваших поступков, – искренне произнес он, затем чуть помедлил и продолжил: – Но позвольте спросить, почему вы ни единожды не упомянули о еще одной известной Алисе, путешественнице в Страну чудес, фантазии английского математика?
Я почувствовала легкий приступ тревожности.
– Почему-то я не люблю вспоминать эту книгу. Родители подарили мне ее в семь лет – имя обязывало, – и этот дивный загадочный мир так увлек меня… Пока я не дошла до финальной сцены королевского суда. Помню, как ходила маленькая козявка и возмущалась: с какой такой стати эта мерзкая королева взялась судить меня? Я же ни в чем не виновата. Я ходила по дому и придумывала аргументы в свою защиту, бормотала себе что-то под нос, искала слабые места в обвинении…
– О, как я вас понимаю, писателям так сложно порой удержаться и не отдать своих героев под суд… – сказал мужчина.
– А потом сказка внезапно закончилась, – продолжила я, – Алиса очнулась где-то на берегу без наказания и оправдания.
Я горько усмехнулась:
– Вы наверняка подумаете, что я сумасшедшая, но с тех пор каждый раз, оказавшись в трудной ситуации, вместо того чтобы защищать себя, я просто мысленно закрывала глаза в ожидании, что скоро сон закончится и все будет в порядке. Наверное, и моя дурацкая идея сменить город – всего лишь побег за Кроликом в какую-то, как мне казалось, чудесную страну…
– Простите за мое уточнение. Вы надеялись, что город решит ваши проблемы?
– А разве так не бывает?
Мистер Нормальный пожал плечами.
– Люди строят города. Не наоборот.
Мне почему-то безумно захотелось прикоснуться к этому мужчине. В конце концов, сегодня я сдавала кровь, и теперь у меня есть легальный повод бухнуться в обморок. Аккурат в его объятия. Давай, Алиса, решайся… «Она всегда давала себе хорошие советы, хотя нечасто им следовала», – промелькнуло в голове… Как вдруг все закружилось, завертелось, я почувствовала руки мистера Нормального на своих плечах, резкий рывок, колени подогнулись, по ушам ударил скрежет чего-то металлического, примитивный мат и клокот взмывших вверх птиц.
Придя в себя, я почувствовала, что уже сижу на ближайшей скамейке. Мой спутник, властно опустив руки на руль стоящего неподалеку электросамоката, о чем-то разговаривал с его молодым владельцем. Именно этот олух, нарезающий круги вокруг озера, чуть не сшиб нас обоих. Парень явно хотел поскорее свинтить отсюда, но оказался не в состоянии противиться воле старшего. Фокус внимания понемногу возвращался ко мне. Я расслышала их диалог.
– Доступны ли для твоего понимания речевые или иные символические системы? Обучен ли ты грамоте? – мистер Нормальный разговаривал с этим гребаным гонщиком совсем не агрессивно. Скорее даже сочувственно.
– Че, блин, ваще… это… вы че ваще… – пацан с нервной покорностью что-то лепетал в ответ.
– Как печально… – увидев, что я прихожу в себя, мужчина обратился ко мне, понизив голос. – Похоже, этот юноша скудоумен от рождения. Какой же бессердечный господин отправил такого на посылках? К тому же на этом опаснейшем механизме.
– Э-э-э, мужик, ты че, я, это… я как бы, ну, типа, все понимаю… – догадавшись, что речь идет о нем, парень пытался опротестовать свой незавидный диагноз. Получалось так себе.
– Алик, только не бейте его. Со мной все в порядке… – крикнула я, мечтая, чтобы эта сцена поскорее закончилась.
– Ты утверждаешь, что понял меня? – искренне удивился мистер Нормальный.
– Да понял, понял я… – Этот вежливый разговор превращался для пацана в настоящую пытку.
– Это великолепно. Возможно, ты обучен и способности различения символов?
– Че? – не врубился парень.
– Вот. Изволь полюбопытствовать. Это – дорога, предназначенная для пеших прогулок горожан. А сей терракотовый путь, располагающийся отдельно, соответствует езде верхом на… – он ненадолго задумался, затем, отчетливо проговаривая каждый слог, произнес: – электрифицированном самокате.
– Да знаю я, знаю… – мучился парень в крепких объятиях вежливости моего кавалера.
– Ты, верно, очень спешил, чтобы доставить срочную весть о горе или радости своему благодетелю?
– Блин, да че вы начинаете-то? Я с пути тупо сбился, не рассчитал…
– Да-да, – с пониманием горячо закивал мистер Нормальный, – так и есть. Мы уделяем ничтожную часть времени нашей молодежи. Неудивительно, что вместо светлого пути благословенного учения она предпочитает блуждать по темным улочкам невежества… Что ж, неси свою весть, пылкий эфеб. Надеюсь, она окажется доброй…
Акт унижения наконец завершился для парня. Чтобы не испытывать судьбу, он тут же унесся вдаль.
Мистер Нормальный помог мне подняться со скамейки и, удостоверившись, что я могу идти без поддержки, заговорчески прошептал:
– Этот паж дерзко слукавил мне. Он явно спешил доставить депешу прекрасной даме от своего герцога. Но я не сержусь. В вопросах чести ответы часто бывают неуместными. – Мой собеседник произнес эти слова столь серьезно и без малейшей иронии, что я еле удержалась, чтобы тут же не прыснуть от смеха.
Впервые за несколько месяцев я чувствовала себя легко и свободно. Даже затворник-румянец в кои-то веки вышел из своей камеры и разлегся на моих щеках, радуясь весеннему солнцу. Я попыталась продлить этот момент:
– Вы сказали, сфера вашего интереса – люди, не попавшие в летописи… Знаете, я как раз ищу такого человека, – осторожно произнесла я, – может, он имеется в вашей, гм-гм, картотеке? Честно говоря, даже имени его не знаю. Известно лишь, что он был учеником художника Ловиса Коринта, уроженца этой земли…
Мистер Нормальный слегка нахмурился.
– Вы утверждаете, что он был учеником Коринта?
– Ходит такая легенда в экскурсионных кругах… Хотя, повторюсь, никаких упоминаний в исторических документах об этом нет.
– У сего заметного живописца имелось множество учеников. И также учениц. Одна их них даже достигла высшего звания – вдовы, – вдумчиво произнес мой собеседник, – но что касается тайного ученика… Память не выдает мне хоть единственного, кто чрезмерно подходил бы под ваше описание.
– Я слышала, его забвение как-то связано с дружбой с нацистами…
– О, моих хранилищ этот принцип не касается совершенно. Я – людови´к, а не историк и не процеживаю общество через нравственное решето – весьма непостоянный инструмент, кстати сказать. За тысячу лет каких только людей не видел этот город. Поэтому в моих библиотеках отпетые злодеи соседствуют на одних полках с редкими праведниками.
– У него еще была картина «Суд Великого…» – я не успела договорить, как собеседник перебил меня. Впервые за все время прогулки он позволил себе такую неучтивость.
– Опять суд… – засмеялся он. – Как я уже говорил, некоторых творцов хлебом не корми, дай кого-нибудь засудить. Однако, как я ощущаю, мы уже подходим к вашему двору.
Я с удивлением посмотрела на мистера Нормального.
– Как вы догадались?
– О, все просто. Вы, наверное, не заметили, как сами вели меня все это время. Я лишь следовал за вашей поступью. Кроме того, шагов триста назад вы стали немного замедлять ход. Из чего и вышел вывод, что мы приближаемся к некоему существенному для вас пункту, – без малейшего самодовольства объяснил мужчина.
Все говорило о том, что прогулка подошла к концу, хотя мне ужасно не хотелось покидать этот прекрасный роман с яркими картинками и возвращаться обратно в свою криминальную рубрику черно-белой газетной передовицы.
В последнее время единственное, что я могла делать в квартире, – смотреть в стену, словно вижу там одной мне понятные произведения искусства. Эпохи декаданса. Вот замечательная работа – «Коварство и любовь». Подарок от бывшего любовника Виталика. Обошлась мне в два миллиона кредитных рублей, которые я понятия не имею, как буду отдавать. А это шикарное панно – «Хрен на блюде», от другого моего бывшего любовника Вадима, за которое мне вскоре – не иначе – оторвут голову. Вижу я и вечно осуждающий взгляд Серенького с другой исторической картины «Алиса просирает своего сына». А за ней уже маячит «Демон сидящий» – от оперативного работника Буркина, проводящего проверку в музее и вежливо пугающего меня допросами. И за каждым из полотен незримо нависает ее тень – моей университетской подруги.
Каждое решение, приведшее к любой из этих проблем, было принято лично мной, но злилась я все равно на Ирусика.
– Что ж, до нового свиданья, лучезарная Адельгейда… В тех местах, откуда я прибыл, вас величали бы именно так, – мистер Нормальный прервал мои размышления.
Было ясно, что он собирается просто уйти. Я опешила, поскольку рассчитывала на что-то большее.
– А я знаю эту фишку… – с обидой воскликнула я. – Она называется «игра в Хемингуэев»… Это когда вы производите впечатление на наивную девушку и уходите в закат, не оставив даже номера телефона.
– Разве я был столь неосторожен и произвел на вас впечатление? – улыбнулся мистер Нормальный. – К моей печали, оставить вам свой номер я не в силах совершенно, поскольку никогда не обладал оным. Но нынче же всерьез задумаюсь об этом.
Он показательно похлопал себя по пальто, как бы показывая, что абсолютно чист передо мной.
– Тогда запишите мой. – Я шла напролом, потеряв кажется последний стыд.
– А я уже записал. И это даже нечто большее, – улыбнулся он. Затем развернулся и грациозно зашагал вдоль озера. Так уверенно, словно веками следовал этой дорогой.