Мурасаки, как ей и советовали, для первого визита во дворец не стала надевать кимоно ярких оттенков. Она решила повторить выбор Фудзивара Ацуко, чей дневник недавно прочла, и надеть цвета хризантем, тем более что хризантемы считались символом удачи.

Так же, как когда-то госпожа Ацуко, Мурасаки села в наемный паланкин и отправилась в императорский дворец. Единственная разница состояла в том, что на улице была не зима, а осень.

Новоприбывшую также встретил юный прислужник и проводил в Павильон павлоний. Ожидание Мурасаки было недолгим: вскоре в павильоне появилась госпожа Акадзомэ Эмон, ее покровительница.

Опытная фрейлина окинула свою дальнюю родственницу цепким взглядом, по достоинству оценив наряд и искусный грим. Госпожа Эмон даже подумала, что Кейко, муж Мурасаки, напрасно пренебрегает прелестной молодой женой, и неожиданно для себя решила, что позаботится о судьбе родственницы – Эмон славилась при дворе искусной сводницей, да и мирить поссорившихся влюбленных тоже умела.

Наконец Мурасаки была представлена матери-императрице. Новая фрейлина, как и надлежало, изящно откинула полы многослойного одеяния и опустилась на колени. Госпожа Сэнси милостиво взглянула на нее и, увидев у Мурасаки две спущенные на грудь, справа и слева, ровно подрезанные пряди – прическа замужней женщины, – спросила о муже. Узнав, что Фудзивара Кейко служит в Департаменте церемоний, то есть постоянно бывает во дворце, императрица шутливым тоном пообещала не только выделить супругам положенную по регламенту комнатку для встреч, но и не слишком утруждать свою юную фрейлину, чтобы та могла больше времени уделять супругу.

Мурасаки заставила себя улыбнуться и горячо благодарить императрицу, хотя сомневалась, что Кейко еще помнит о своей жене. Этими сомнениями юная фрейлина позже поделилась с госпожой Эмон, потому что боялась, что скоро придется рассказать императрице печальную правду и тем самым вызвать у матери-императрицы разочарование.

– Не беспокойся об этом, – улыбнулась старшая фрейлина, а Мурасаки уже на следующий день своей службы с удивлением обнаружила, что неожиданно удостоилась внимания сразу двух принцев.

Принцы Тамэтака и Ацумити, славившиеся при дворе своими любовными похождениями, принялись одновременно ухаживать за Мурасаки, но делали это как-то нарочито и напоказ. По сравнению с этими ухаживаниями высокопарные стихи Кейко, которые тот преподнес Мурасаки в день ее совершеннолетия, казались образцом искренности.

Продолжая удивляться и вспомнив о том, что вниманием высокородных особ пренебрегать нельзя, Мурасаки вновь обратилась к госпоже Эмон, ведь положение было очень трудным. Ни тот, ни другой принц юной фрейлине не нравился, но даже если бы дело обстояло иначе, вниманием одного из принцев все равно пришлось бы пренебречь.

– Как мне поступить, госпожа Эмон? Я в растерянности. Подскажите мне, – попросила Мурасаки.

– Делай то, что подсказывает тебе сердце, – отвечала та.

Ободренная этими словами, юная фрейлина вежливо улыбалась обоим принцам и даже не оставляла без внимания их любовные послания, но смысл ее ответов сводился к тому, что она должна хранить верность мужу.

А тем временем вся эта история дошла и до мужа…

Мурасаки не знала, что Кейко был очень польщен, когда его супругой начали восхищаться сразу два принца. Этот спор между принцами казался необычным, ведь никто из придворных, даже самых престарелых, не мог припомнить ничего подобного. Если бы за Мурасаки начал ухаживать лишь один принц, возможно, у Кейко возникло бы чувство легкой ревности, но не более того. Однако сейчас было по-другому…

О Мурасаки и принцах судачили все вокруг, и Кейко был доволен, потому что стал частью истории. На молодого и до сих пор мало кому известного служителя из Департамента церемоний стали обращать внимание по-настоящему знатные люди, однако никто не насмехался. Напротив – все завидовали, что у Кейко такая жена. Известно было и то, что ухаживания принцев не имеют особого успеха, однако сами принцы, как это ни странно, нисколько не огорчались и даже были довольны. Давно им не удавалось так отличиться и вызвать к себе такой интерес всего двора, а главное – это не потребовало особых усилий.

Очень скоро Кейко не выдержал и нанес жене визит. Собственно, муж собирался просто полюбопытствовать: что происходит между супругой и ее высокородными воздыхателями и правда ли, что она не проявляет к ним благосклонности?

– Как же я могу им благоволить? Ведь я твоя жена, – ответила Мурасаки.

Кейко внимательно смотрел на жену и вдруг почувствовал, что та по-прежнему привлекательна для него. «Может быть, в ней что-то изменилось? Ведь принцам она понравилась, – мысленно рассуждал он. – Не могла им понравиться холодная лягушка. Да она больше и не выглядит холодной. Что с ней такое? Может, повзрослела?»

Кейко остался в покоях жены до самого утра и с тех пор стал исправно навещать ее. Он снова воспылал к ней страстью, но теперь эта страсть была разделенной: Мурасаки действительно повзрослела и стала настоящей женщиной. «Я была слишком строга к Кейко, – думала она. – Не надо требовать от мужчины, чтобы он сравнялся с идеалом. Вот, например, Митисада, муж Аяко, совсем не умеет сочинять стихи, но это не мешает Аяко быть счастливой».

Что же касается принцев, то, чтобы не обижать ни одного из них пренебрежением, Мурасаки нашла необычный и остроумный выход. Фрейлина занялась написанием повести, которую озаглавила: «Похождения принца Гэндзи», а прототипами героя объявила и принца Тамэтаки, и принца Ацумити.

Мурасаки писала историю небольшими главами, отправляла их на суд обоих принцев, а также – госпожи Сэй Сёнагон. Та же, немало удивленная литературными талантами молодой дамы, зачитывала отрывки многим обитателям императорской резиденции. Со временем поклонницами сочинений Мурасаки стали мать-императрица, император Итидзё и его супруга Садако.

Часто Мурасаки рассуждала о доли женщин устами принца Гэндзи:

Бывают женщины нежные и робкие, которые в любых обстоятельствах стараются подавлять жалобы, притворяясь спокойными и беззаботными. Такая женщина не упрекнет мужа даже в тех случаях, когда супруг этого явно заслуживает. Женщина долго копит обиды в своем сердце, наконец, чаша терпения переполняется, она изливает свои обиды и горести без стеснения в невыразимо горьких словах. Муж понять не может: чем он обидел свою супругу?.. Он не на шутку раздосадован. Тем хуже для него, ибо жена оставляет дом навеки, удаляясь в монастырь, или становится отшельницей, ища уединения на берегу моря, в бедной рыбацкой хижине. Там же она, не привыкшая к тяготам простой жизни, вскоре умирает. Некоторых мужей преследует чувство вины, а некоторые берут очередную жену – на этом их переживания заканчиваются.

…Не менее глупо, когда жена, преисполненная негодования, отворачивается от мужа лишь потому, что тот позволил себе вступить в мимолетную, случайную связь. Пусть его помыслы устремились к другой даме, но не стоит забывать, как сильны были его чувства, и всякие вспышки ревности непременно ведут к разрыву…

При любых обстоятельствах женщине следует сохранять спокойствие. Когда вдруг появляется повод для ревности – достаточно лишь ограничиться ненавязчивым намеком. Не следует выказывать обиды слишком сурово: от этого привязанность мужа, появившаяся на стороне, только усилится.

Впрочем, если жена предоставит мужу излишнюю свободу и не будет обращать на его поведение никакого внимания, то в его отношении непременно начнет проскальзывать пренебрежение…[29]

Так рассуждала Мурасаки в своей повести, и эти рассуждения во многом отражали опыт супружеской жизни с Кейко. Правда, теперь брак сделался вполне счастливым, а через несколько месяцев юная супруга и начинающая писательница почувствовала все признаки беременности.

Мурасаки поделилась этой радостью со своей покровительницей, госпожой Акадзомэ Эмон, а также с Сэй Сёнагон, с которой сошлась накоротке.

Сэй Сёнагон искренне порадовалась за юную фрейлину, ведь сама, увы, не могла иметь детей. Это и послужило причиной окончательного разрыва Сэй Сёнагон с мужем. Они официально расстались. Положение фрейлины при дворе стало отнюдь не завидным: бесплодная женщина, да еще и оставленная мужем ради других жен и наложниц. Все это резко подорвало репутацию Сэй Сёнагон, она же все чаще находила утешение в написании очередных заметок и редких беседах с юной Мурасаки – ведь они служили в разных дворцах.

В положенный срок живот Мурасаки округлился настолько, что Кейко более не мог удовлетворять свою страсть. Он перестал посещать ее и снова стал уделять внимание другой жене. Мурасаки огорчилась, но пришлось смириться. Поссориться с мужем она не могла, ведь из-за предстоящих родов ей следовало на время оставить Дзёнэйдэн и перебраться домой – разумеется, в дом на Второй линии, купленный для Мурасаки и Кейко по случаю их свадьбы, а не в отцовское имение. Иначе появился бы повод для злых сплетен, а по возвращении ко двору юной фрейлине пришлось бы очень тяжело. Сэй Сёнагон утешала свою наперсницу и пообещала навещать ее.

После переезда Мурасаки много грустила, ведь она привыкла к дворцовой жизни, когда каждый день требовалось тщательно наряжаться и вести светские разговоры. Дома облачаться в многослойные одежды не требовалось, а побеседовать о поэзии или обсудить последние новости, касающиеся императорской семьи, было не с кем. Приходилось заниматься совсем другими делами: давать указания прислуге, зачастую повторяя одно и то же, готовить вещи для будущего ребенка, искать кормилицу. Кейко появлялся очень редко, а если и приходил, то несчастная Мурасаки по вечерам наблюдала, как он прихорашивается, чтобы отправиться к другой жене. Смотреть на это было горько, ведь беременная женщина так нуждалась в поддержке и внимании своего супруга.

До Мурасаки даже дошел слух, что мужу уже наскучила визитная жена, и он теперь ходит в другой дом. Мурасаки не стала спрашивать об этом у Кейко, решив быть выше обстоятельств.

Госпожа Сэй Сёнагон изредка навещала ее и каждый раз увозила с собой новую главу, повествующую о Гэндзи. Во время последнего визита гостья обмолвилась, что обрела страстного любовника – Фудзивара Мунэё.

Пылкая связь Сэй Сёнагон и Фудзивара Мунэё совершила чудо: фрейлина понесла ребенка. Тотчас обитатели Дзёнэйдэна и Токадэна поспешили осудить поведение Татибаны Норимицу, бывшего мужа Сэй Сёнагон, считая, что, прежде всего, он не надлежащим образом исполнял свои супружеские обязанности. Молодая императрица, раздосадованная поведением придворного, отныне повелела называть госпожу Сэй Сёнагон по новому мужу – Фудзивара Нагико. Однако все в императорской резиденции по-прежнему величали фрейлину как Сэй Сёнагон. Ведь это всего лишь ранг, не имеющий отношения к роду бывшего супруга.

Сам Татибана Норимицу остался равнодушен ко всем дворцовым пересудам, ведь он был уверен в своей мужской состоятельности: другие его жены давно имели детей.

Мурасаки искренне радовалась счастью Сэй Сёнагон, несомненно, заслуженному, но в то же время завидовала ей. «Почему у меня не может быть хотя бы половины такого счастья? – спрашивала себя Мурасаки. – Почему Кейко не хочет проявить ко мне чуть больше внимания?» Она полагала, что не может быть несчастнее, чем сейчас, но оказалось – может.

На исходе беременности Мурасаки постигло тяжелое горе: Кейко и его слуга, всегда сопровождавший господина, в том числе и во время вечерних выходов, были найдены мертвыми на улице. Несомненно, что господина и слугу ограбили и убили, ведь с обоих сняли все сколько-нибудь ценное – даже ту одежду, которая была испачкана кровью.

Мурасаки стоически перенесла смерть мужа. Она думала о своем будущем ребенке, и это помогло ей справиться с утратой. Придворные дамы, служившие с Мурасаки, в частности Акадзомэ Эмон и Сэй Сёнагон, поспешили принести молодой вдове свои соболезнования, которые Мурасаки с благодарностью приняла.

На похоронах она не присутствовала, поскольку должна была вот-вот родить. Покойного проводили в последний путь родители и сестры. Все совершилось у подножия священной горы близ Хэйана. Тело сожгли на погребальном костре, поскольку решили, что Кейко, который всегда следовал веяниям моды, предпочел бы для себя именно этот вид похорон, последнее время становившийся все более популярным.

Мурасаки, дабы отвлечься от печальных мыслей, полностью отдавалась творчеству. Из-под ее кисти появлялись все новые и новые главы «Похождений принца Гэндзи».

…Я был молод, однако понял, что женщины, привлекающие своей исключительной утонченностью, часто не заслуживают доверия и связывать с ними свою судьбу опасно. Уверен, что дальнейшая жизнь укрепит меня в этом мнении. Вот сейчас вас, несомненно, привлекают женщины пленительно-нежные, хрупкие, во всем покорные вашей воле. Они, словно капли росы на ветках хаги: захочешь сорвать – упадут… Они словно градинки на листьях бамбука: коснешься – и тотчас растают… Но пройдет время, и вы меня поймете. Я не достоин давать вам советы, но все же: опасайтесь слишком податливых женщин! Они легко попадают под чужое влияние, навлекая позор на головы пекущихся о них мужчин… – так рассуждала Мурасаки устами одного из своих героев[30].

Не только принцы Тамэтака и Ацумити, но и многие придворные узнавали себя в персонажах повести.

В положенный срок Мурасаки разрешилась от бремени девочкой. Оправившись, она передала ее на руки кормилице, а сама поспешила в Дзёнэйдэн, где с удивлением обнаружила, что невероятно популярна.

Не успела она войти в придворный ритм жизни, как получила послание от тайного поклонника:

Аяко, томимая тяжелыми раздумьями, сидела подле раздвинутых перегородок, наслаждаясь погожим весенним днем. Ранняя весна в провинции Идзуми выдалась на редкость теплой. В воздухе еще витали ароматы прелой прошлогодней листвы, через которую пробивалась изумрудного цвета молодая трава.

У Аяко невольно родились стихи:

Подле Аяко играла тряпичными куклами прелестная девочка двух лет. Она вела себя достаточно тихо, не отвлекая матушку от раздумий, а госпоже Аяко было над чем поразмыслить…

Три года прошло с тех пор, как она вышла замуж за Татибану Митисаду. Многое изменилось и, увы, не в лучшую для Аяко сторону. Ее супруг, пользуясь властью губернатора провинции вел беспорядочный образ жизни и совершенно забыл об Аяко. Митисада поселил в своем доме двух наложниц, а ведь дом этот на самом деле принадлежал не ему, а матери жены! После чего совсем забыл о приличиях и начал уделять внимание еще и местным куртизанкам, тратя на них большие деньги.

Часто Аяко вспоминала слова Мурасаки: «Печать любви должна быть на сердце…» Увы, магические амулеты не помогли сохранить чувство.

Аяко поначалу была возмущена поведением мужа, но терпела его пренебрежение, не кричала, стараясь сохранить мир в семье ради дочери. К сожалению, такая терпимость лишь развязывала Митисаде руки. Он пропадал у куртизанок по несколько дней кряду, забыв не только о семье, но и о своих прямых обязанностях губернатора. Теперь Аяко понимала, что время упущено и прошлого не вернуть – она потеряла мужа.

К тому же в доме начало происходить нечто странное. Аяко стала замечать, что две наложницы, приведенные мужем, подружились, постоянно проводят время вместе и о чем-то шепчутся…

Аяко была выше того, чтобы учинить допрос наложницам. Не пристало госпоже дома разговаривать с ними, однако юные прелестницы, решив нарушить заведенный в доме порядок, сами обратились к госпоже.

…Аяко, разморенная весенним солнцем, прикрыла глаза. На какой-то миг ей показалось, что она снова невеста и пребывает в имении отца в Нисиномии. Ах, какое это было чудесное, беззаботное время! Теперь же она оказалась вынуждена делить кров с наложницами мужа, а тот постоянно пропадал у продажных женщин. «Может быть, удалиться в монастырь?» – подумала Аяко, однако быстро отмела эту мысль. Монастырь – это удел жен, которые не способны уйти от мужа и начать новую жизнь, а Аяко не собиралась хоронить себя заживо! Тем более следовало позаботиться о дочери.

Неожиданно она услышала чуть знакомый женский голос:

– Госпожа…

Оказалось, за спиной Аяко, у самых дверей, ведущих в коридор, сидела на татами старшая наложница:

– Простите, что побеспокоила вас…

Аяко смерила незваную гостью гневным взглядом, а затем заметила, что и вторая наложница здесь. Правда, вторая не решилась войти в комнату, а сидела в коридоре, выглядывая из-за чуть отодвинутой перегородки.

Госпожа указала на татами рядом с собой, противоположное от того, на котором продолжала играть ее двухлетняя дочь.

– Приблизьтесь обе.

Юные дамы тотчас вскочили и, мелкими шажками перебежав на указанное место, снова присели.

– Надеюсь, нечто срочное и важное привело вас сюда… – спокойно произнесла Аяко.

– О да, госпожа! – с живостью кивнула старшая наложница.

Аяко особенно ее не любила…

– Госпожа, мы хотели просить вас о милости, – продолжила старшая наложница. – Господин так редко бывает у нас, что мы стали забывать его лицо. Он не уделяет нам должного внимания…

Глаза Аяко готовы были расшириться от удивления, но она все так же спокойно произнесла:

– Продолжай.

Наложница, окончательно осмелев, наконец сказала самое главное:

– Мы просим вас поговорить с господином, дабы он позволил нам удалиться. Если он пренебрегает нами, мы вправе покинуть этот дом. Господин больше не делит с нами ложе…

– Как и со мной, – призналась Аяко.

Наложницы переглянулись и, склонив головы, почти одновременно произнесли:

– Простите нас, мы догадывались. Поэтому и просим у вас помощи. Так не может больше продолжаться…

Аяко грустно улыбнулась:

– Вы абсолютно правы: не может. Поэтому я тоже решила покинуть Идзуми. Вернусь в Хэйан и поступлю в услужение матери-императрице.

– А перед этим вы выполните нашу просьбу, госпожа? – с беспокойством спросила младшая наложница.

– Ваше решение окончательно? Вы действительно хотите порвать с нашим господином и вернуться домой?

– Да! – кивнули наложницы.

– Что ж… Я сообщу об этом своему мужу и вашему господину. По закону вы действительно имеете право вернуться к родителям, если вам не оказывают должного внимания. Я готова засвидетельствовать, что мой муж пренебрегает вами, но для этого вы также должны помочь мне.

Наложницы с готовностью воскликнули:

– Все что угодно, госпожа!

Аяко удовлетворенно улыбнулась. Все складывалось на редкость удачно: недавние соперницы приняли ее сторону. Если будет необходимо, наложницы в свою очередь засвидетельствуют, что Митисада пренебрегает супругой. И жена, и наложницы – все вместе покинут Митисаду, этого неблагодарного сластолюбца!

Аяко была уверена, что столичное общество оправдает ее поступок. Более того, она намеревалась рассказать обо всем матери, а уж та найдет тайные ниточки, дергая за которые можно будет лишить Митисаду должности.

Еще ни о чем не подозревающий муж появился в имении спустя два дня, и Аяко почти сразу проследовала в покои Митисады, даже не спрашивая разрешения. Тот едва взглянул на жену, усевшуюся перед ним на татами, и небрежно спросил:

– Что тебе угодно?

– Вашего внимания, мой господин! – вежливо ответила Аяко.

Митисада зевнул.

– Видишь, я устал… Поездка утомила меня… Мне пришлось решить ряд вопросов государственной важности…

– Вероятно, государство, о котором ты печешься, находится на ложе одной из куртизанок! – с явным недовольством произнесла Аяко.

Брови Митисады от удивления поползли верх.

– Как ты смеешь со мной так разговаривать, женщина! Не забывайся! Я – губернатор Идзуми!

– Да, стараниями моей матушки! – парировала Аяко. – И дом, в котором ты живешь и селишь своих наложниц, также принадлежит ей!

Митисада застыл с раскрытым ртом, не зная, что и сказать. Наконец он встал, приблизился к жене и наградил ее увесистой пощечиной.

Аяко спокойно вынесла это унижение:

– Прекрасно, теперь я могу с чистой совестью покинуть Идзуми и вернуться в столицу.

– Ты не посмеешь этого сделать! – закричал Митисада. – Я приказываю тебе остаться!

– Ни за что! – отчеканила Аяко. – О твоем поведении и пренебрежении государственными обязанностями я сообщу лично императору.

Митисада побагровел от ярости. Он готов был наброситься на Аяко подобно взбешенному зверю и растерзать, но в эту минуту комнатные перегородки раздвинулись – вошли наложницы и сели у самой двери.

– А вас сюда никто не звал! – набросился на них Митисада. – Как вы смеете прерывать мой разговор с женой?!

Наложницы, угадывая гнев, смиренно склонили головы и произнесли:

– Мы так редко видим вас, господин. Неужели куртизанки лучше нас?

Митисада обомлел.

– Это заговор! Вы сговорились! – возопил он.

– Да! – выпалила Аяко, вставая. – И мы пришли сказать, что оставляем тебя! Закон на нашей стороне!

Неожиданно Митисада обмяк и опустился на татами.

– Убирайтесь, – прошептал он. – Убирайтесь прочь. Я найду себе другую жену и наложниц.

Аяко, стоя над ним, презрительно усмехнулась: и этот человек когда-то внушал ей любовь! Женщина сунула руку за пазуху, нащупала под кимоно свой серебряный амулет, сорвала его с шеи и бросила к ногам мужа.

– А свой амулет, ты, видимо, забыл у одной из куртизанок! – с горечью произнесла Аяко. – Я уезжаю немедленно! И дочь забираю с собой в Хэйан!

Митисада окончательно сник.

Аяко покинула провинцию Идзуми и вернулась в Хэйан, в столичный дом своих родителей, и тотчас отправила весточку к Мурасаки, в которой сообщала, что желает увидеться. Аяко не могла сама явиться во дворец – туда не пускали без важной причины, – поэтому вынуждена была просить, чтобы Мурасаки совершила небольшую поездку.

Двоюродная сестра и давняя подруга без промедления откликнулась, обещая приехать в ближайшее время. С разрешения госпожи Акадзомэ Эмон, отпросившись со службы, Мурасаки в паланкине поспешила к Аяко.

И вот молодые женщины предстали друг перед другом. Аяко стала еще красивее, но в ее чертах прослеживалась явная жесткость и решительность. Мурасаки же казалась мягкой и невозмутимой, словно ничто не могло поколебать ее спокойствия. Однако это впечатление было обманчивым. Мурасаки тяжело переживала смерть мужа, несмотря на его отнюдь не безупречное поведение при жизни. Все же в этом браке были и хорошие времена. Права оказалась умудренная опытом госпожа Фудзивара Ацуко: смерть обычно лишает мужчину недостатков.

Сестры и подруги детства обнялись.

– Я так рада видеть тебя, сестрица! – призналась Аяко.

– И я очень рада. Мы не виделись так давно! – произнесла Мурасаки.

– Столько всего случилось.

– Да.

– Оставим наши беды за порогом этого дома, – наконец сказала Аяко, отстраняясь. – Я не хочу вспоминать об этом. Я вернулась в столицу, чтобы начать новую жизнь.

Мурасаки улыбнулась.

– Ты правильно говоришь: надо жить дальше. Хэйан просто кишит знатными женихами. Ты еще молода и прелестна… – заметила она.

– Нет, нет! – воскликнула Аяко. – Я больше не хочу выходить замуж! Тем более что у меня дочь, и я смогу рассчитывать лишь на брак в качестве визитной жены. А это означает провести всю жизнь в ожидании приезда своего господина. Я не намерена подчиняться мужчине!

Мурасаки поразила решимость сестры.

– Но… – хотела возразить она.

– Давай не будем обсуждать это.

Казалось, повторялась та давняя встреча, когда Аяко перед самым своим отъездом в провинцию Идзуми приехала утешать Мурасаки, несчастную в замужестве. Однако в этот раз роли поменялись. Сейчас утешительницей была Мурасаки, а Аяко не верила в мужчин и с легкой иронией произнесла:

– Ты писала мне о Фудзивара Нобутаке, который окружил тебя заботой и любовью. Расскажи мне о нем. Ведь ты тоже не спешишь стать его очередной визитной женой… Не так ли?

Мурасаки на мгновение смутилась.

– Да, я не спешу стать его женой… Вероятно, по тем же причинам, что и ты… Мне достаточно того, что Нобутака любит меня.

Аяко не могла и не хотела сейчас говорить о любви. Эти беседы, даже о счастье, но все-таки чужом счастье, причиняли боль, поэтому Аяко завела речь про другое:

– Я намерена выхлопотать место фрейлины при дворе матери-императрицы. Не могла бы ты помочь мне? Я не знаю, как моя матушка отнесется к тому, что я отставила мужа. И захочет ли она помогать мне?..

– Разумеется…

Вскоре после этого разговора с Мурасаки Аяко покинула столицу и вместе с дочерью отправилась в родовое поместье. К своему вящему удивлению, она получила поддержку матери.

Спустя время Аяко, благодаря стараниям Мурасаки и по-прежнему влиятельной госпожи Акадзомэ Эмон, а также своей матушки, была приглашена в Дзёнэйдэн. Ее появление произвело фурор, надолго изменив привычное течение придворной жизни. Мало того что новая фрейлина была красива и умна – она, ко всему прочему, прекрасно слагала стихи, побеждая на придворных стихотворных турнирах.

Вскоре после этого мать-императрица переуступила новую фрейлину своей невестке Садако. Аяко вовсе не опечалило новое назначение. Она быстро освоилась при Малом дворе молодой императрицы и получила еще большую популярность. К тому же дворец Садако любили посещать принцы Тамэтака и Ацумити, младшие братья императора. Между ними тотчас разгорелось соперничество за сердце прелестной госпожи Идзуми Сикибу – так прозвали Аяко при дворе молодой императрицы.

Очевидно, принцы не забыли, как сумели стяжать себе славу и популярность благодаря тайному совету госпожи Акадзомэ Эмон, рекомендовавшей им изобразить соперничество и начать в одно и то же время ухаживать за Мурасаки. Неужели и теперь принцы Тамэтака и Ацумити захотели повторить свой успех?

Сердце фрейлины, которая, в отличие от Мурасаки, не считала ухаживания притворными, разрывалось на части. Она не знала: кому из принцев отдать предпочтение? Хотя матушка Аяко настоятельно советовала ей обратить внимание на принца Тамэтака.

Однако через некоторое время, казалось, необходимость выбора исчезла. Аяко особенно охотно начала принимать знаки внимания от принца Тамэтака. Но случилось непоправимое: он в одночасье скончался от неизвестной болезни. По дворцу поползли различные слухи. Придворные поговаривали, что виной всему соперничество принцев за обладание прекрасной Идзуми. И как следствие – яд.

Идзуми тяжело переживала потерю воздыхателя, ведь она всегда питала к нему если не любовь, то уважение и искреннюю симпатию. Вскоре Идзуми начала вести дневник, записывая, подобно госпоже Сэй Сёнагон, свои мысли, поверяя рисовой бумаге свои тайны и переживания, часто в стихотворной форме.

В итоге она отдалилась от принца Ацумити, подозревая его в злодеянии. Тот же, уважая чувства фрейлины и понимая всю ошибочность ее опасений, старался не докучать, надеясь, что ее сердечная рана вскоре затянется.

Однажды, когда душевные муки Идзуми стали невыносимы, она отправилась к Отомо Куронуси, который до сих пор служил в Ведомстве светлого и темного начал.

Отомо за три прошедших года изменился не очень сильно. Взору фрейлины предстал все тот же пожилой мужчина с длинной, но негустой бородой, облаченный в темно-синее кимоно, расшитое серебряной канителью. Его голову украшала черная атласная шапочка.

Предсказатель окинул Идзуми проницательным взглядом и слегка поклонился.

– Я стар, но хорошо помню вас, госпожа… Аяко.

Идзуми улыбнулась и также поприветствовала почтенного чиновника.

– Да, это я. После того, как я рассталась с мужем и вернулась в столицу, меня стали называть Идзуми Сикибу.

Отомо опустился на татами и сделал приглашающий жест рукой. Идзуми присела напротив, шурша многослойными одеждами.

– Я слышал о том, что вы покинули супруга. Значит, моя печать любви не помогла вам, – сочувственно произнес старец.

Идзуми понимала, что имеет право упрекнуть мага и предсказателя, но лучше этого не делать, если она хочет от него новых услуг.

– Увы, господин Отомо. Всему приходит конец – магия не вечна. Мы с супругом растратили наши чувства. Когда-то моя двоюродная сестра Мурасаки сказала мне: «Печать любви должна быть на сердце». С годами я поняла, что Мурасаки оказалась права.

Отомо усмехнулся.

– Я помню вашу двоюродную сестру еще неопытной девочкой в день ее совершеннолетия. С годами она превратилась в прекрасную даму…

– Она заходит к вам? – неожиданно спросила Идзуми.

– Нет, – с некоторым сожалением ответил Отомо и добавил: – Признайтесь, госпожа Идзуми, вы ведь пришли ко мне, чтобы узнать отнюдь не об этом.

Гостья печально улыбнулась.

– Вы абсолютно правы, господин Отомо. Меня мучают сомнения…

– Сомнения? – переспросил предсказатель. – Сомнения в чем?

– Это не так-то просто объяснить… но я надеюсь, что вы поможете мне развеять их. Я пришла к вам как к человеку, сведущему не только в магии, но и в ядах.

Отомо нахмурился:

– Я не изготавливаю яды, госпожа Идзуми.

– Безусловно! Но хорошо разбираетесь в их симптомах!

Отомо кивнул.

– Да, в этом я действительно разбираюсь. Итак, я вас слушаю…

Идзуми достала из-за пояса веер и принялась обмахиваться. Это дало ей немного времени, чтобы собраться с мыслями. Вопрос, который она намеревалась задать, был отнюдь не простым.

– Как вы считаете: принц Тамэтака умер от отравления?

Почтенный старец задумался, но лишь для того, чтобы ответ прозвучал весомее. Господин Отомо и сам размышлял о смерти принца, поэтому долго думать над ответом старцу не требовалось.

– Все говорит о том, что принца отравили, – наконец вымолвил он.

Женщина побледнела.

– Это сделал его брат, принц Ацумити?

– Нет! – тотчас ответил предсказатель, потому что знал о придворных интригах очень многое, да и госпожа Акадзомэ Эмон регулярно наведывалась к нему. – Брат не делал этого. Принца Тамэтака отравил кто-то другой.

Идзуми поднялась с татами и поклонилась Отомо.

– Благодарю вас, вы сняли камень с моей души.

По стечению обстоятельств дневник Идзуми Сикибу постигла та же участь, что и записки Сэй Сёнагон: один сановник, обойденный вниманием фрейлины, выкрал его, надеясь таким образом отомстить и предать огласке ее отношения с принцем Тамэтака, которому была посвящена большая часть размышлений. Однако, как и в случае с Сэй Сёнагон, записи Идзуми были настолько хороши, что дамы переписывали их, а свитками с избранными цитатами украшали стены дворцовых павильонов.

Госпожа Садако также не осталась равнодушной к творчеству фрейлины. Она собственноручно отменной каллиграфией переписала одно стихотворение, чтобы украсить стену своей спальни. К тому времени отношения госпожи и императора охладели. Поэтому Садако предпочла пятистишие:

Дневник Идзуми Сикибу

Этот дневник я начала писать вскоре после смерти принца Тамэтака. Побывав у придворного предсказателя, я развеяла сомнения: окончательно убедилась, что принц Ацумити не имеет отношения к безвременной кончине своего брата.

Хотя принцы и рождены от разных наложниц государя – эти высокородные братья были почти что ровесниками и друзьями. В детстве принцы проказничали вместе, а затем, вступив в пору юности, посещали куртизанок, набирались любовного опыта.

По настоянию матери принц Тамэтака рано женился на девушке Киоми из рода Фудзивара. Таким образом его матушка пыталась укрепить свое положение при дворе. Отчасти ей это удалось.

Юная жена, а той на момент свадьбы едва исполнилось пятнадцать, не смогла разжечь любви в сердце принца, и вскоре он завел себе наложницу, причем многоопытную женщину на пять лет старше его, но принцу Тамэтака было с ней интересно проводить время не только на ложе, но и в беседах.

Однако пришла пора, и принц Тамэтака также охладел к своей наложнице, если не сказать – наставнице. Вскоре у него появилось новое увлечение… И таких увлечений было множество.

Киоми поначалу предавалась печали, смирившись со своей незавидной участью покинутой супруги. Затем пыталась вернуть загулявшего мужа, но тщетно…

Наконец ее печаль и отчаяние переросли в стойкую ненависть, и она вернулась в дом родителей, которые объявили об официальном расторжении брака. Принц Тамэтака почти не обратил внимания на это и по-прежнему предавался привычным наслаждениям. Причем вместе с принцем Ацумити. Они облюбовали некий дом на Пятой линии, где встречались с куртизанками.

Их разгульная жизнь, о которой полнились городские сплетни, продолжалась и в то время, когда я вернулась из провинции Идзуми и предстала перед ясными очами матери-императрицы. Я стала фрейлиной молодой императрицы, и за мной стойко укрепилось имя Идзуми Сикибу. Я не возражала, ибо мне хотелось поскорее забыть прошлое. Аяко перестала существовать…

Перед тем как начать службу в Токадэне, я отвезла свою дочь к родителям в Нисиномию. Отец немного постарел за то время, пока я жила с мужем в провинции. Матушка немного располнела, но по характеру не изменилась нисколько.

Я ехала в родное поместье в смятении: поддержат ли родители мое решение? Ведь я сама осмелилась оставить мужа.

В столице я не успела предать огласке то, что я – свободная женщина. Единственной, кто узнал об этом, была Мурасаки.

Мы долго вспоминали с ней юные годы и наших мужей. Теперь, когда известно, как сложилась жизнь у каждой из нас, я думаю, что моей сестре больше пошли на пользу наставления госпожи Фуджико, вечно стремившейся быть сдержанной и соблюдать церемонии, а мне – уроки куртизанки Хитороми.

Картинки, увиденные на ширме, пробудили во мне женщину. И с того самого момента я стремилась к телесным наслаждениям. Мой супруг был искусным любовником. Мне казалось, что мы никогда не расстанемся и серебряные амулеты, что мы носили на шее, оградят наши чувства от бед. Но, увы…

Однако вернусь к тому, как я посетила Нисиномию. При приближении к поместью меня охватило смятение и… страх. Моя дочь Косикибу-но Наиси почти всю дорогу дремала, прижавшись к няньке.

Наконец, когда мое волнение достигло предела и за поворотом показалось поместье, Косикибу открыла глаза.

– Приехали? – спросила она, зевая.

Я улыбнулась. О, если бы все вернуть вспять! Если бы я могла быть столь беспечна, как сейчас моя дочь!

– Да, – ответила я. – Еще немного, и ты увидишь бабушку с дедушкой.

Из моего отца получился очень добрый и любящий дедушка. Он подхватил на руки Косикибу да так и не выпускал ее из своих объятий, пока они оба не уснули в час Кабана.

Матушка расцеловала меня, а затем засыпала вопросами о жизни в столице. Я, признаться, толком ничего не могла ответить, потому что по прибытии в Хэйан не успела как следует осмотреться и после встречи с Мурасаки поехала к родителям. Я передала несколько новостей, которыми со мной поделилась Мурасаки, а матушка призналась, что теперь редко бывает в Хэйане и скучает по столичному обществу.

Дело было в отце, который последнее время не очень хорошо себя чувствовал, но наотрез отказывался покидать поместье, боясь, что в Хэйане будет отдан женой на растерзание столичным докторам. Матушка не скрывала, что опасается за его здоровье, но выразила уверенность, что теперь, с появлением в доме Косикибу, многое изменится к лучшему.

Весь остаток дня мы с умилением наблюдали, как мой отец прекрасно справлялся с новыми обязанностями дедушки, и я окончательно убедилась в правильности своего решения: дочери будет хорошо в Нисиномии.

В день приезда мне предстояло столько рассказать родителям, а прежде всего признаться, что я ушла от мужа. Я опасалась, что отец с мамой сами начнут расспрашивать о нем. Но напрасно… Они будто забыли о моем супруге и не задали о нем ни одного вопроса. Я была им благодарна и подумала: расскажу перед самым отъездом, чтобы избежать упреков.

На следующий день я пробудилась рано, в час Зайца. Наскоро умывшись и накинув теплое кимоно, я отправилась на прогулку по саду.

Побродив в утренней тишине, насладившись свежестью воздуха и красотой здешних пейзажей, я расположилась в стареньком деревянном павильоне и собралась с мыслями.

Мне было над чем подумать: будущее казалось зыбким. Как отнесется столичное общество к известию о расторжении моего брака? Смогу ли я после этого вызывать интерес у достойных мужчин? Хоронить себя в тиши поместья или в стенах монастыря мне не хотелось.

До моего слуха донеслось шуршание одежд. Я встрепенулась: кто здесь может быть в столь ранний час? И как ответ на мой вопрос послышался голос матушки:

– Аяко… Аяко… Ты здесь?

Я откликнулась. Матушка вошла в павильон и присела рядом со мной на татами. Так мы сидели молча… и потеряли счет времени.

Наконец матушка начала разговор первой.

– Признайся, Аяко, ты ушла от мужа…

Меня всегда удивляла прозорливость матери. В свое время она прислуживала в Дзёнэйдэне и была сведуща во всех делах Дворца извечного покоя. Ее ум и такт восхищали не только фрейлин, но и государственных мужей.

– Да, – выдохнула я. – Он не выдержал испытание властью и богатством. Он пренебрегал мной, проводил все время с продажными женщинами.

– Хм… – многозначительно вымолвила матушка. – Вероятно, он позабыл, что жил в доме, который принадлежал моему отцу… И о том, каким образом получил должность наместника.

– Чувство благодарности и ответственности чуждо моему бывшему супругу, – ответила я. – Мне тяжело признаться в этом.

Матушка передернула плечами. Я понимала, как неприятен ей этот разговор.

– Косикибу – прекрасный ребенок! Если хочешь, мы удочерим ее. А ты устроишь свою жизнь с каким-нибудь аристократом, – предложила матушка. – Ты молода, красива и умна. Глядя на тебя, мужчина мечтает о любви!

Я опустила взор. Поддержка матушки была крайне важна для меня.

– Я хочу служить при императорском дворе, мама, – призналась я.

– Правильное решение. Но прежде погости в родном доме.

Я провела в Нисиномии семь незабываемых дней и словно возродилась заново. Прорицатель, который служил моей семье с незапамятных времен, рассчитал благоприятный период для поездки в столицу, и мне настала пора собираться в дорогу.

Когда служанка укладывала в сундук мои кимоно, в комнату вошла матушка. По ее решительному виду я поняла: она намеревается отправиться в столицу вместе со мной. Я была рада этому.

Мы вернулись в свой столичный дом и даже не успели перевести дух, как получили приглашение в Дзёнэйдэн. Я сразу догадалась: матушка использовала свои старые связи. Судя по всему, она видела мою дальнейшую судьбу при дворе яснее, чем я сама. Когда мы подбирали кимоно для визита во Дворец извечного покоя, матушка заметила:

– Принц Тамэтака расстался с супругой, Киоми Фудзивара. Ее родители объявили об официальном расторжении брака. Я считаю, что этот мужчина подходит тебе как нельзя лучше. Он красив, неглуп и к тому же – сын императора, пусть и рожденный от наложницы. Выйдя за него замуж, ты займешь надлежащее место при дворе. Подумай об этом.

Я тотчас вспомнила принца Тамэтака. В моей памяти возник образ красивого беспечного юноши из прошлого, когда я недолго служила при императорском дворе и меня называли Аяко Сикибу. Принц был чуть старше меня… Что ж, если таково желание матушки, я готова была прислушаться к ее словам. Правда, меня смущало, что ни одна женщина не смогла удержать принца Тамэтака подле себя. Удастся ли это сделать мне?

Моя матушка, не без помощи Мурасаки и госпожи Акадзомэ Эмон, выхлопотала аудиенцию у госпожи Сэнси. Они долго беседовали в зале Трех лилий. Моя двоюродная сестра, Мурасаки Сикибу, которая почти неотлучно находилась подле матушки императора, чуть позже шепнула мне: «Речь шла о принце Тамэтака и… о тебе».

Сначала я растерялась, но затем поняла: матушка настроена очень решительно. Она считала себя виноватой в том, что я вышла замуж за Татибану Митисаду. Этот человек, невзирая на всю помощь моих родителей, не оправдал возложенных на него надежд.

Мурасаки заметила:

– Твоя матушка сумела убедить мать-императрицу, что в твоем расставании с мужем повинен только он, а не ты. Это очень важно, ведь ты знаешь, как госпожа Сэнси относится к расторжению браков.

– Мне жаль, если я доставила хоть сколько-нибудь огорчения матушке императора, – ответила я.

– Госпожа Сэнси особенно чувствительна к судьбе своих фрейлин. И она надеется, что ты украсишь своим появлением Токадэн.

Мне было приятно узнать, что госпожа Сэнси приняла столь горячее участие в моей, теперь уже новой, судьбе.

Затем я узнала, что мать-императрица сочла меня вполне подходящей для принца Тамэтака. Хоть принц и не был ей сыном, ее мнение было важно. Все складывалось наилучшим образом. Ничто не препятствовало моему предполагаемому браку, ведь мои родители обещали удочерить Косикибу.

Что же касается моего бывшего супруга, то госпожа Сэнси попросила своего сына-императора сделать распоряжения, чтобы Митисада был отозван из Идзуми и переведен в самую отдаленную северную провинцию, населенную разбойниками и тощими горными козлами. Таков был приговор матери-императрицы, а в моей душе не нашлось ни капли жалости к этому человеку. Он получил по заслугам.

Также мне было приятно узнать, что его бывшие наложницы вернулись к своим родителям, а затем благополучно устроили свою судьбу.

Я увидела принца Тамэтака на собрании поэтов, которое, по обыкновению, устраивала мать-императрица в одном из залов Дзекёдэна, Дворца одаривающего ароматами. Сто лет назад этот дворец был специально возведен для проведения пиршеств, поэтических состязаний и музицирования.

Моему взору предстал видный мужчина, одетый по последней столичной моде. Принц Тамэтака появился в сопровождении своего брата, принца Ацумити: как и в детстве, они часто проводили совместный досуг. Я почтительно поклонилась обоим гостям.

Принц Тамэтака приблизился ко мне:

– Счастлив видеть вас вновь, госпожа Аяко, после столь длительного пребывания в провинции. Я помню вас еще девочкой, теперь же вы – прекрасная дама. К тому же я слышал: вы слагаете стихи…

– Да, слухи верны, господин Тамэтака, – промолвила я в ответ, скромно опустив глаза. – Но мои стихи – сущая безделица. Просто я, томясь душевной тоской, иногда занималась сочинительством в Идзуми и отправляла свои творения госпоже Мурасаки.

– Да, да! – подхватил принц Тамэтака. – Именно госпожа Мурасаки как-то раз зачитала ваши стихи на состязании поэтов у госпожи Сэнси. Я тоже присутствовал там, и поверьте – то, что я услышал, выше всяких похвал!

Я зарделась и сдержанно поклонилась. Тем временем принц Тамэтака ловким движением извлек из широкого рукава кимоно изящную коробочку сандалового дерева.

– Позвольте, дорогая Аяко, или, как вас теперь называют при дворе, госпожа Идзуми Сикибу, преподнести вам скромный подарок.

Принц Тамэтака слегка поклонился и протянул мне коробочку. Я ответила таким же поклоном и, понимая, что это первый шаг принца к ухаживаниям, приняла подарок. По правилам этикета, существовавшим в Дзёнэйдэне и Токадэне, я не могла сразу открыть коробочку и узнать о ее содержимом. Лишь через некоторое время, когда беседа с принцем уже закончилась и мне удалось ненадолго уединиться на галерее, чтобы рассмотреть подарок, я обнаружила, что в коробочке лежала маленькая и очень изящная серебряная тушечница. Она была настолько прелестна, что, увидев ее, я не смогла сдержать возглас восхищения. Принц Тамэтака верно подобрал ключи к моему сердцу. В тот миг мне казалось, что я непременно полюблю его…

Однако судьба распорядилась по-иному, потому что на следующий день у перегородок моих крошечных покоев во Дворце восхождения к цветам появился юноша, некто Кодонэри. Как я выяснила, личный письмоносец принца Ацумити.

Кодонэри передал мне письмо следующего содержания:

Прочитав эти откровенные стихи, я поняла: принц Ацумити признается мне в любви. Меня охватило смятение. Перед глазами встал образ принца Ацумити. Безусловно, он был более привлекателен, чем его брат. Но… между моей матушкой и госпожой Сэнси уже существовало соглашение по поводу меня и принца Тамэтака.

Я попыталась разобраться в своих чувствах и долго размышляла об обоих принцах. Принц Тамэтака был мне приятен, но слава о его непостоянстве не прибавляла ему привлекательности в моих глазах. Бесспорно, я согласилась бы стать его женой, несмотря на все его недостатки. Несомненно, я бы учла все ошибки, допущенные мной в первом браке, но… У меня не было уверенности, что принц Тамэтака не поступит так же, как уже поступил Митисада: вскоре забудет меня ради другой женщины или ради нескольких других. Это было не просто пустым страхом. Мое опасение основывалось на личном жизненном опыте. Теперь я знала, что такие мужчины, как Митисада и принц Тамэтака, быстро загораются и быстро потухают. Даже если мы с принцем поженимся, через некоторое время он станет посещать наложниц и заведет других жен. Поэтому освободившееся место законной жены принца меня, честно говоря, не так уж и прельщало.

Я задавалась вопросом: отчего моя матушка остановила свой выбор на принце Тамэтака? Посоветовалась ли она с отцом? Думаю, да… Правда, отец в последнее время мало интересовался придворными делами. Скопив солидное состояние за долгие годы службы, он предпочел уйти на покой. Что же касается матушки, то она, достаточно поскучав возле отца, теперь снова окунулась в светскую жизнь и задалась целью помочь моему возвышению при императорском дворе.

Матушка, конечно, понимала, что по-настоящему выгодных партий для меня, увы, немного. Но почему она не подумала об принце Ацумити, который тоже не был женат, а довольствовался лишь наложницами? Допускаю, в моем мысленном вопросе уже содержался ответ: принц Ацумити не спешил связать себя узами брака, и если бы я сошлась с ним, то меня ждала бы участь наложницы, что представлялось неприемлемым для моей семьи. Итак, я постепенно начала привыкать к мысли, что стану женой принца Тамэтака.

Как и подобает, мы с принцем Тамэтака встречались на людях, гуляли, обменивались стихотворными посланиями, подарками. Принц Тамэтака блистал остроумием, и чем больше я смеялась, тем грустнее становился принц Ацумити, который почти всегда прогуливался вместе с нами. Я понимала, что его гложет…

Я сидела в своих покоях, ожидая визита принца Тамэтака, как перегородки, ведшие из дворцового коридора, с легким скрипом раздвинулись. На пороге показался письмоносец Кодонэри. Меня охватили смятение и страх. А если сейчас появится принц Тамэтака? Что я скажу ему в свое оправдание? Однако страхи мои оказались напрасными. Кодонэри не стал долго задерживаться возле моих дверей и, выполнив поручение принца Ацумити, сразу же удалился.

Письмоносец передал мне две вещи: первой был свиток с прекрасной каллиграфией, который мог стать достойным украшением даже для покоев императрицы, а для моих тем более. Своим подарком принц Ацумити никоим образом не нарушал нормы приличий. Невольно я вспомнила юность и наставления госпожи Фуджико, особенно слова, относившиеся к тому, что не возбраняется принимать от воздыхателей.

К свитку прилагалось письмо. Оно гласило:

Госпожа Идзуми Сикибу. Хотя мне было бы приятней обращаться к вам просто – Аяко. Примите этот скромный подарок – знак моего обожания. Прошу прощения, что изъясняюсь прозой. Увы, стихотворная форма сегодня мне неподвластна, ибо я в отчаянии… Я вижу, как вы все более сближаетесь с принцем Тамэтака, а мой удел – оставаться в тени, потому что я не стану разрушать счастье своего брата.

Я прочла письмо и неосознанно сложила в четыре раза, будто стремясь спрятать содержимое от принца Тамэтака. Однако слез я сдержать не смогла. О, если бы принц Ацумити знал, что я охотнее разделила бы ложе с ним, нежели с принцем Тамэтака! Но, увы…

Я быстро убрала письмо в потайной ящичек резного китайского шкафчика, достала чистый лист, обмакнула кисть в тушечницу, подаренную принцем Тамэтака, и тотчас начертала стихи для принца Ацумити. Пусть письмоносец уже ушел, ведь несчастный принц не надеялся получить от меня ответ, но я собиралась передать послание через мою служанку:

Весть о смерти принца Тамэтака пронзила меня, подобно удару кинжала. Еще вечером он почувствовал легкое недомогание и, извинившись передо мной и придворными, уединился в своих покоях.

Ночью к нему вызвали императорского лекаря. Увы, тот ничего не мог сделать. На его глазах принц просто угасал, покуда душа его не ушла в Чистые земли Будды, ибо он был приверженцем новой религии.

Весь день я проплакала. Ко мне приходила Мурасаки, чтобы утешить и поддержать, а затем молодая императрица прислала своего лекаря. Он дал мне успокоительное снадобье. Я пребывала в забытьи…

Почти неделю я не покидала своих покоев. А в это время дворцы Дзёнэйдэн, Токадэн и Сэйрёдэн полнились слухами о таинственной внезапной смерти принца Тамэтака. Говорили, что его отравил принц Ацумити, чтобы избавиться от соперника в состязании за мою благосклонность. Затем кто-то пустил слух, что я сама отравила своего жениха, так как не хотела выходить замуж, а мечтала затвориться в стенах монастыря.

Наконец, меня вновь навестила Мурасаки. Она решительным движением открыла сундук, выбрала самое нарядное кимоно и сказала:

– Ты должна покинуть эти стены и появиться на людях. Тело принца уже кремировано, так что яркие наряды вполне допустимы. К тому же вы не были супругами, и даже о вашей помолвке не успели объявить официально.

Я с трудом поднялась с ложа.

– Мурасаки, я чувствую себя разбитой…

– Я помогу тебе преодолеть все трудности. Мать-императрица и госпожа Садако сочувствуют тебе, поэтому тоже помогут.

– Да, да… Они присылали мне кушанья и лекарства. Я очень благодарна им, – грустно произнесла я в ответ, переодевая кимоно.

– Но при дворе у тебя, помимо доброжелателей, есть и враги. Кто-то распускает ужасные слухи…

Я насторожилась.

– Какие? Расскажи мне… Прошу…

– Думаю, тебе будет неприятно, сестра. Но ты должна знать. Говорят, что ты встречалась одновременно с принцами Тамэтака и Ацумити и с ними обоими делила ложе. Подарки принимала также от обоих принцев…

У меня потемнело в глазах.

– Великая богиня Аматэрасу… – только и смогла вымолвить я.

– Я не сомневаюсь, что эти слухи лишены оснований, – твердо сказала Мурасаки и велела мне: – Сядь, я причешу тебя…

Я повиновалась.

Вскоре я появилась в покоях госпожи Садако и приступила к своим обязанностям фрейлины. Сплетни понемногу утихли, но я была слишком потрясена случившимся, чтобы находиться при императорском дворе, и поэтому перебралась в столичный дом моих родителей с твердым намерением оставить службу.

В доме родителей я обрела долгожданный душевный покой. Мурасаки изредка навещала меня.

Я наслаждалась прелестями весеннего сада. Природа на моих глазах возрождалась после длительной зимы. Возрождалась и моя душа…

Однажды, в солнечный погожий день, на моем пороге появился письмоносец Кодонэри. Я удивилась: неужели принц Ацумити не забыл меня? Ведь прошла целая зима, а это почти вечность.

Письмоносец почтительно поклонился мне и поставил на татами две увесистые корзины: одну, наполненную всяческими лакомствами, другую – свитками.

Меня больше заинтересовала корзина со свитками, и я взяла самый верхний. Каково же было мое изумление, когда я прочла свои же стихи. Очевидно, это была одна из копий, распространявшихся при дворе. Далее шли такие же свитки с моими стихами, и все были написаны разным почерком.

Наконец я добралась до письма, лежавшего на дне корзины. Я развернула его и прочла:

Госпожа Аяко! Теперь, когда вы оставили службу, я могу, наконец, называть вас просто по имени, не используя придворное прозвище.

Раз вы читаете это письмо, значит, перебрали все остальное содержимое корзины и ознакомились с тем, что написано в свитках. Именно на это я и надеялся.

Могу сказать лишь одно: ваши стихи по-прежнему имеют очень большой успех при дворе императора, а также его матушки и супруги, и даже при дворах императорских наложниц.

Разговоры про моего безвременно ушедшего брата, принца Тамэтака, утихли. Император, мой венценосный брат, приказал провести тщательное расследование, поскольку был уверен, что принца Тамэтака отравили.

И что же выяснилось? Бывшая супруга принца Тамэтака затаила на него злобу и наняла человека, который подсыпал в еду яд.

Гнев императора был страшен:

– Отравили! И кто?! Отвергнутая женщина! А ведь принц Тамэтака был главой Тайной императорской канцелярии. Если уж он, который по должности знал все и обо всех, не смог уберечь себя, то как я могу быть уверенным, что одна из моих бывших наложниц не попытается свести со мной счеты!

Советник, занимавшийся расследованием, согнулся в поклоне:

– Вы же знаете, мой государь, что Тайная императорская канцелярия утратила свое значение уже давно, и теперь почти всеми тайными делами занимается Полицейско-судебное ведомство.

– А почему оно бездействует? – продолжал возмущаться император.

– Оно не бездействует, мой государь, – осторожно возразил сановник. – Во-первых, вся ваша пища тщательно проверялась еще до этого прискорбного случая с принцем Тамэтака. Во-вторых, расследование смерти принца принесло результаты. И, наконец, в-третьих, поместье отравительницы, госпожи Киоми, уже окружено надежными людьми, которые ведут слежку, а если понадобится, то смогут проникнуть в дом и, не поднимая лишнего шума, исполнить приговор моего государя.

Император задумался:

– Пусть она умрет так же, как умер мой несчастный брат! – распорядился он.

– Небесный государь изволит выбрать яд? Или мне использовать его на свое усмотрение? – едва слышно поинтересовался тайный советник.

Лицо императора исказила гримаса отвращения.

– На ваше усмотрение, господин советник. И я желаю, чтобы мне предоставили полнейший отчет о смерти этой женщины!

Вот такая сцена произошла в покоях государя.

Я же хранил молчание на протяжении всей зимы лишь по одной причине: щадил ваши чувства. Теперь же мы можем открыто встречаться. Разумеется, если вы пожелаете.

Я храню все ваши свитки, а ведь иероглифы, начертанные вашей рукой, таят в себе желание. Не так ли?

Если вы согласны принять мои ухаживания, то жду вас завтра, в час Петуха, во Дворце у ручья под ивой.

Кодонэри терпеливо ждал моего ответа. Я уединилась в кабинете, некогда принадлежавшем отцу, а теперь ставшем местом моих литературных занятий. На резном китайском столике лежала тонкая стопка чистых листов бумаги. Рядом стояла серебряная тушечница, когда-то подаренная мне ныне покойным принцем Тамэтакой.

Я обмакнула в нее кисть и быстро написала:

Принц Ацумити! Возможно, мой ответ поразит вас своей откровенностью: я согласна встретиться во Дворце у ручья под ивой, а затем… как вам будет угодно. С тех пор, как я оставила мужа, ни один мужчина, кроме принца Тамэтака, не касался моего тела. Не скрою, вы правы в том, что все мои прежние стихи несли в себе тайное послание. Я встречалась с принцем Тамэтака лишь по настоянию матери. Она полагала, что так я смогу обрести положение при дворе, но теперь все в прошлом. Я хочу утолить ту страсть, которую давно втайне испытывала к вам.

На следующий день я в назначенный час отправилась на свидание с принцем Ацумити. В паланкине я достигла Дворца у ручья под ивой. Выбор принца Ацумити был символичен: именно в этом дворце уже несколько поколений императоров предавались размышлениям.

Как принц раздобыл позволение своего высокочтимого брата на свидание со мной в столичном дворце, мне не ведомо. Однако принц Ацумити стал одним из немногих принцев, которому удалось посетить сей чертог. А я стану одной из немногих женщин, не принадлежащих к роду Фудзивара, которая сделает то же самое.

Итак, мой паланкин проследовал через дворцовые ворота Иммеймон, Сокрытого света, возле которых уже ожидал верный письмоносец принца, который сопроводил меня к месту свидания.

Дворец под ивой у ручья располагался напротив императорского дворца Сейрёдэн. По сути это был павильон, стоявший на берегу протекающего близ источника. Около входа в павильон виднелась старая разросшаяся ива. Это дерево повидало на своем веку многих императоров, искавших умиротворения в этом тихом месте.

Я была приятно удивлена тем, что павильон был украшен весенними цветами и яркими полосками шелка. Все говорило о том, что принц Ацумити основательно подготовился к встрече. Мне это льстило… и будоражило мои чувства.

Как только внешние перегородки павильона раздвинулись, заиграла музыка. Навстречу вышел принц Ацумити. Он был облачен в простое, скромное кимоно цвета весенней травы. По его лицу я прочитала все: радость, любовь и желание.

Желание… Я не стыжусь этого слова. Потому как была готова броситься в объятия принца в присутствии музыкантов, забыв о приличии. Я снова вспомнила слова Мурасаки, произнесенные много лет назад: «Печать любви должна быть на сердце». И эта печать у меня появилась…

Вечер тянулся и тянулся. Принц всячески ухаживал за мной, декламировал свои стихи, играл на бива, угощал сладостями. Я с восторгом внимала ему и принимала угощения, но моя плоть жаждала лишь одного: наступления ночи.

Наконец настал час Кабана. Музыканты незаметно исчезли. Я осталась наедине с принцем. Он приблизился ко мне и взял за руки. Я тотчас отозвалась на его робкий призыв, подалась вперед, и тогда принц Ацумити рывком притянул меня к себе, заключил в крепкие объятия и впился в мои губы, подобно голодному коршуну, дорвавшемуся до добычи. Затем он увлек меня в соседнюю комнату. Там было приготовлено роскошное ложе, на которое мы тотчас поспешили возлечь.

…До сих пор вспоминаю нашу первую ночь любви с благоговением. Такого наслаждения я ни разу не познала с мужем, хотя, насколько мне помнилось, Митисада был искусен в любви.

Два последующих дня я не покидала павильона, а тем временем светские новости распространялись по столице с невиданной быстротой. Вскоре все аристократы и императорский двор знали, что принц Ацумити одержал надо мной победу и что я стала его наложницей.

Мы встречались с принцем, уже не таясь, в моем доме. Он навещал меня почти каждую ночь, забыв свои прежние увлечения. Я стала его единственной возлюбленной. И мне казалось, что так будет вечно…

Однако я горько ошибалась. В начале осени в столице вспыхнула оспа. Я затворилась в доме и не покидала его пределов, общаясь с внешним миром лишь посредством слуг.

Наконец, когда число смертей от болезни многократно увеличилось, я запретила даже слугам покидать дом, довольствуясь скромными припасами.

Принц по настоянию императора оставался в Сёёся, Дворце отражённого света[36], но присылал мне письма, где говорил о своих чувствах, которые из-за разлуки стали только сильнее. Я окуривала эти послания дымом благовоний, чтобы быть уверенной, что бумага, которую несли по городским улицам, не содержит смертельной заразы, а затем распечатывала письмо, с жадностью читала и тотчас сочиняла ответ. Нашим письмоносцем по-прежнему был Кодонэри.

Однажды послание принес другой юноша. Я не сразу поняла это, потому что лицо его закрывала повязка из шелкового шарфа и видны оставались только глаза. Такую же повязку носил и Кодонэри, чтобы уберечься от болезни, однако, когда я назвала пришедшего юношу этим именем, он поведал мне, что Кодонэри умер…

Печаль охватила меня. Помню, наступившая ночь выдалась душной. Я плохо спала, то и дело просыпаясь. Мне хотелось выйти из дома и прогуляться по саду, но этой роскоши я себе позволить не могла. Две мои служанки заболели, и их переместили в отдаленно стоящий павильон, который располагался как раз в саду.

Наконец я не выдержала и все же отправилась в сад. Пели цикады… Казалось, в мире наступила полная гармония, а оспа не свирепствовала в столице. Я дошла до святилища. Бумажные полоски с молитвами висели неподвижно: царило полное безветрие. Я переступила порог святилища, опустилась на татами и начала молиться Аматэрасу. Я просила ее сохранить жизнь дорогих мне людей: принца Ацумити и Мурасаки. За родителей и дочь я не волновалась: Нисиномия располагалась далеко от столицы.

На следующий день я получила от Мурасаки письмо. В нем сообщалось, что принц Ацумити заболел оспой. Через три дня он скончался.

Во мне что-то оборвалось. Жить не хотелось… Я ходила словно тень: почти не пила и не ела, не меняла кимоно и плохо понимала, что говорят мне окружающие люди, потому что никак не могла сосредоточиться на их словах.

Так продолжалось до тех пор, пока с наступлением холодов оспа не пошла на убыль. Это было в конце десятой луны. Я вспомнила о том, что женщина должна следить за собой, хотя все равно чувствовала себя сломленной и твердо решила навсегда оставить мысли о замужестве. По правде говоря, я оставила их еще тогда, когда стала наложницей принца Ацумити.

Не скрою, что я хотела бы стать его женой, но он ни разу не заговорил об этом, а для меня было унизительно посеять в нем мысль о браке даже легким намеком. В глубине души я понимала, что принц Ацумити, несмотря на всю страсть ко мне, никогда не свяжет себя по своей воле и что именно поэтому моя мудрая матушка старалась объединить меня с принцем Тамэтака, а не с его братом.

Между тем матушка продолжала пытаться устроить мою судьбу при дворе. Я поняла это, когда мать-императрица проявила ко мне очередную милость и призвала на службу к себе в Дзёнэйдэн, хотя я еще давно, после смерти принца Тамэтака, выразила желание покинуть место фрейлины навсегда.

К своему вящему удивлению, я обнаружила, что по-прежнему считаюсь при дворе талантливой поэтессой и чуть ли не первой красавицей. Вихрь дворцовой жизни закружил меня, многочисленные поклонники осыпали подарками и жаждали моего расположения. Не скрою, я не смогла противостоять соблазну. Я прожигала дни, вместо того чтобы, как советовала матушка, искать себе подходящую партию…

Обо мне пошла молва, что я ненасытна в любви и падка на дорогие безделушки. Все легкомысленные мужчины, какие только имелись при дворе, устремились ко мне, и я уделила внимание многим.

Однажды я получила письмо от матушки. Она писала мне, что наслышана о моих подвигах. Тон ее послания был осуждающим. Увы, я не оправдала родительских надежд. Отец и мать приказывали мне вернуться в поместье. Они якобы подыскали мне достойную партию, местного землевладельца, который был далек от столичной жизни и не знал о моих легкомысленных связях.

Это письмо я оставила без ответа. Я не намеревалась покидать столицу, а за будущее своей дочери была спокойна: она унаследует поместье в Нисиномии и состояние моего отца.