Двенадцать лет спустя, Хэйан

Новый год правления императора Итидзё начался весьма прискорбно: после Празднества белой лошади умер Первый министр Фудзивара Канаиэ. Воспользовавшись этим, один из столичных аристократов сумел выхлопотать должность наместника Авадзи. Увы, отец Мурасаки, Фудзивара Тамэтоки, снова остался не у дел и вернулся в свое имение, расположенное рядом с Хэйаном.

Господин Тамэтоки томился от вынужденного безделья. Судьбы сына и дочери были устроены, поэтому отцу уже не о чем было заботиться.

Пусть Мурасаки рано овдовела, но печаль из-за утраты мужа уравновесилась радостью, которую принесли успехи при дворе матери-императрицы. Мурасаки упрочила свое положение, а затем устроила и семейное счастье. Она еще была молода, и многие аристократы добивались ее благосклонности. Наконец Мурасаки сделала выбор, отдав предпочтение своему постоянному возлюбленному – Фудзивара Нобутаке, став его второй женой.

Да, о судьбе Мурасаки совсем не нужно было беспокоиться, поэтому скучающий отец все чаще подумывал о том, что следует нанести визит своему родственнику, новоиспеченному Первому министру Фудзивара Митинаге, и попросить у него новое назначение в провинцию, но не слишком далекую.

Тамэтоки прекрасно знал историю возвышения своего дальнего родича и, вспоминая подробности, всякий раз завидовал хватке этого человека и его умению добиваться цели.

Митинага родился в семье теперь уже покойного Фудзивара Канаиэ и одной из его жен, причем всю жизнь помнил, что его матушка была лишь третьей женой отца, и тяготился своим положением, однако сумел достичь высот власти.

Начало этому пути наверх положила воля богов или случай. Впрочем, в Хэйане долго шептались, обсуждая ту самую «волю богов», в результате которой один за другим скончались старшие братья Митинаги, рожденные от главной жены отца.

После этого между Митинагой и племянниками завязалась нешуточная борьба. Все они принадлежали к роду Фудзивара, вели свои корни от Первого министра Канаиэ и безудержно рвались к власти, мечтая заправлять в Хэйане, ведь тот, кто владел столицей – правил землями Ямато.

Митинага решил использовать свои родственные связи, ведь он приходился братом госпоже Сэнси, матери императора Итидзё. При помощи сестры сумел получить пост Левого министра, а затем стал преемником своего отца, унаследовав пост Первого министра.

Вскоре император Итидзё начал прислушиваться к мнению Митинаги, однако Митинагу беспокоил тот факт, что женой императора была Садако, дочь его недавнего соперника и старшего брата, правда, ныне уже покойного и пребывавшего в дивных садах Аматэрасу.

Госпожа Садако подозревала, что скоротечную смерть ее отца и старших дядьев вызвала отнюдь не лихорадка, как сказал императорский лекарь, а нечто другое – яд. Она ненавидела нового министра, считала его выскочкой и всячески старалась уязвить. К тому же ее брат, Корэтика, занимавший пост Правого министра, всеми возможными способами настраивал сестру против Митинаги.

Митинага проявлял завидное терпение, снося издевки молодой императрицы и позволяя себе жаловаться на постигшую его несправедливость лишь сестре, императрице Сэнси.

Мать-императрица поначалу мало прислушивалась к этим стенаниям. Она не хотела лишний раз вспоминать про свою невестку Садако, которую уже давно отселила во дворец Токадэн и тем самым обеспечила себе душевное спокойствие. Госпожа Сэнси даже навещала ее нечасто и вела безмятежную жизнь, весь день окруженная заботливым вниманием своих фрейлин.

Наконец госпожа Сэнси вняла мольбам своего брата и добилась, чтобы ее сын, император Итидзё, взял себе в дополнение к Садако, имевшей титул Кого, вторую жену, пользующуюся всеми теми правами, что и первая. Второй женой императора, Благородной императорской супругой с титулом Тюгу[37], стала дочь Митинаги – Акико, а счастливый отец тут же начал прилагать усилия, чтобы сделать ее свиту как можно более блестящей и тем самым упрочить положение своей ставленницы.

Мурасаки, имевшая к тому времени репутацию популярной романистки и поэтессы, была переведена по велению матери-императрицы в свиту новоявленной Благородной супруги императора.

Мурасаки восприняла новое назначение как повышение. К тому же она стала одной из самых любимых фрейлин, почти что заправляя двором Акико. Этот новый двор разместился во дворце Рейкэидэн, так называемом Малом императорском женском дворе, состоящем из дворцов: матери-императрицы, молодой императрицы, Благородной супруги императора, различных павильонов и дворцов наложниц. По приказу императора Рэйкэидэн тщательно привели в порядок и обновили интерьеры.

Император рьяно срывал цветы любви с новой женой, и через несколько месяцев после свадебного обряда та понесла ребенка.

Когда живот юной супруги округлился, император приказал перевести Акико во дворец Цумикадо, принадлежавший роду Фудзивара, дабы там она спокойно разрешилась от бремени… Однако вопреки ожиданиям матери-императрицы и Первого министра император после отъезда Акико стал снова посещать Токадэн. Садако даже посетила столичные храмы, вознеся молитвы в равной степени Будде и синтоистским богам, которые помогли вернуть ей расположение всесильного супруга.

На брачном ложе госпожа Садако прочла своему императору стихи, принадлежавшие кисти Идзуми Сикибу и ставшие столь популярными среди фрейлин:

Путешествие

В самом начале осени юная Благородная супруга Акико вместе со всем своим двором покинула Хэйан, направившись в родовой дворец Фудзивара. Путь от столицы до Цумикадо занимал примерно один день, поэтому роскошная процессия покинула Хэйан в час Тигра, а к исходу дня, в час Кабана, должна была достичь новой резиденции.

Кортеж порой делал остановки, потому что госпожа Акико желала покинуть свой паланкин, дабы пройтись, размять ноги. Мурасаки неизменно следовала за Акико, исполняя свои обязанности придворной дамы и к тому же помня наказ матери-императрицы, повелевшей, чтобы Мурасаки не спускала глаз с новой жены императора.

Госпожа Сэнси явно благоволила юной невестке и всячески это подчеркивала. Однако теперь, когда Акико не могла делить ложе с императором, благоволение проявлялось довольно странно. Ради новой невестки мать-императрица стремилась во что бы то ни стало отвадить сына от посещения покоев Садако… пусть даже для этого пришлось бы свести его с новой наложницей, тем самым заставив забыть не только о первой жене, но и о второй.

За несколько месяцев до отъезда госпожи Акико из Хэйана матушка императора приказала, чтобы Сэй Сёнагон привезла во дворец свою юную племянницу, которая едва стала совершеннолетний. Ну какая девушка, едва отметившая совершеннолетие, не мечтает стать наложницей императора?! И не важно, что император уже давно вступил в пору зрелости… Итак, по приказу госпожи Сэнси, ибо именно она возглавляла Малый императорский женский двор, Сэй Сёнагон покинула дворец Токадэн и отправилась в город Нару за своей племянницей и начала готовить ее к придворной жизни.

К сожалению, все дворцовые павильоны, где обитали императорские наложницы, были заняты, и мать-императрица спешно приказала построить новый павильон недалеко от дворцовых прудов. И название этому сооружению было выбрано соответствующее: Мизутама, что означает – Капля росы. Именно роса ассоциировалась у госпожи Сэнси с чистотой, невинностью и кротостью.

И вот не успела госпожа Акико покинуть дворец, как в новом павильоне поселилась юная красавица, которая тотчас получила имя в соответствии со своим обиталищем: госпожа Мизутама. Потребовалось совсем немного времени, чтобы император потерял голову от этой прелестницы и целыми днями лакомился «каплями росы». Садако же снова осталась в одиночестве и посвящала время занятию каллиграфией. Из-под кисти Садако появились следующие стихи, сочиненные Идзуми Сикибу:

Настал час Собаки. Процессия миновала святилище Камо, двигаясь вдоль одноименной реки в направлении храма Энрякудзи. Сгущались осенние сумерки, долину наполнял холодный воздух, спускавшийся с гор. Акико поежилась и плотнее запахнула теплое кимоно.

– Я устала, – призналась юная Благородная императорская супруга, обращаясь к Мурасаки, сидевшей в том же паланкине напротив нее. – Дорога окончательно утомила меня.

– Госпожа, еще немного, и дворец Цумикадо покажется среди гор, – попыталась успокоить ее фрейлина.

– Я голодна. Ребенок не дает мне покоя, постоянно хочет есть, – снова произнесла Акико и погладила правой рукой свой выпуклый живот.

– Это лишнее подтверждение тому, что родится здоровый мальчик! Вы же знаете предсказание господина Куронуси из Ведомства темного и светлого начал: ваш ребенок родится в одиннадцатый день девятой луны в час Собаки. Его ожидает великое будущее!

Акико улыбнулась.

– Куронуси предсказывает то, что желает слышать мать-императрица и император.

– О нет! Поверьте мне! – с жаром возразила Мурасаки. – Когда-то, более десяти лет назад, он и мне сделал предсказание!

Акико оживилась, забыв о мучивших ее голоде и усталости:

– И что же?

– Все в точности исполнилось, – с грустью призналась Мурасаки. – Ах, если б я могла повернуть время вспять и все изменить…

– Он напророчил тебе много бед?

– Скорее вечную грусть.

Акико с недоумением взглянула на Мурасаки.

– Вечную грусть? Но отчего тебе грустить? Ты очень возвысилась при дворе. Твоим романом зачитывается даже Итидзё… то есть император. У тебя любящий муж и чудесная дочь! О какой грусти ты говоришь?!

Мурасаки пожала плечами.

– Да, госпожа Благородная супруга, мне не на что жаловаться. Но грусть все равно остается, глубоко в душе.

– Ты слишком романтична, – заметила Акико.

В какой-то момент Мурасаки показалось, что перед ней отнюдь не юная Благородная супруга, недавно оставившая родительский дом и познавшая любовь мужчины, а умудренная жизненным опытом дама.

– Как только обустроимся, я хочу услышать новые главы из твоего романа о Гэндзи, – тоном, не терпящим возражений, добавила госпожа.

На закате кортеж достиг дворца Цумикадо. Мурасаки чуть отодвинула дверь паланкина, дабы насладиться печальной красотой заходящего солнца.

Дыхание осени, также навевающее тоску, ощущалось повсюду. Кроны деревьев, окрашенные в желто-красные тона, казалось, нарочно желают выглядеть яркими, предчувствуя скорый приход бесцветной хмурой зимы.

Из близлежащего буддистского храма Каннонъин доносились заунывные голоса, твердившие сутры. Под закатным небом Цумикадо выглядел обиталищем легендарного императора Дзимму. Мурасаки подумала, что непременно будет вести дневник[40], в котором опишет дни, проведенные во дворце Фудзивара.

Наконец процессия достигла ворот. Благородную супругу встретил отец, Фудзивара Митинага, который теперь занимал высокую должность Первого министра. Он заблаговременно отправился в родовое гнездо, чтобы надлежащим образом подготовить его к приему дочери. Прислужницы помогли госпоже Акико покинуть паланкин и, подхватив ее под руки, тотчас увели в специально подготовленные покои.

Госпожа Акико прилегла, но, несмотря на усталость, вынуждена была слушать болтовню своих фрейлин. Мурасаки, успевшая хорошо изучить ее характер, угадала зарождающееся недовольство еще до того, как сама Акико успела подумать, что хочет остаться одна.

Мурасаки поспешила удалить девушек из покоев и задвинуть перегородки.

– Благодарю, – тут же произнесла юная Благородная супруга и призналась: – У меня голова разболелась от их щебетания.

– Я позову лекаря… – обеспокоилась Мурасаки.

– Не стоит. Это просто усталость. Скоро все пройдет.

Опытная фрейлина взглянула на Акико:

– Вы чем-то обеспокоены, моя госпожа?

– Ты просто читаешь мысли, – усмехнулась Благородная супруга. – По правде, я думаю о том, что проведу несколько месяцев здесь, вдали от столицы, а там многое может измениться. Ты видела эту Мизутама, новую наложницу Итидзё… то есть императора?

Мурасаки кивнула.

– И как ты ее находишь? – продолжала вопрошать Акико.

Фрейлина потупилась.

– Она недурна собой и воспитанна. Госпожа Сэй Сёнагон прекрасно справилась с поставленной задачей.

– Вот именно! Я вернусь в столицу не скоро! Что меня ждет? Судьба Садако?

– Нет, нет! – поспешила ответить Мурасаки. – Император любит вас!

– Любит… – с горечью повторила Акико. – Садако он тоже любил. А теперь полюбил племянницу госпожи Сэй Сёнагон. Оставь меня! Я хочу спать!

Мурасаки поклонилась и удалилась за ширму. Невольно она вспомнила стихи, которые некогда написала своему первому мужу:

Уже наступил час Тигра, а Мурасаки все никак не могла заснуть. На новом месте так обычно бывает, поэтому она не стала больше пытаться, а тихо покинула покои госпожи, чтобы встретить рассвет.

Вдалеке слышался звон колокола, призывавший буддистских монахов проснуться и начать новый день. Мурасаки вышла из главных дверей дворца и, не обращая внимания на пристальные взгляды стражников, спустилась в сад, чтобы полной грудью вдохнуть прохладный живительный воздух.

Утренний туман окутал окрестности. На изогнутом мостике была видна процессия во главе с настоятелем храма Каннонъин. Двадцать монахов бормотали молитвы и гулко топали по деревянному скрипучему настилу, направляясь куда-то.

Глядя на них, Мурасаки решила тоже вознести молитвы перед статуей Будды, но обнаружила возле нее еще одного коленопреклоненного монаха. Чтобы не мешать, Мурасаки удалилась и начала задумчиво бродить по садовым дорожкам.

Везде – на деревьях, кустах, траве и на лепестках цветов – серебрились капельки росы. Было очень тихо, но вдруг послышался голос Митинаги. Отец Благородной супруги приказывал очистить ручей от скопившихся в нем опавших листьев и веточек.

Мурасаки поспешила на звук этого голоса, чтобы поприветствовать хозяина дворца, а Митинага, увидев фрейлину, немало удивился.

– Вы уже не спите в такую-то рань? А остальная свита вашей госпожи еще отдыхает… Не так ли?

– Я тяжело привыкаю к новому месту, – призналась Мурасаки, – и уже тоскую о муже и дочери.

Митинага улыбнулся.

– О вашей любви к супругу знает вся столица! – одобрительно заметил он. – Непременно отправьте ему письмо! Я прикажу снарядить гонца. И пригласите вашего супруга, господина Нобутаку, навестить вас. Дворец просторный, места хватит всем…

Мурасаки поклонилась.

– Благодарю вас, господин Фудзивара.

Тот же в свою очередь сорвал цветок патринии[42], что рос около декоративного мостика, перекинутого через ручей, и протянул даме.

– Вы нарушаете столичный этикет. А где же стихи? – лукаво поинтересовалась та. – Что ж, я исправлю ваше упущение…

И госпожа Мурасаки, решив, что по сравнению с утренней росой выглядит поблекшей, тотчас произнесла стихотворение, только что сочиненное:

Митинага рассмеялся.

– Я с вами не согласен! – В ответ сочинил:

Наконец госпожа Акико пробудилась. Тотчас в ее покоях началась суета: фрейлины и прислужницы сновали туда-сюда, исполняя приказания Благородной супруги.

В час Лошади Акико изъявила желание прогуляться по саду, чтобы насладиться погожим осенним днем. К ней присоединился ее отец. Оставив далеко позади своих фрейлин, она решилась, наконец, поговорить с отцом о том, что не давало ей покоя:

– Признайся мне: зачем ты согласился с императором, чтобы я покинула столицу? Я во всем подчинялась твоей воле и по твоему желанию стала Благородной императорской супругой, но мое новое положение тяготит меня.

Митинага внимательно посмотрел на дочь:

– Ты ждала столько времени, чтобы завести этот разговор? Несомненно, ты унаследовала терпение своей покойной матушки… Что ж, здесь, в нашем собственном доме, мы можем беседовать о чем угодно, поэтому я скажу. Я согласился с императором, чтобы ты покинула Хэйан, лишь по одной причине…

– Какой? – не выдержала Акико. – Говори! В императорском дворце ты не посвящал меня в свои планы. Ты просто указывал мне, что делать!

– Да, именно благодаря моим указаниям ты – Благородная императорская супруга! А что касается твоего отъезда… Император не должен видеть тебя в последние месяцы беременности. В это время женщина отнюдь не привлекательна, она капризна, дурно выглядит… Ты же не хочешь потерять его расположения, как Садако?

– Не хочу, – согласилась Акико. – Однако император обзавелся новой наложницей! И не без помощи матери-императрицы! – с возмущением добавила она.

– Ты знаешь: я вхож в покои своей сестры, матери-императрицы, и своего племянника, императора, в любое время…

Акико перебила:

– Опять ты говоришь пространные речи! Мы одни! Ответь же на мои вопросы!

– Так вот я и хочу ответить: мы с сестрой решили, что императору нужна новая наложница – девушка из небогатого рода, юная, трогательная, очаровательная, не очень умная… эдакая игрушка.

Акико задумалась:

– Отец, ты хочешь сказать, что эта Мизутама – воплощение некоего хитроумного плана?!

– Разумеется! Император не станет посещать Садако, он полностью посвятит себя Мизутаме. Садако, может быть, не слишком умна, но она – из семьи Фудзивара. Мизутама – пустышка из захудалого рода Киёхара. Как только ты вернешься в столицу, она исчезнет.

Акико не поняла:

– Как именно исчезнет? Умрет?

– Нет, смерть – это уж слишком, – укоризненно покачал головой отец. – А вот заболеть эта наложница может. Есть разные пустяшные болезни, которые не угрожают жизни женщины, но отнимают у нее красоту и всяческую привлекательность.

– Какие? – с некоторой озабоченностью спросила дочь, опасаясь, как бы подобная беда не коснулась и ее.

– К примеру, болезнь желудка или кишечника. Только представь: боли в животе или понос в самую неподходящую минуту.

Акико захихикала, представляя, как наложница будет в смятении объяснять императору, почему именно сейчас не готова делить ложе.

– Придворный лекарь, конечно, поможет, – продолжал рассуждать Митинага, – но болезнь может вернуться… и опять в самый неподходящий день. Очень скоро императору даже смотреть на эту наложницу станет неприятно. Он отправит ее в родительский дом, чтобы поправила здоровье, и она уже не вернется.

– Никогда? – спросила улыбающаяся Акико.

– Никогда, – кивнул отец.

Томление любви

Митинага был еще молод – миновала его тридцать вторая весна. Однако он уже успел дважды овдоветь, обзавестись еще тремя женами и двумя наложницами. Словом, он был любвеобильным мужчиной. Впрочем, это качество было присуще всему роду Фудзивара – и мужчинам, и женщинам. Император Итидзё пребывал в постоянном состоянии влюбленности и считал своим долгом оказывать всяческие знаки внимания молодым красивым придворным дамам. Даже у Мурасаки, которой господин Отомо предсказал, что она будет сдержанна и холодна, общее качество рода Фудзивара проявлялось по-своему: страсть, которой почти не было в жизни, постоянно присутствовала в прозе этой женщины.

Что касается Митинаги, то вдали от столичной суеты, в родовом дворце, он отчетливо ощутил сначала душевный покой, оказавшийся весьма обманчивым, а затем – некое томление. В повседневных заботах о дочери и родовом гнезде Митинага не смог сразу разобраться в природе этого чувства, однако по прошествии времени понял: его томит любовь… любовь к госпоже Мурасаки.

Митинага принялся осыпать фрейлину стихами:

Поначалу Мурасаки оставляла послания Митинаги без ответа, но долго так продолжаться не могло, и она начала отвечать – поначалу сдержанно, каждый раз напоминая своему поклоннику, что замужняя женщина. Однако Мурасаки все реже получала весточки от супруга: он легко переживал разлуку с ней в объятиях других жен. И тогда, оценив ум и настойчивость нового Первого министра, женщина уступила…

Митинага преобразился – Мурасаки наполнила его любовью, словно опустевший сосуд, жаждавший живительной влаги. Его подаркам и новым стихам не было конца.

Счастливый мужчина старался уделять своей возлюбленной как можно больше внимания. Акико начала проявлять неудовольствие и не преминула высказаться:

– Отец, ты злоупотребляешь благосклонностью моей фрейлины! Я никак не дождусь новых глав «Похождений Гэндзи». Все время слышу от Мурасаки лишь оправдания: «Ах, госпожа, у меня нет вдохновения…» Вероятно, она обретает его лишь в твоих объятиях! Так вели ей написать хоть пару глав, иначе я умру здесь от скуки!

Митинага спокойно выслушал отповедь любимой дочери.

– Твоя мать, моя первая жена, умерла год назад. Вторая жена, другие жены и наложницы – не в счет. Поэтому я могу наслаждаться любовью умной и прекрасной женщины, не задевая твоих чувств. Или я ошибаюсь?

Акико насупилась.

– Ты окружил меня монахами, которые вечно бубнят сутры. А эти сановники из Ведомства темного и светлого начал? Я уже шагу без них не могу ступить! Верни мне Мурасаки!

Митинага раздосадованно вздохнул: капризная, избалованная дочь, да еще в тяжести – приближение родов делало ее просто невыносимой!

– Хорошо, я верну тебе Мурасаки. Но ненадолго.

…В тот вечер юная Акико получила то, чего давно добивалась: Мурасаки читала свое сочинение. Однако фрейлина схитрила, потому что глава была не вполне новая. Писательница взяла одну из тех глав, которые ранее не решилась представить на суд читателей, потому что слог оставлял желать лучшего. Теперь же, взглянув на написанное свежим взглядом, Мурасаки исправила стиль и уже не стыдилась этого отрывка.

Глава была грустной, несмотря на то, что романистку сейчас окружали внимание и любовь нового поклонника, так что Акико невольно вспомнила слова своей фрейлины, сказанные еще давно, в паланкине: «Грусть все равно остается, глубоко в душе».

Митинага и остальные жаждали узнать об очередном любовном похождении Гэндзи, а возможно – и о развитии его отношений с одной из главных героинь романа, звавшейся… Мурасаки. По сюжету принц Гэндзи взял ее на воспитание много лет назад, еще ребенком. Вымышленная Мурасаки уже давно превратилась в прелестную молодую девушку, и это не ускользнуло от внимания Гэндзи. Он все чаще стал думать о ней…

Всех поклонников романа будоражил этот сюжет, однако ожидания Митинаги не оправдались. Фрейлина-писательница, сидя посреди покоев Благородной супруги, где собралась вся свита, прочла:

Сердечное непостоянство – неиссякаемый источник тревог и волнений. Немудрено, что жизнь Гэндзи была преисполнена тайных страстей и горестей. В последнее время мир словно повернулся к нему спиной, каждый день принося новые печали. Гендзи погрузился в бездну уныния, все ему опостылело, ничто не радовало, но многое по-прежнему удерживало его в этом бренном мире, не давая уединиться в стенах дальнего горного монастыря.

Особа по прозвищу Рэйкэидэн, бывшая обитательница Дворца живописных видов, после смерти государя жила милостями господина Гэндзи. Когда-то он часто навещал бывшую императорскую наложницу и однажды даже увлекся ее сестрой, которую прозвал Дама из сада.

И вот теперь, размышляя о превратностях судьбы, Гэндзи вспомнил о Рэйкэидэн и решил навестить ее. Он, облачившись в самые скромные одежды, выбрался из дома тайком, сел в повозку и приказал передовым не сопровождать его.

Принц уже достиг реки Накагава, когда на глаза ему попался небольшой домик, окруженный живописными зарослями деревьев. Оттуда доносились мелодичные звуки кото[45].

Гэндзи прислушался, а затем задумался: дом располагался недалеко от ворот, и его окружал сад, в котором таилось неуловимое очарование. Все окна строения были открыты…

У Гэндзи возникло чувство, будто он бывал здесь. Сердце его затрепетало, однако он не смог вспомнить имени хозяйки, некогда пленившей его сердце. Кукушка с криком пролетела над головой, будто приглашая зайти, поэтому принц, повелев остановить повозку чуть поодаль, приказал своему другу-наперснику Корэмицу доложить о его приезде в стихотворной форме.

Тот повиновался и уверенным шагом отправился к дому. У западной боковой двери расположились несколько дам. Голоса женщин звучали для Корэмицу знакомо. Он кашлянул, дабы привлечь к себе внимание. Дамы притихли, воззрившись на неизвестного гостя с нескрываемым удивлением. Тот же передал им стихотворное послание Гэндзи:

Хозяйка маленького домика сделала вид, что не поняла смысл послания. Хотя прекрасно догадалась, от кого оно.

Разочарованный Корэмицу поспешил обратно к господину и рассказал о поведении хозяйки. Гэндзи тяжело вздохнул, подумав: «Вероятно, она права, что поступила подобным образом. Получается так, что всякая женщина становится источником моего беспокойства. Не забываю я и тех, с кем виделся однажды…»

Гэндзи продолжил свой путь и достиг дома бывшей императорской наложницы. Кругом было тихо, безлюдно, невольно печаль сковала его сердце…

Он прошел в покои госпожи Рэйкэидэн. За увлекательной беседой о делах минувших дней они не заметили, как землю окутала ночь. По небу плыл двенадцатидневный месяц. В раскрытые окна проникало дивное благоухание цветов померанца.

Госпожа была уже не молода, но привлекала чрезвычайной утонченностью и душевным благородством. Невольно Гэндзи подумал, что покойный император не уделял наложнице должного внимания. Тут снова на него нахлынули воспоминания былых дней – стало нестерпимо грустно и больно…

Где-то рядом прокричала кукушка. Гэндзи встрепенулся: «Неужто эта птичка летела вслед за мной?» И у него родились стихи:

А затем Гэндзи произнес:

– Мне следовало бы приходить сюда всякий раз, как меня начинают одолевать воспоминания. В беседах с вами я черпаю утешение, хотя в то же время они становятся для меня источником новых раздумий и печалей. Окружающий нас мир безжалостно меняется, меняются и люди, с кем можно поговорить о прошлом. Вероятно, вам тяжело развеять тоску…

Госпожа печально улыбнулась, затем проследовала в спальню со словами:

Все женщины, с которыми встречался Гэндзи, и даже от случая к случаю, несомненно, были особами незаурядными, каждая из них обладала своими достоинствами. Возможно, поэтому Гэндзи в течение многих лет оказывал им расположение, и они отвечали ему привязанностью. Разумеется, бывало и такое, когда возлюбленная устремлялась к другому мужчине. Гэндзи мирился с этим, объясняя очередным проявлением непостоянства этого мира. Как и та женщина в доме у реки…»[46]