Через две недели в имении Фудзивара Тамэтоки состоялась брачная церемония: Мурасаки и Кейко стали супругами. Как и положено, они провели три ночи вместе, после чего, следуя столичной моде, специально приглашенный буддийский монах официально объявил их мужем и женой.
Мурасаки, как и предполагала многоопытная в любовных делах куртизанка Хитороми, отнюдь не раскрылась в полной мере перед Кейко. Мурасаки ожидала от трех брачных ночей чего-то большего… Впрочем, она сама не знала, чего именно желает. Напрасно Кейко, обученный специально нанятой куртизанкой, стремился проявить себя как нежный и чуткий любовник. Он оказался разочарован безразличием и холодностью жены.
Мурасаки сдержала обещание и стала для Кейко послушной женой. Он вполне мог гордиться ее красотой и образованностью, но молодому мужчине не хватало главного: удовлетворения его пылкой страсти. Этого Мурасаки дать ему так и не смогла, а может быть, не захотела.
Аяко же, чья свадьба состоялась почти сразу после брачной церемонии Мурасаки, проявила себя совершенно по-другому. В первую же ночь, проведенную с Митисадой, Аяко обрушила на него столько страсти, что молодой мужчина «поднимался в райские сады Аматэрасу» несколько раз подряд. Впрочем, Митисада и сам был страстным любовником.
Кейко и Мурасаки по окончании свадебных торжеств перебрались в Хэйан, в дом на Второй линии, купленный для молодоженов совместными усилиями семейства Фудзивара, а затем Тамэтоки с чувством выполненного долга отправился в путь, чтобы занять должность наместника провинции Авадзи.
Не успела Аяко набраться достаточного опыта в качестве фрейлины матери-императрицы, как Митисада получил назначение в провинцию Идзуми в качестве губернатора. Этому поспособствовал отец Аяко, тем более что род Масамунэ владел изрядной частью провинции Идзуми. Словом, вскоре Аяко отправилась к Мурасаки с прощальным визитом.
На сей раз встреча двоюродных сестер прошла не так, как некоторое время назад в доме Тамэтоки. Девушки сдержанно поклонились друг другу, подобно взрослым дамам. При этом Мурасаки сразу же заметила, что Аяко дивно расцвела и стала очень привлекательной. Аяко же, в свою очередь, обратила внимание на неестественную бледность сестры и синяки под глазами, которых не могла скрыть даже специальная краска, применявшаяся в таких случаях.
Сестры прогуливались по саду, причем Мурасаки молчала, не желая первой начинать разговор. Казалось, что-то тяготило ее…
Тогда Аяко, вспомнив прежние времена и забыв про церемонии, задала прямой вопрос:
– Что случилось, сестричка? Я вижу, ты мало спишь по ночам. Я бы подумала, что твой брак удался, но ты выглядишь грустной… и даже подавленной.
Мурасаки попыталась улыбнуться.
– Мне кажется, Аяко, что семейная жизнь не для меня.
Аяко удивленно вскинула брови.
– Тогда что же для тебя? Отдаленный горный монастырь, в котором ты похоронишь свою молодость и будешь сочинять тоскливые стихи? Кстати говоря, их никто там не прочитает. Разве что монахини…
Мурасаки тяжело вздохнула.
– Нет, я не хочу в монастырь. Монашеская жизнь тоже не для меня. Я привыкла к комфорту и к имению отца. А этот новый дом… Все в нем чужое.
Аяко удивилась:
– А что тебе мешает перебраться в имение? Ты по-прежнему можешь жить там, ведь твой отец уехал, и оно все равно пустует! Скажешь мужу, что тебе нужно поправить здоровье, а он пусть к тебе ездит. Небольшие препятствия, которые мужчине приходится преодолевать ради встреч с любимой, обычно служат к укреплению любви, – наставительно заметила она, как будто за недолгое время своей взрослой жизни успела сделаться не менее опытной, чем куртизанка Хитороми.
– Было бы что укреплять, – едва слышно ответила Мурасаки и с горечью добавила: – Я не думала, что все так получится.
Аяко остановилась, схватила сестру за руки и требовательно произнесла:
– Скажи, что случилось. Он разочаровал тебя в постели?
Мурасаки потупилась.
– Нет… Скорее я его… И он… поэтому… – внезапный приступ слез не дал договорить.
– Великие боги! – воскликнула Аяко, обняла сестру и погладила по голове, успокаивая, но Мурасаки лишь сильнее расплакалась. – Не надо так убиваться, прошу тебя…
– Я… я… холодна с ним… Понимаешь?! – призналась Мурасаки.
– Но почему?
Мурасаки всхлипнула, отстранилась от сестры и вытерла слезы рукавом кимоно:
– Я не люблю Кейко. Он мне безразличен. Я просто делаю то, что он хочет.
Аяко растерялась, потому что не могла понять: «Кейко красив и на брачном ложе проявляет себя достойно. Что еще нужно, чтобы любить мужа?» В то же время было очевидно, что холодность, которую проявляет Мурасаки, дает свои плоды.
– Признайся, Кейко стал часто отлучаться из дома? – спросила Аяко.
– Да…
Несомненно, Кейко проводил время в объятиях столичных куртизанок.
– Ты потеряешь мужа, сестра, – заметила Аяко и опять с таким видом, как будто успела узнать немало мужчин, хотя, чтобы предугадать судьбу Мурасаки, не требовалось вообще никаких усилий.
– Думаю, что я потеряла мужа в первую же совместно проведенную ночь… – прозвучал грустный ответ.
– Может быть, вызвать Хитороми? – предложила Аяко, которая все же не обладала жизненным опытом, как у куртизанки, и потому совсем не знала, чем можно помочь в подобных случаях.
Мурасаки отрицательно покачала головой.
– Нет, я не хочу. Пусть будет так, как есть.
– Но твой муж заведет еще одну жену! – с негодованием воскликнула Аяко. – Сразу же после свадьбы! Твоей репутации будет нанесен непоправимый урон.
– Я знаю.
– Но… – попыталась возразить Аяко и не смогла подобрать нужных слов, чтобы быть убедительной.
– Не говори ничего. Прошу тебя, – взмолилась Мурасаки. – Лучше расскажи о себе. Я слышала, что ты покидаешь Хэйан.
– Да. Мы с мужем отправляемся в Идзуми. Там у моей матери огромное имение. Митисада получил назначение губернатора.
Мурасаки печально улыбнулась. Глядя на довольную Аяко, она не решилась высказать ей свои соображения: «Митисада слишком молод для такой должности. Сможет ли он с достоинством вынести бремя власти?»
Аяко меж тем уже собиралась покинуть дом Мурасаки, как вдруг остановилась, слегка распахнула кимоно на груди и извлекла из-под одежды небольшой серебряный амулет с выгравированными на нем китайскими иероглифами.
– Вот посмотри… – Аяко предприняла последнюю попытку хоть чем-то помочь сестре.
– Что это? – без всякого интереса спросила Мурасаки.
– Это печать любви. Китайская магия, – пояснила Аяко. – Я посетила Отомо Куронуси. Помнишь, он присутствовал на твоем совершеннолетии? Он по-прежнему служит в Ведомстве светлого и темного начал. Господин Отомо изготовил для меня амулет… и еще один такой же – для моего супруга.
Мурасаки пожала плечами. Она прекрасно помнила господина Отомо Куронуси и тот свиток с предсказанием, который получила. Если предсказание было верным, то на благотворную силу амулетов надеяться не приходилось – все равно не помогут. И все же из вежливости следовало расспросить Аяко поподробнее:
– И зачем тебе магия?
– Амулеты оберегают нашу с Митисадой любовь.
Мурасаки улыбнулась.
– Вы так влюблены друг в друга, что магия вам ни к чему.
– Но… – попыталась возразить Аяко. – Отомо Куронуси может изготовить такую печать любви, что твой муж забудет дорогу к куртизанкам.
Мурасаки с горечью усмехнулась.
– Нет, Аяко. От судьбы не уйти, и китайская любовная магия здесь не поможет. Печать любви должна быть на сердце…
Опасения Аяко подтвердились: Фудзивара Кейко стал официально посещать визитную жену[24], молодую особу из знатной, но обедневшей семьи. Мурасаки видела своего супруга все реже и в конце концов покинула столичный дом, перебравшись в имение отца. В середине осени к Мурасаки прибыл императорский гонец. Он передал послание: мать-императрица желает видеть юную Мурасаки в своей свите, причем как можно быстрее. При этом известии девушка не испытала восторга. Ее радовало лишь то, что, наконец, можно будет иногда видеться с братом, поступившим на службу в Судебный департамент.
Чтобы соответствовать новому положению, Нобунори тоже покинул отцовское имение и обосновался в Хэйане, в небольшом доме на Четвертой линии. Мурасаки попросила брата, чтобы на первых порах, пока она не получит комнату в дворцовых покоях императрицы, пожить у него. Нобунори согласился, а Кейко ни о чем не знал, по-прежнему пребывая в объятиях другой жены.
Прибыв в дом брата, Мурасаки тотчас известила об этом императорского церемониймейстера, после чего новой фрейлине был назначен день и час, когда она должна явиться в Дзёнэйдэн и предстать перед очами матери-императрицы.
Девушка очень сожалела, что будет служить в императорском дворце одна, без сестры Аяко. Все изменилось, их девичьи планы не оправдались. Теперь Аяко была уже далеко от столицы вместе с мужем-губернатором и не могла стать фрейлиной, по крайней мере в ближайшие годы.
Мурасаки еще раз перебрала свои кимоно, пытаясь решить: в чем же она впервые явится в императорский дворец? Несмотря на то, что девушка взяла с собой в Хэйан лишь новые кимоно, выбор был велик. Она еще не знала, что ее сомнения развеются самым неожиданным образом…
…Через два дня в час Лошади к дому на Четвертой улице подъехал богатый экипаж, запряженный отменным холеным волом. Из экипажа вышла женщина, одетая по последней столичной моде…
Слуги господина Нобунори тотчас отворили перед великосветской дамой створку ворот и почтительно проводили в комнату для приема гостей.
Мурасаки, которой доложили о визите, поспешила туда же, недоумевая: кто мог проявить к ней интерес и явиться с визитом вежливости? «Неужели это посланница другой жены моего мужа? – забеспокоилась она. – Если это так, то что ей надо? Это, в конце концов, нарушает все нормы приличия!»
Мурасаки вошла в зал, сильно волнуясь, но, как оказалось, ей следовало не волноваться, а радоваться: перед девушкой предстала госпожа Сэй Сёнагон. Мурасаки вежливо поклонилась гостье, но после этого уже не смогла удержаться от возгласа.
– Госпожа Сэй Сёнагон! Я так рада видеть вас!
Сэй Сёнагон также поклонилась.
– Дорогая Мурасаки, я приехала, дабы поприветствовать вас и выразить свое почтение… А также я привезла вам подарок. – Гостья трижды хлопнула в ладоши – перегородки раздвинулись, и вошла юная служанка, которая несла довольно большую шкатулку.
– Что это? – удивилась Мурасаки.
– Помните день вашего совершеннолетия, госпожа Мурасаки? Я обещала, что, когда вы займетесь сочинительством, я преподнесу вам в дар старинную рукопись, повествующую о жизни придворной дамы эпохи императора Сэйва. Однако я решила преподнести вам шкатулку со старинными свитками, нарушив это условие.
Мурасаки встрепенулась: ей не терпелось завладеть свитками и тотчас прочитать от начала до конца. Сэй Сёнагон заметила волнение и неподдельный интерес собеседницы:
– Не сомневаюсь, мой подарок придется вам по душе, – произнесла она. – Думаю, через чтение рукописи вы быстрее познакомитесь с укладом жизни императорского двора, а возможно, почерпнете еще что-нибудь.
Мурасаки поклонилась. Губы Сэй Сёнагон тронула легкая улыбка.
– И позвольте совет, госпожа Мурасаки…
– Разумеется!
– Несомненно, новая фрейлина желает поразить обитателей Дзёнэйдэна своим роскошным нарядом. Порой дебютантки не знают меры и тем самым дают придворным дамам повод для язвительных насмешек. Вот почему вам лучше облачиться в самое скромное кимоно. Также не злоупотребляйте белилами, румянами, ароматной водой и украшениями.
После этого госпожа Сэй Сёнагон откланялась и удалилась, сославшись на то, что ее долгое отсутствие могут заметить в Токадэне[25].
Госпожу Садако к тому времени уже переселили в спешно построенный дворец Токадэн, поэтому мать-императрица больше не испытывала раздражения и пожелала сделать Садако, покинувшей ее дворец и начавшей скучать, какой-нибудь существенный подарок.
Мать императора всегда недолюбливала свою невестку. Ее отношение к Садако было холодным, порой пренебрежительным. Однако недавно госпожа Сэнси решила сделать щедрый жест. Зная о том, что Садако постоянно восхищается Сэй Сёнагон, она отправила поэтессу-писательницу во дворец Токадэн в качестве фрейлины. Садако была счастлива и искренне благодарна матери-императрице. Однако сама Сэй Сёнагон ощутила себя некой вещью, которую можно запросто передарить другому владельцу. Но она была так популярна, что вскоре прекрасно освоилась в Токадэне.
…Мурасаки перенесла шкатулку со свитками в свои покои и тотчас, развернув один из них, приступила к чтению.
Свое детство я провела в далеких краях, откуда начинается Великая дорога, что ведет в столицу Хэйан. С ранних лет я полюбила рисование, а затем, освоив владение кистью достаточно хорошо, пыталась под приглядом отца изображать на рисовой бумаге иероглифы простого женского письма.
Едва переступив свой восьмилетний рубеж, я написала первое произведение, пытаясь передать чувства, переполнявшие меня в этом раннем возрасте. Мое произведение не сохранилось, а если бы и сохранилось, я сама сожгла бы его.
Если же рассказывать о детстве сейчас, то первое мое воспоминание, хоть немного заслуживающее внимания, касается статуи Будды, которому во времена моего детства начали поклоняться все чаще. Один мастер, служивший моему отцу, господину Фудзивара Садатоки, изготовил из дерева это изваяние, его поставили в специальном павильоне, и я частенько, тайком ото всех, пробиралась туда, падала ниц перед Буддой и молилась. В те далекие годы желание у меня было лишь одно: поскорее попасть в столицу, а затем – в императорский дворец и стать придворной дамой. Однако я не знала, что Будда не одобрил бы моих суетных устремлений. Буддисты почитали высшим счастьем вечный покой нирваны, призванный прервать цепь бесконечных перерождений. Теперь я с улыбкой вспоминаю о своих наивных молитвах, хотя, как ни странно, мое желание все-таки исполнилось.
Наша семья перебралась в столицу. Мое совершеннолетие отметили в имении отца со всей пышностью, возможной в далекой провинции. Теперь я считалась взрослой особой, готовой вступить в брак и служить императорской семье. Мой отец хотел отвезти меня в столицу, но до поры не сообщал мне о своих намерениях. Мать тоже не говорила о том, что меня ждет, потому что не вмешивалась в дела мужа и пребывала в вечной печали.
Я тогда еще не знала, как несчастна была моя матушка, всю жизнь любившая не мужа, а другого человека, погибшего в бою. Ее возлюбленный происходил из знатной, но обедневшей семьи и был третьим сыном своих родителей. Такие отпрыски благородных родов вынуждены сами зарабатывать себе на хлеб. Вот почему юноша стал воином, буси. На беду моей матери, он был молод, холост и постоянно искал любовных приключений, не думая о последствиях своих поступков. Этот воин навсегда пленил сердце моей матери, даже не стремясь к этому.
Все началось в то утро, когда он явился в дом моего отца вместе с небольшим своим отрядом и попросился на службу. Мой отец согласился принять наемников, узнав, что люди в этом отряде – бывшие охотники и городские стражи, но благодаря усилиям юного командира, который сам обучил их и вооружил, стали настоящими воинами, хорошо владевшими мечом и другим оружием. К тому же беспрекословно слушались своего командира, хотя многие из них были старше его. Все свидетельствовало о его незаурядных способностях, которые когда-нибудь помогут своему обладателю стать полководцем.
Отец просто не мог отказаться от такого наемника, просившего за свои услуги вполне разумную плату. С тех пор юноша стал частым гостем в доме, рассказывал о том, где побывал и что пережил.
Моя матушка была тогда очень молодой. Она слушала истории и восхищалась воином все больше, а воин видел, что она краснеет и смущается всякий раз, когда встречается с ним взглядом, но лишь усмехался. Вместо того чтобы вести себя скромно и сдержанно, как положено на службе, он по своему легкомыслию нарочно говорил моему отцу, что «хозяйка дома прекрасна и достойна всяческих похвал». Вероятнее всего, юноша не собирался всерьез ухаживать за женой своего нанимателя, но даже того, что делалось, было достаточно, чтобы у моей матери появились мечты, которые не смогли бы осуществиться, даже если бы беспечный воин увлекся ею по-настоящему.
Случается, что женщины, влюбившись, со временем прозревают и обнаруживают, что их возлюбленный обладает множеством недостатков, однако мертвые герои лишены всяческих изъянов, и потому история моей матери имела печальный конец. В одной из стычек с соседом-князем, с которым мой отец постоянно враждовал из-за приграничных земель, юноша-наемник погиб. Моя матушка, узнав об этом, слегла и металась в бреду и жару почти месяц. Она выжила, но потеряла интерес к окружающему миру и с тех пор часто посещала святилище, сооруженное недалеко от нашего имения. Позднее, когда отец приказал изготовить деревянную статую Будды, мать начала молиться, чтобы душа ее возлюбленного обрела покой в Чистой земле[27].
В этих молитвах матушка и проводила время, когда служба моего отца в провинции закончилась. Он не стал искать новые обязанности на старом месте, а решил переехать в столицу и велел своему предсказателю определить наиболее благоприятное время для «церемонии выхода из ворот», то есть для начала путешествия.
Моя матушка приняла отъезд из дома, где прожила более четырнадцати лет, как должное событие. Ничто не удерживало ее здесь, кроме тягостных воспоминаний. В какой-то момент мне даже показалось, что на ее лице промелькнуло подобие улыбки. Я же была очень обрадована предстоящим путешествием. Мне казалось, что я – как птица, покидающая клетку, и теперь весь мир будет у моих ног.
Лишь в последнюю минуту, когда все наше семейство погрузилось в повозку, а прислуга, что должна была путешествовать пешком, пристраивала на телегах последние тюки с домашним скарбом, я окинула прощальным взглядом дом, в котором родилась и отпраздновала совершеннолетие.
Дом стоял опустошенный, а темнота, таящаяся за раздвинутыми перегородками, казалась обителью привидений. К тому же неожиданно, несмотря на час Дракона, опустился густой туман и словно пеленой накрыл нас, а также дом, сад и все окрестности. Чувство необъяснимой грусти охватило меня. Я сильнее высунулась из повозки, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти дом своего детства, чтобы увезти эти воспоминания в Хэйан, где меня ждала взрослая жизнь.
Через несколько часов, измученные дорогой, мы остановились в покосившемся жилище, одиноко стоявшем на обочине. Хозяином там был какой-то старик, очень бедно одетый. Наверное, именно из-за бедности в его доме совсем отсутствовали перегородки и ширмы. Женщинам не получалось уединиться, и тогда отец приказал отделить часть комнаты при помощи полога, натянутого на деревянные жерди. Таким образом, у меня с матушкой и наших прислужниц появилась спальня.
К вечеру на улице похолодало, однако я не удержалась и на закате, в час Кабана, вышла из теплого убежища, чтобы осмотреться. Бледно-розовый свет заходящего солнца освещал поля и равнины, тянувшиеся до самых гор, а когда солнце скрылось, с ближних вершин, окутанных облаками, в долину стал спускаться туман. Он попытался проникнуть и в наше временное пристанище, поэтому отец велел мне зайти в дом и поплотнее задвинуть за собой перегородку, прикрывавшую вход. Я улеглась подле матери, накрылась теплым кимоно и сладко заснула. Мне снился императорский дворец, о котором так много рассказывал мой отец, и воспоминания об этом сне делали меня счастливой следующие два дня.
Еще через день мы под проливным дождем миновали границу нашей провинции. Повозка увязала в грязи на размытой дороге. Волы, запряженные в телеги и в повозки, жалобно мычали, надрываясь, а погонщики нещадно взмахивали хлыстами. Мне было жаль измученных непогодой и дальней дорогой животных. Однако я понимала: чем быстрее мы достигнем жилища, тем лучше, потому что даже сквозь плотную крышу нашей повозки на меня и остальных начала капать вода. Отец не выдержал, выпрыгнул на дорогу, и его ноги тотчас погрузились по щиколотку в вязкую жижу. Он громко выругался и начал отдавать приказания, после чего вся наша процессия стала двигаться гораздо быстрее.
Вскоре мы – голодные, промокшие и измученные – достигли одинокой брошенной хижины, стоявшей подле дороги. Когда мы с матушкой и прислужницами вошли в нее, то были неприятно поражены царившим внутри запустением. Я невольно вспомнила нашу недавнюю остановку в бедном доме старика. Пожалуй, та хижина была роскошна и очень удобна.
Здесь же на полу валялись ветхие полуистлевшие тряпки и сломанная мебель. Сквозь открытые двери, а также сквозь дыры в крыше бил дождь; и в довершение всего мы промокли до такой степени, что стучали зубы.
Однако усилиями прислужниц внутреннее пространство брошенного жилища было приведено в относительный порядок. Мы выпили саке, и даже я сделала несколько глотков по настоянию отца, дабы не простудиться. Прислужницы распаковали сундуки, которые также подмочил дождь. Впрочем, хвала Будде Амиде, наша одежда оказалась почти сухой. Лишь верхние кимоно впитали влагу.
Это была худшая ночь в моей жизни. После выпитого саке у меня закружилась голова. Я заснула на матрасе, расстеленном на земляном полу, а утром проснулась, когда солнце стояло высоко, лаская лучами влажную почву. От испарений, исходивших от земляного пола, было трудно дышать. Мать уже проснулась и теперь стояла во дворе, задумчиво глядя, как служанки развешивали промокшие под вчерашним дождем вещи на ветвях ближайших деревьев. Было очень жарко и душно, поэтому все постоянно утирали рукавами пот со лба, зато промокшие вещи высохли быстро, и мы, позавтракав, сложили скарб обратно в сундуки, чтобы снова двинуться в путь.
В час Петуха мы достигли реки, но стоило нам приблизиться к переправе, как у одной из служанок начались роды. Другие прислужницы тотчас перенесли ее в шалаш, наспех сооруженный на берегу реки. Подле роженицы матушка оставила опытную женщину из своей свиты, а мы по приказу отца разбили лагерь чуть дальше.
…Все готовились ко сну. Я же, отужинав с родителями, улучила момент и тайком покинула лагерь, чтобы вернуться к шалашу. Не знаю, что я хотела увидеть – возможно, то, как на свет появится ребенок.
Еще издали слышались женские крики. Кровь застыла у меня в жилах. «Неужели и мне придется так страдать при родах?» – подумала я и все же, несмотря на страхи, затаилась и решила во что бы то ни стало дождаться окончания родов, чтобы увидеть, через что вынуждены проходить женщины. О, Великий Будда, лучше бы я этого не делала! Мне казалось, что служанка умрет, раздираемая болью! А ребенок никогда не родится. Но вот раздался детский плач…
Разрыдавшись от радости и пережитых впечатлений, я бросилась наутек, обдумывая, что же скажу родителям в оправдание своего длительного отсутствия, ведь сумерки уже окутали землю: был час Свиньи.
Разумеется, по возвращении меня отругали. Правда, в основном ругался отец. Мать по-прежнему молчала, как-то загадочно улыбаясь. Думаю, она прекрасно поняла причину моего отсутствия. Отцу же я сказала, что увлеклась прогулкой и забрела слишком далеко от лагеря.
…Горы напомнили мне расписные ширмы. За ними открывалось море. Несколько дней подряд мы двигались по прибрежному песку, глядя на волны, и вскоре достигли горы Асигара, заночевав у ее подножия.
На следующее утро мы совершили переход через горный хребет, с которого с шумом сбегают к морю три водных потока, а миновав этот трудный переход, разместились в горной заставе.
…После переправы через широкую реку я серьезно заболела. Не помню, как и куда мы двигались дальше – мне становилось все хуже, и отец приказал построить временное пристанище, покуда я не поправлюсь. В этом пристанище мы встретили наступление осени, все чаще шли холодные дожди. Оставаться на одном месте дольше было опасно – другие могли заболеть, поэтому отец, хоть я и не совсем окрепла после перенесенного недуга, отдал приказ двигаться дальше.
Впереди нас ждал еще один мучительный переход через горы, и вскоре мы увидели первый снег. Люди были измождены, отец пытался их подбодрить, и лишь матушка не нуждалась в этом – она казалась совсем не уставшей. В тот момент я и не подозревала, что чем дальше она уходила от нашего дома, тем чувствовала себя все лучше и лучше. Ее горестные воспоминания остались позади – впереди нас ждала императорская столица, Хэйан.
И вот показалось селение Авадзу, что на озере Бива. Теперь до Хэйана оставалось всего два дня пути. Однако я и не предполагала, что наша остановка окажется долгой. Дело в том, что мой отец увлекся младшей дочерью здешнего князя. Девушка была хороша собой и всего-то на пару лет старше меня. Ни я, ни матушка не посмели препятствовать отцу, когда он решил сделать ее своей наложницей. Вот почему отец отправился в Хэйан вместе с ней и даже в ее повозке. Как ни странно, матушка была рада этому обстоятельству. Теперь она часто улыбалась и начала напевать какую-то старинную песню…
Мурасаки, сидя на татами подле столика, дочитала первый свиток до конца. Она аккуратно свернула бумагу и отложила в сторону. Повествование госпожи Фудзивара Ацуко показалось чтице несколько сдержанным. Что и говорить, времена императора Сэйва канули в Лету. Теперь в Хэйане был в ходу другой стиль написания дневников и записок, но Мурасаки, несмотря на это, невольно представляла себе: проливной дождь, бедные и заброшенные домики, юная Ацуко больна, она мечется в горячке, повозка и телеги следуют через горы и, наконец, достигают столичной провинции, приближаясь к озеру Бива. Именно там отец девушки влюбляется в дочь князя…
Рука сама потянулась к следующему свитку, потому что начало записок было многообещающим.
В начале двенадцатого месяца мы въехали в столицу. Настал час Собаки, и город погрузился в зимние сумерки. Я мечтала о горячей ванне, теплой постели и домашней еде. Сознание того, что наше длительное путешествие, наконец, закончено, придавало мне сил. Вскоре мы добрались и до нашего столичного дома, расположенного на Третьей линии.
Столичное жилище, принадлежащее отцу, выглядело огромным, угрюмым и неухоженным. Я вслед за матушкой вышла из повозки – на какой-то миг мне почудилось, что мы снова находимся в одной из провинций и должны миновать лесные заросли, кишащие дикими животными. Я поежилась. Матушка вздохнула. Теперь казалось, что окончание путешествия доставляло удовольствие только новой наложнице моего отца. Та без умолку щебетала и смеялась. Мне хотелось подойти к ней и засунуть ей в рот рукав кимоно… Но, увы, я не могла этого сделать.
Нас встретил управляющий домом и немногочисленные здешние слуги. Как выяснилось, отец еще с утра отправил к ним гонца, дабы известить их о предполагаемом часе приезда хозяина, поэтому к нашему прибытию все было готово. Мы с матушкой, скинув несвежие одежды, с наслаждением окунулись в горячую ванну. Отец же предпочел мыться вместе с наложницей, но матушку это обстоятельство вовсе не опечалило.
На следующий день, поутру, сразу после завтрака, я отправилась изучать дом. Он оказался просторным – пожалуй, отец при желании смог бы обзавестись еще парой наложниц – места хватило бы всем, и не пришлось бы утруждать себя поездками к визитным женам. Однако больше, чем размеры дома, меня поразил размер библиотеки: в ней было множество хранившихся здесь старинных свитков, со всем тщанием собранных еще моим прадедом. Вскоре библиотека сделалась моим излюбленным местом времяпрепровождения.
К концу луны наложница окончательно овладела помыслами моего отца, а матушка решила стать монахиней и уединиться в храме Корюдзи. Оказалось, что путешествие лишь ненадолго развеяло печаль о погибшем юноше-воине, и теперь все возвращалось в прежнее состояние. Только вняв моим мольбам, матушка хоть и приняла монашеский сан, но все же осталась в доме, заняв самую отдаленную комнату в северном крыле.
Отец отнесся к этому спокойно. К тому же он не первый год наблюдал, как жена беспрестанно молится, и, ожидал, что она, в конце концов, сделается монахиней. Вероятно, отец также успел обдумать, как обустроит свою дальнейшую жизнь, поэтому не прошло и нескольких дней, как наложница стала официальной хозяйкой дома. Мне перемены не нравились, и я все больше проводила времени за чтением свитков: с утра, как только рассветет, и дотемна, пока окончательно не одолеет сон.
Наступили новогодние празднества. Представители знатных семейств, живших в столице и пригородах, отправились в императорский дворец, дабы поздравить небесного государя и его супругу, и мой отец, облачившись в лучшие одежды, также поспешил принести поздравления. Он надеялся получить должность в столице, но в итоге ему досталось назначение в дальнюю восточную провинцию.
Это означало неминуемый отцовский отъезд. Мы же с матушкой решили остаться в Хэйане. Я надеялась, что все же смогу стать придворной дамой, но весь остаток зимы провела в библиотеке, а также в близлежащих храмах, куда ходила вместе с матушкой, совсем не стремившейся погрузиться в столичную жизнь. Лишь до отъезда в провинцию отец время от времени возил меня по своим родственникам и знакомым, которым мы наносили визиты вежливости. Очевидно, он подыскивал мне жениха, но я, если в гостях меня спрашивали о будущем, дерзко отвечала, что не хочу замуж, а хочу сделаться придворной дамой. Я надеялась, что кто-нибудь решит помочь мне в осуществлении этого желания…
В начале весны, как только дни стали длиннее ночей, отец покинул столицу вместе с наложницей, отправившись на новое место службы. Он обещал присылать нам с матушкой деньги, но выполнил свое обещание не сразу. Лето и осень выдались для нее и для меня тяжелыми. Мы были вынуждены продать некоторые украшения и повозку.
Нежданно-негаданно в начале двенадцатой луны прибыл гонец от нашей дальней родственницы, к которой мы с отцом когда-то ездили. В короткой записке она приглашала меня ко двору императора. Я несказанно обрадовалась!
Мне уже шел четырнадцатый год, и я решила, что смогу при дворе стать заметной. В конце концов, я юна, образованна и недурна собой! И все эти благодати, данные свыше, должны сослужить мне верную службу!
Я отправилась во дворец, честно говоря, в наемном паланкине, ведь мы с матушкой так и не купили новую повозку взамен проданной, а если выходили в город, то пешком.
Перед дворцовыми воротами я не на шутку смутилась. Старший стражник спросил: кто я такая и по какому делу прибыла в Дзёнэйдэн? Я, запинаясь, ответила, что явилась по приглашению госпожи Фудзивара Амиро, которая служит в Дзёнэйдэне фрейлиной. Стражник тотчас приказал меня пропустить. Наверное, фамилия Фудзивара возымела на него магическое действие.
Далее паланкин остановился, и я окончательно растерялась: куда мне идти? Где искать госпожу Амиро? Дверь паланкина неожиданно отодвинулась – передо мной предстал юный прислужник, облаченный в ярко-синие одежды.
Он, как и стражник, спросил мое имя, а я, все так же запинаясь от волнения, сказала: Фудзивара Ацуко. Прислужник задвинул дверь и приказал носильщикам вместе с их ношей следовать за ним. Так мы достигли Павильона павлоний, Кирицубо, выкрашенного в сиреневый и зеленый цвета. Вокруг павильона густо произрастали деревья – павлонии, присыпанные снегом, которые и дали строению название. Этот павильон соединялся с Дзёнэйдэном особой галереей.
Прислужник помог мне выйти из паланкина и проводил в небольшой приемный зал, украшенный росписями, изображавшими нежные цветы павлоний. Я присела на татами и стала ждать…
Вскоре перегородки, закрывавшие дальнюю дверь, раздвинулись, и моему взору предстала дама довольно зрелого возраста, одетая богато и со вкусом. Я сразу же поняла: это Фудзивара Амиро.
Новая покровительница сдержанно поприветствовала меня и окинула придирчивым взглядом мой наряд. Я явилась во дворец, как и подобает, в восьмислойном одеянии. Оно отражало все оттенки хризантем. Мое верхнее кимоно было бледно-розовым, под него я надела несколько шелковых нарядов лиловых и желтых оттенков, а самое нижнее кимоно имело белый цвет.
Госпожа Амиро, очевидно, осталась довольна и потому проводила меня в другой зал, с более скромной обстановкой: стены его не были расписаны, как и темно-коричневые ширмы, стоявшие по углам.
Здесь жили младшие фрейлины, которые в ту минуту отсутствовали, потому что исполняли свои обязанности в покоях императрицы. В мои же обязанности входило сопровождать госпожу Амиро и по ее приказу подавать ей те или иные вещи. Ночевать же мне следовало в том самом зале вместе с другими его обитательницами…
Я несколько растерялась, потому как привыкла иметь свои собственные покои и не делить их с посторонними людьми. К тому же, как я выяснила, состав младших фрейлин, живущих здесь, часто менялся. Кто-то из них выходил замуж и переселялся в отдельные комнатки, чтобы иметь возможность встречаться с мужьями. Кого-то даже за малую провинность или за непочтительность к знатным сановникам удаляли от двора. А некоторые девушки не выдерживали подобной жизни и покидали двор сами.
Последнее происходило чаще всего. Потому и понадобилась новая фрейлина, которой стала я. Вечером по распоряжению госпожи Амиро в Павильон павлоний доставили мои вещи, занявшие свое место между многочисленными сундуками других младших фрейлин. Все это совсем не походило на ту придворную жизнь, которую я видела в мечтах…
Первая ночь прошла ужасно. Я спала бок о бок с незнакомыми мне девушками. Казалось, что все подглядывают друг за другом, а надо мной еще и насмехаются. Впрочем, эти насмешки были лишь плодом моего воображения. Как мне стало известно позже, юные фрейлины после очередного дня службы заметно уставали, поэтому спали крепко, да и не имели привычки высмеивать новоприбывших, о которых ничего не знали. Сперва следовало выяснить, есть ли у новой фрейлины знатные родственники при дворе, которым она способна пожаловаться, и только после этого, если родственников нет…
Мое посвящение в младшие фрейлины продолжалось семь дней, затем госпожа Амиро позволила мне ненадолго вернуться домой, но предварительно взяла с меня обещание, что я прибуду назад во дворец к Празднику провозглашения имен Будд.
На празднестве присутствовало порядка сорока гостей, знатных дам и сановников. Все они были облачены в белые нижние кимоно, а поверх них – в кимоно темно-алого цвета. Один из сановников как-то странно смотрел на меня…
Я старалась спрятаться за спины других людей, дабы как можно меньше привлекать к себе его внимание. Мне казалось, что он заметил некую оплошность, допущенную мной, однако после празднества я узнала от госпожи Амиро, что этот сановник ищет визитную жену, и я приглянулась ему. От такой новости я смутилась, но моя покровительница тут же принялась расхваливать этого сановника, звавшегося Тайра Каору. Мне даже показалось, что госпожа Амиро стремится сосватать меня ему. Я пообещала подумать над предложением и посоветоваться с матушкой, хотя мне вовсе не хотелось ублажать перезрелого мужчину.
К сожалению, мой вежливый уклончивый ответ тут же обернулся против меня. Госпожа Амиро сказала, что отпускает меня на совет к матери нынешним вечером, потому что с таким завидным женихом, как господин Тайра Каору, не следует откладывать решение в долгий ящик.
Вечером начался снегопад. Стоило только выйти во двор, и крупные снежные хлопья, летевшие со всех сторон, начинали оседать на волосах и одежде, поэтому, когда я оказалась внутри ждавшего меня паланкина, верхнее кимоно стало влажным.
Это не прибавило мне радости, как и ответ матушки, которая тут же напомнила, что подумать о замужестве мне давно пора. Матушка горестно вздохнула и посетовала, что, будучи монахиней, не сможет найти мне жениха, ведь, удалившись от суетного мира, она растеряла все полезные знакомства. Моя мать призналась, что давно ждала такого случая, как предложение господина Каору, потому что если я выйду замуж, то она сможет, наконец, удалиться в монастырь. На помощь отца в поиске более достойной партии тоже рассчитывать не приходилось, так как он по-прежнему занимал должность в далекой провинции и не имел возможности отлучиться со службы.
Совсем не выходить замуж я тоже не могла, и об этом моя мать сказала мне прямо и без всякой жалости. «Лучше тебе стать его женой, чем остаться старой девой. Старые девы не пользуются почетом при дворе, а ведь ты же хотела упрочить свое положение», – произнесла она.
Я, услышав это, заплакала, но, увы, не имела другого выхода, кроме как, вернувшись во дворец, сообщить госпоже Амиро о своем согласии на замужество. Та с радостью передала мой ответ сановнику, и через несколько дней я стала его женой, однако службу фрейлины не оставила. Я решила, что должна твердо стоять на ногах. А вдруг моему мужу вздумается завести еще жену да наложниц в придачу? Что тогда меня ждет? Зыбкое будущее? А если у меня появится ребенок? Кто мне поможет? Я осталась одна, поэтому мне во что бы то ни стало требовалось обрести уверенность в завтрашнем дне.
Как оказалось, статус замужней женщины дал мне одно маленькое, но важное преимущество, о котором я вначале не подумала. Теперь мне полагались отдельные покои, дабы я могла проводить ночи с супругом. Я очень этому обрадовалась: по крайней мере, буду слышать храп одного мужчины, а не сопение десятка девиц.
Эти покои располагались все в том же Павильоне павлоний, потому что многие из фрейлин были женами и делили ложе со своими мужьями, не покидая службы. Я решила: ну что ж, может быть, все к лучшему!
Новоявленный супруг был со мной нежен, проявлял всяческую заботу и внимание, так что жаловаться мне было не на что… пока я не понесла ребенка и мой живот не округлился, так что пришлось на несколько месяцев переселиться под отчий кров, в дом на Третьей линии.
С этого дня и начались неприятности, а первой из них стало то, что давно ожидалось: отец перестал присылать деньги мне и моей матери. В письме, поздравляя меня со свадьбой, он выразил уверенность, что теперь, когда я замужем, а моя матушка затворилась в монастыре, нам больше не нужна помощь и поддержка. Прочитав эти слова, я снова почувствовала, что осталась одна и должна надеяться только на себя, хотя теперь меня обеспечивал муж.
Второй неприятностью стали пустые страхи, с которыми оказалось трудно справиться. В последний месяц перед родами я невольно вспоминала, как два года назад по дороге в столицу подглядывала за служанкой, рожавшей в шалаше. Картины прошлого всплывали у меня в памяти одна неприятней другой, однако мои роды прошли на удивление благополучно: старая повитуха, присланная госпожой Амиро, отлично знала свое дело.
У меня родилась девочка, но я не смогла обрадовать мужа этой новостью так, как рассчитывала, и в этом состояла третья неприятность. Оказалось, что мой супруг, пока я вынашивала ребенка вдали от двора, обзавелся второй визитной женой. Я решила, что мне это безразлично, а когда вполне оправилась после родов и поручила заботу о дочери кормилице, то сама как ни в чем не бывало вернулась к своим обязанностям в Дзёнэйдэне.
Здесь меня подстерегала четвертая неприятность. Как выяснилось, за время моего отсутствия многое изменилось. Моя покровительница, госпожа Фудзивара Амиро, впала в немилость и была вынуждена покинуть императорский дворец.
Одной из немногих старших фрейлин, сохранивших в свите императрицы свое прежнее положение, оказалась госпожа Хакаси, женщина преклонного возраста и потому умудренная опытом. К тому же у нее было доброе сердце, поэтому она решила мне помочь. Улучив минуту, госпожа Хакаси предложила побеседовать, а для разговора спрятаться за ширмой в самом укромном углу Павильона павлоний.
Из разговора я узнала, что император завел очередную наложницу, поселив ее, как и надлежит, в Сливовом павильоне. Но главное состояло в том, что теперь все вновь прибывшие ко двору дамы были вынуждены идти к ней на поклон, потому что наложница, явно злоупотребляя своим влиянием на императора, выразила желание обзавестись собственной свитой. Госпожа Хакаси посоветовала мне воспользоваться случаем, потому что без покровительства госпожи Амиро у меня не было будущего в свите императрицы.
Я тяжело вздохнула. Конечно, госпожа Хакаси дала мне дельный совет, но в то же время не приходилось сомневаться в том, что госпожа из Сливового павильона станет тиранить своих фрейлин. На этой службе мне могло повезти, а могло прийтись очень трудно, но я решила испытать удачу и преисполнилась готовности служить наложнице!
Госпожа Хакаси порекомендовала мне встретиться с наложницей будто бы случайно, а для этого отправиться не в Сливовый павильон, а ко дворцу Глициний, принадлежащему юной принцессе, дочери императора. Наложница сумела подружиться с ней, ведь была немногим старше принцессы.
– Лучше отправиться немедленно, – сказала фрейлина. – Как я слышала, госпожа из Сливового павильона сейчас в гостях у принцессы, но скоро отправится к себе.
Я поблагодарила мудрую фрейлину за все советы и внимание, проявленное к моей судьбе, а затем поспешила ко дворцу Глициний, собираясь сделать вид, что прогуливаюсь возле него. Мне повезло, потому что потребовалось подождать совсем недолго, и вот наложница вместе с дамами-прислужницами вышла из ворот, направляясь в свой павильон.
Разумеется, я поспешила преклонить колени. К слову сказать, госпожа из Сливового павильона была действительно красива, одевалась со вкусом и умела подбирать духи. Меня окутало облако тончайшего аромата, исходившего от ее пышных, роскошных одежд.
Наложница заметила, как торопливо я опустилась на колени, и поинтересовалась: кто я, к какому роду принадлежу. Я представилась, а наложница, услышав мою фамилию, Фудзивара, улыбнулась и предложила присоединиться к свите. Я с благодарностью согласилась и с этого дня служила новой госпоже.
Характер у нее оказался все же мягче, чем ожидалось, однако я боялась радоваться: удача в придворном деле весьма переменчива…
Весь следующий год прошел в бесконечных хлопотах. Я буквально разрывалась между Сливовым павильоном и городским домом, где жила моя дочь под присмотром кормилицы… Она так быстро росла!
С мужем я виделась редко, однако знала, что в мое отсутствие он довольно часто навещает нашу девочку и неизменно привозит ей подарки. По правде говоря, я была ему благодарна, ведь дочь росла признанной отцом, а это было немаловажно для ее репутации.
Со временем госпожа из Сливового павильона начала проявлять беспокойство: она так и не смогла забеременеть от императора. Положение ее пошатнулось. Помимо наложницы, своей участью были обеспокоены и фрейлины малого Сливового двора. Мы опасались, что вскоре останемся не у дел, и тогда я осмелилась посоветовать госпоже совершить паломничество в Нару, где располагался не только бывший императорский дворец, но и множество храмов.
Наложница тотчас оживилась и решила отправиться в путешествие с наступлением седьмой луны. Вскоре госпожа получила разрешение и одобрение от императора, а затем начались хлопотные приготовления к отъезду.
Нара внушала мне благоговение. Каждая фрейлина знала, что император Дзимму, праправнук богини Аматэрасу, спустился с небес и прибыл в Нару верхом на олене. Так маленькое селение стало впоследствии столицей молодого государства Ямато.
Многочисленная процессия, состоявшая из повозок и пеших слуг Сливовой госпожи, достигла бывшей столицы за два дня. Наложница решила остановиться во дворце Хэйдзё.
Все было готово к нашему приезду. Комнаты тщательно убраны, татами вычищены, ширмы обновлены, а перегородки двигались бесшумно.
Отдохнув после дороги, госпожа на следующий же день решила посетить кумирню, принадлежавшую роду Фудзивара, и помолиться древним синтоистским богам.
Фрейлины в единодушном порыве присоединились к своей госпоже. Они с жаром молили богиню Аматэрасу подарить Сливовой госпоже младенца, ибо от этого зависело их будущее.
Госпожа весь день провела в молитвах, посте и лишь в час Петуха покинула кумирню. Так она делала девять дней кряду, а что касается меня, то я впервые за долгое время почувствовала себя необычайно легко и спокойно. Во мне поселилась уверенность, что я все-таки не одна: древние боги позаботятся обо мне. Помимо молитв, возносимых в честь Сливовой госпожи, императора и их будущего ребенка, я украдкой молилась за свою дочь и за матушку, которая, увы, была скупа на весточки и крайне редко присылала мне письма из своего монастыря. Я даже подумывала о том, чтобы навестить ее, но по возвращении из Нары у меня опять появилось очень много дел по службе.
Тем временем Сливовая госпожа ровно через три месяца после приезда из паломничества почувствовала явные признаки беременности. Император одарил ее дорогими подарками, а я и другие фрейлины вздохнули свободно: теперь пребывание наложницы при императорском дворе обещало быть долгим. Я надеялась, что с рождением ребенка император и про нас не забудет: каждая фрейлина, как и положено в таких случаях, получит отрез шелка на кимоно и один золотой кобан[28]. Также я уповала, что Сливовая госпожа по достоинству оценит мой своевременный совет, ведь именно я направила ее в Нару…
Мурасаки дочитала третий свиток рукописи.
– Ничего не изменилось… – печально прошептала она. – Женщина по-прежнему должна заботиться о своем будущем… Мужчины же вольны поступать так, как им заблагорассудится. Что ж, в таком случае я при дворе поступлю как госпожа Фудзивара Ацуко: упрочу свое положение, чего бы мне это ни стоило.