Мать-императрица слыла в Хэйане поклонницей чая. Она с завидной частотой устраивала в небольшом придворном садике чайные церемонии. Поэтому чаепитие получило широкое распространение не только в столице, но и в крупных провинциальных городах.

Госпожа Найси, будучи фрейлиной матери-императрицы, часто принимала участие в чайных церемониях и потому решила наилучшим образом использовать приобретенный дворцовый опыт, организовав в имении Тамэтоки подобную церемонию, приуроченную к празднику совершеннолетия Мурасаки и Нобунори. Следуя этикету, церемония по образцу дворцовой могла проводиться лишь по особым случаям, а совершеннолетие как раз относилось к таковым.

Госпожа Найси, посовещавшись со всезнающей Фуджико, решила устроить все в чайном садике, в восточной части имения Тамэтоки. Этот сад, обустроенный еще при жизни Саюри, любимой жены Тамэтоки, был невелик. Он создавался лишь для того, чтобы медитировать, в погожие ночи любоваться луной, а утром, если не спится, – восходом солнца.

Чайный сад, как и положено, располагался на горном склоне, поросшем лесом, причем в таком месте, чтобы в жаркую погоду укрывать посетителей от палящего солнца. Вот почему в чайном павильоне даже в самые солнечные дни царил полумрак. В саду под соснами и кипарисами приютились различные вечнозеленые кустарники, бамбук, а также в красивом беспорядке лежали камни, поросшие мхом. Вдоль дорожки к чайному павильону возвышались каменные постаменты с масляными фонарями. Если церемония проводилась в темное время суток, фонари зажигались, чтобы указать гостям путь, но свет всегда делался приглушенный, дабы не нарушать духовного равновесия гостей и не отвлекать их от размышлений.

По правилам чайной церемонии, дорожка к павильону очень напоминала тропинку в горах, но госпожа Найси, помня придворные уроки, приказала выстлать весь путь белой бумагой, чтобы гости, ступая по ней, не испачкали одежду в пыли, поэтому сходство с тропинкой пропало.

Каменный колодец в конце дорожки, откуда всем следовало брать воду для омовения перед церемонией, также преобразился. Камни колодца начистили до блеска. Ведро заменили на другое – в два раза меньше размером, чтобы те гости, которым придет в голову поухаживать за дамами и самолично зачерпнуть воду из колодца, не надорвались.

Традиционно Чайный павильон отличался предельной простотой и состоял всего из одной комнаты, похожей на жилище бедняков. Стены из серой глины, узкий и низкий вход, маленькие окна под потолком. Единственное украшение – ниша в стене, расположенная напротив входа. В эту нишу ставили курильницу с благовониями, клали цветы, а также свиток с подходящими по случаю изречениями мудрецов и буддийских монахов.

Конечно, принцип простоты следовало соблюдать, но госпожа Найси, наученная жизнью при дворе, и тут выкрутилась, распорядившись, чтобы внутреннее пространство Чайного павильона украсили икебаной. Для этой цели она пригласила представителей известной школы Икэнобо из храма Роккаку-до, которую особенно почитала.

Храм Роккаку-до был основан принцем Сётоку, ему принадлежала известная в Хэйане фраза: Самое ценное – атмосфера нежности, самое важное – не противоречить другим. Это были первые слова так называемой «Конституции семнадцати пунктов», составленной Сётоку почти триста лет тому назад. Именно тяга к нежному и прекрасному заставила принца оставить мирскую жизнь, затворившись в храме Роккаку-до. Там он посвятил себя написанию трактатов об искусстве. Позже в храме Роккаку-до возникла идея составлять композиции из цветов и зародилась школа икебаны[22]. Ее название происходит от пруда икэ, в котором принц Сётоку некогда совершал омовение.

С тех пор минуло немало лет. В Хэйане все большее распространение получало учение Будды. Аристократия охотно принимала новомодную религию, однако не забывала о своих исконных корнях и о традиционном учении синто. Поэтому, в конце концов, в школе Икэнобо древние обычаи слились с новыми, и композиция из цветов приобрела буддийскую интерпретацию. Помимо этого, сочетание цветов и веток порой представлялось как сочетание Инь и Ян, где ветви выступают символом Инь, а цветы – символом Ян. Инь и Ян олицетворяли мужское и женское начало, а ведь предстоящее празднование посвящалось Нобунори и Мурасаки, будущим мужчине и женщине. Икебана в этом случае несла особый смысл, и таким образом получилось достойное украшение праздника, не противоречащее духу чайной церемонии.

Чтобы добавить ей лоска, госпожа Найси пригласила модного столичного поэта, который за небольшую дополнительную плату начертал несколько свитков со стихами, которыми также украсили внутреннее пространство чайного павильона.

Единственное, чего госпожа Найси не могла изменить или заменить, это простого бронзового очага в центре комнаты, простого чайного столика, а также скромных принадлежностей для приготовления напитка. Правила предписывали использовать обычный деревянный ящичек с чаем, простой чайник из красной глины, простые керамические чаши для питья, примитивную ложку для насыпания чая и мешалку. В отношении этих предметов традиция соблюдалась строго: вещи не должны были содержать даже намека на роскошь и нести на себе следы времени, так что даже покупка новой посуды для предстоящей церемонии исключалась.

Наконец приготовления к празднику были завершены. В имении Фудзивара Тамэтоки с нетерпением ожидали гостей…

Мурасаки и Аяко проснулись чуть свет, едва наступил час Зайца. Аяко, разбуженная лучом солнца, сладко потянулась и позвала:

– Мурасаки…

Та сквозь дрему услышала голос сестры и слегка шевельнулась, но не ответила.

– Мурасаки! – более громко и настойчиво произнесла Аяко. – Мурасаки!

– Что?

– Вставай! Сегодня тяжелый и очень важный день, а ты вместо того чтобы вставать, прячешься под одеялом. Не стоит проявлять малодушие с первыми лучами солнца.

– Я не малодушничаю, – сонно отозвалась Мурасаки, открывая глаза. – Просто вставать не хочу…

– И взрослеть тоже не хочешь, – подковырнула ее Аяко.

– Нет, не хочу, – призналась Мурасаки. – Зачем? У женщин столько забот! Лучше навсегда оставаться в мире детства.

– Хм… Но это же нарушает порядок жизни! Навеки оставаться в детстве можно только одним путем: если ты покинешь наш бренный мир и попадешь в Чистую землю Будды.

– Предпочту прекрасные сады Аматэрасу, – спокойно возразила Мурасаки.

Аяко не на шутку обеспокоилась и приподнялась со своего ложа.

– Ты что задумала? А ну признавайся! – спросила она, выбравшись из-под одеяла и наклонившись над лежащей сестрой.

– Да ничего. Не беспокойся. Я сделаю все, что от меня требуется, и не подведу ни отца, ни твою матушку. Обещаю.

– Вот и хорошо, – искренне обрадовалась Аяко. – К тому же ты сегодня увидишь своего жениха.

– Кейко… – вяло откликнулась Мурасаки, невольно вспомнив дневник госпожи Сэй Сёнагон, о котором так и не обмолвилась сестре. – Говорят, он красив…

– Очень красив! – подтвердила Аяко.

Мурасаки тяжело вздохнула, подумав: «Лучше бы он был умен, чем красив».

…Комнатные перегородки почти бесшумно раздвинулись, и в спальню вошла Фуджико.

– А! Вы уже проснулись. Тем лучше… Быстро умывайтесь. Надо привести вас в надлежащий вид, – тоном, не терпящим возражений, произнесла она.

Девушки переглянулись. Аяко предвкушала, что встретится с Татибана Митисадой. К тому же ее томило доселе неизвестное ощущение. Началось это с того самого момента, когда госпожа Хитороми преподала девушкам «урок» в дальнем павильоне. Аяко снились странные сны: будто она бросается в объятия молодого мужчины и испытывает плотское наслаждение, но мужчина этот отнюдь не Татибана Митисада. Утром Аяко просыпалась взволнованной, а внизу живота странно пульсировало…

Мурасаки же боялась предстоящего празднества. Она боялась гостей, особенно Кейко. После прочтения дневника фрейлины она решила: судьба женщины – вечное ожидание и терпение. Это мужчина волен жить как хочет, заниматься чем хочет. А поведение женщины ограничено жесткими правилами, она не вправе выказывать свои сокровенные чувства; должна улыбаться, даже когда ей плохо…

Фуджико опытным глазом заметила, что Мурасаки пребывает в смятении, и поспешила ободрить подопечную.

– Не волнуйся так, дорогая. Все будет хорошо. Сегодня ты – принцесса. И непременно встретишь своего принца…

При слове «принц» Фуджико глупо захихикала, но затем снова приняла степенный вид и громогласно отдала приказ появившимся в спальне прислужницам:

– Скатайте и уберите матрасы!

Девушки быстро принялись за дело…

К полудню в имение Тамэтоки стали прибывать гости в повозках и паланкинах. Пожаловал и сам господин Масамунэ, отец Аяко и муж госпожи Найси. Встреча супругов прошла сдержанно, ведь губернатор уже подсчитал расходы, потраченные на празднество родственников жены, однако, несмотря на это, держался весьма любезно.

Мурасаки с нетерпением ожидала не столько прибытия своего жениха Фудзивара Кейко, сколько госпожи Нагико Киёхара, более известной при императорском дворе как Сэй Сёнагон. По прочтении избранных глав из повести «Вслед за кистью» девушка стала поклонницей таланта этой писательницы.

Госпожа Сэй Сёнагон, изысканно одетая согласно дворцовой моде, появилась в сопровождении мужа, Татибаны Норимицу, облаченного не хуже, однако с первого же взгляда на эту внешне благополучную пару Мурасаки поняла: фрейлина и ее супруг давно охладели друг к другу и поддерживают лишь видимость семейных отношений, дабы не порождать излишних сплетен. Правда, супругам удавалось это с трудом.

Лицо госпожи Сэй Сёнагон, когда она вошла в парадный зал, выражало полнейшую отрешенность. Гостья оживилась лишь тогда, когда ее представили Мурасаки, а затем Нобунори.

Сэй Сёнагон поклонилась Мурасаки и спросила:

– Надеюсь, мой скромный труд доставил вам хоть какое-то удовольствие?

Девушка вспыхнула до корней волос, но это вряд ли было заметно окружающим, потому что ее лицо покрывал густой слой белил, чтобы она казалась взрослее.

Мурасаки также поклонилась и произнесла:

– Ваше произведение великолепно, госпожа Сэй Сёнагон… Оно заставляет о многом задуматься…

Фрейлина понимающе улыбнулась, а затем преподнесла Мурасаки небольшую шкатулку с прелестной заколкой для волос. Девушка не удержалась и издала возглас восхищения, когда открыла крышку и увидела украшение, а в это время госпожа Сэй Сёнагон уже одаривала Нобунори, также найдя для него несколько теплых слов.

Вскоре появились гости из рода Фудзивара. В том числе Кейко. Однако первое свидание с женихом ничуть не привело Мурасаки в трепет. Она увидела перед собой красивого, но напыщенного и избалованного юношу.

Кейко же, окинув придирчивым взором свою невесту, о которой был уже порядком наслышан, в итоге остался очень доволен. По мнению жениха, она выглядела безупречно, а значит, их будущему браку непременно позавидовали бы в столице.

Кейко улыбнулся и произнес:

– Счастлив видеть вас, дорогая Мурасаки.

Девушка сдержанно поклонилась в ответ, не проронив ни слова, а госпожа Найси и ее сподручная Фуджико неотрывно наблюдали за молодой парой, пытаясь угадать, все ли у тех сладится.

– Я столь наслышан о вашей красоте! Теперь же я вижу, что все слова – пустое! Ваша красота выше всяческих похвал и слов поэта. Увы, я никудышный стихотворец, но все же рискнул воспеть в строках нашу предстоящую встречу…

Жених протянул Мурасаки свиток, а девушка, хоть и ожидая найти там дурной слог, все-таки улыбнулась. Она не могла выказать непочтительность своему будущему мужу, даже если он пишет плохие стихи.

Мурасаки сняла шелковую ленточку со свитка, развернула его и… То, что пришлось там прочесть, показалось жалким подражанием новомодному стихотворному течению. Тем не менее Мурасаки собралась с силами и произнесла:

– Вы слишком строги к себе, господин Кейко. Мне кажется, ваш стиль безупречен. Благодарю вас…

Кейко, на самом деле мнивший себя одаренным поэтом и потому уверенный, что высокая похвала невесты искренна, расплылся в довольной улыбке.

…Сердце Аяко учащенно забилось, когда она увидела своего нареченного Татибану Митисаду. Он прибыл в имение отдельно от брата, Татибаны Норимицу, и свояченицы, Сэй Сёнагон.

Как и подобает гостю, он поздравил Мурасаки и Нобунори, преподнес им подарки, но затем поспешно приблизился к Аяко и, поклонившись, произнес:

– Я написал для вас стихи… – Он протянул надушенный свиток, перевязанный шелковой розовой лентой.

Аяко с трепетом в душе приняла его, но сейчас ей почему-то хотелось не читать стихи, а броситься на шею Митисаде и утонуть в его объятиях. Она едва сдержала свой порыв.

Сгорая от страсти, Аяко развернула свиток. В какой-то момент девушке показалось, что стихи заимствованы у одного из известных столичных поэтов… но это было неважно.

И вот, наконец, все формальности поздравлений и представления гостей завершились. Церемония совершеннолетия была назначена в час Собаки. День подходил к концу. Перед церемонией гости снова собрались в парадном зале, и прислужницы подали им воду для омовения рук, чтобы приглашенные мысленно настроились на участие в чайной церемонии, которая должна была вот-вот начаться. Фудзивара Тамэтоки и госпожа Найси возлагали на нее большие надежды, ведь они знали: если все пройдет безупречно, Тамэтоки прослывет не только успешным человеком, которого назначили в богатую провинцию, но и утонченным ценителем прекрасного, к чему в столице аристократы относились с нескрываемым почтением. Разумеется, о деятельном участии госпожи Найси в подготовке праздника все тоже прекрасно знали, поэтому и она получила бы заслуженную славу.

Наконец гости отправились через сад к Чайному павильону, шурша полами праздничных кимоно по бумаге, устилавшей дорожку, однако, в нарушение всяческих традиций, кое-кто из молодежи вместо того чтобы спокойно любоваться растениями и камнями сада, обменивался многозначительными и страстными взглядами. Взор Митисады красноречиво говорил: «Аяко, я желаю тебя!» Та же взором отвечала: «Я тоже желаю тебя больше всего на свете…»

В конце дорожки, перед Чайным павильоном, приглашенных встретил хозяин, господин Фудзивара Тамэтоки. После сдержанного взаимного приветствия гости поочередно подходили к каменному колодцу и совершали обряд омовения, символизирующий телесную и духовную чистоту. Они зачерпывали воду из ведра маленьким деревянным ковшиком на длинной ручке, после чего каждой персоне следовало омыть руки, лицо, прополоскать рот и поставить ковшик на край колодца, предварительно сполоснув после себя ручку.

Затем гости сняли обувь при входе в павильон и босиком проследовали внутрь.

В очаге уже пылал огонь, а вода в котле, заранее набранная из горного ручья и предназначенная для приготовления чая, закипала. При входе в павильон каждый кланялся в сторону ниши, где покоился свиток с изречениями мудрецов, благоухал цветочный букет и курительница источала ароматы, после чего рассаживались на татами за столиками.

Заняв места, любезно подсказанные слугами, все любовались икебанами, поставленными в каждом углу помещения, по обеим сторонам от ниши и у входа. Икебаны и вправду получились очень красивыми, поэтому Фудзивара Тамэтоки, который, будучи хозяином дома, вошел в павильон после гостей, не без удовольствия отметил, что всем очень нравится обстановка.

Фуджико и прислужницы подали собравшимся легкую закуску, состоящую из простых традиционных блюд, дабы никто не ощущал голода. После закуски вся толпа на некоторое время вышла на воздух, чтобы размять ноги и подготовиться к основной части церемонии – совместному питью крепкого зеленого чая.

В разгар прогулки Митисада и Кейко не теряли времени даром. Митисада схватил Аяко за руку и увел за заросли бамбука, где, предварительно убедившись, что никто не видит, в порыве чувств обнял невесту. Та ничуть не смутилась, хотя следовало бы, ведь подобное поведение во время чайной церемонии осуждалось, однако молодость и взаимная склонность победили: юноша и девушка сомкнули объятия, а затем слились в поцелуе…

Кейко тоже поначалу попытался последовать примеру Митисады, отвел Мурасаки в укромное место, за угол павильона, и дерзнул поцеловать, но девушка отвернулась, с силой уперлась руками в грудь жениху и отстранилась.

– Во время чайной церемонии мы не должны этого делать, – строго заметила Мурасаки.

– Вы слишком сдержанны, – упрекал свою невесту Кейко, совсем не ожидавший такого отпора. – Неужели я некрасив и вы ко мне совершенно равнодушны?

Мурасаки смутилась и, наконец, произнесла:

– Вы очень привлекательны, господин Кейко. Однако… Вы же понимаете, я не могу вести себя порывисто. Это не подобает девушке моего положения, – пробормотала она.

– Разумеется, вы правы! – поспешно согласился Кейко, который благодаря своей привлекательной наружности был избалован женским вниманием и потому даже мысли не допускал, что не понравился собственной невесте. – И все же вы могли бы хоть намекнуть, что я вам небезразличен!

Мурасаки прямо посмотрела на жениха. Ей хотелось признаться: «Свадьба ни к чему! Я не стремлюсь выходить замуж и покидать имение отца». Но такое откровение было недопустимо.

– Я буду вам послушной женой… – сказала Мурасаки, постаравшись вложить в эти слова хоть немного тепла, а затем отвернулась настолько поспешно, насколько позволяло ее многослойное одеяние. Девушка опасалась, что ободренный Кейко снова попытается ее поцеловать, но тот не стал.

Мурасаки медленно «поплыла» к остальным гостям, а жених тяжело вздохнул и в сердцах произнес:

– Холодна, как лягушка! И с этой особой я буду должен делить ложе?!

Звук собственного голоса заставил юношу прийти в себя и испуганно оглядеться: не услышал ли кто случайно этих слов, которые могли бы стать отличной пищей для сплетен? Кажется, вокруг никого не было, поэтому Кейко, уверовав в свою удачу, отправился к остальным.

Однако слова юноши все-таки достигли чужих ушей: неподалеку в кустах стояла вездесущая Фуджико. Она прекрасно слышала не только досадливую речь Кейко, но также всю беседу, и, по правде говоря, не одобрила поведение Мурасаки. С точки зрения правил, девушка поступила верно, но Фуджико, умудренная годами, прекрасно понимала, что эта юная особа разрушает свой брак еще до того, как состоялась свадебная церемония. Впрочем, поведение Аяко тоже заставляло госпожу Фуджико укоризненно покачать головой. Аяко, в отличие от Мурасаки, перегнула палку в другую сторону и вела себя с женихом просто бесстыдно.

Аяко утопала в объятиях Митисады. Тот же, осыпая шею невесты поцелуями, уже начал раздвигать края кимоно на ее груди. Последнее и заставило девушку вспомнить о приличиях. Аяко, опасаясь, что не сможет придать своему одеянию прежний вид, отстранилась и начала озабоченно поддергивать книзу вздыбившиеся края верхнего нарядного кимоно.

– Для меня пытка сжимать вас в объятиях и не сметь овладеть вами полностью… – признался Митисада.

– Я тоже хочу принадлежать вам… – тотчас заверила Аяко. – Однако еще не время для любовных утех.

Митисада не выдержал и снова привлек к себе невесту.

– Вы испортите мне грим… – с улыбкой заметила Аяко. – И всем на чайной церемонии будет ясно, чем мы занимались.

– Мы уже официально обручены! Что может препятствовать нашему браку? – вопрошал нетерпеливый жених.

– Сейчас мы должны соблюдать нормы приличия, – отвечала девушка, прекрасно понимая, что сама не склонна следовать своим же увещеваниям. Наконец, справившись с чувствами, она добавила уже вполне твердо: – Идемте в павильон…

Фуджико решила, что обязательно обо всем сообщит госпоже Найси. А та уж сама пусть думает: делать ли обеим невестам внушение или нет.

Меж тем гости снова начали собираться в павильоне, чтобы наблюдать, а затем участвовать в самой ответственной части церемонии – приготовлении и питии чая.

Приготовлением занимался хозяин, Фудзивара Тамэтоки, который, как и подобает в подобных случаях, сперва произвел символическое очищение всей используемой утвари. Тамэтоки придерживался строжайшего регламента, так что не делал ни одного лишнего движения, все его действия выглядели выверенными и отточенными, как маневры воина во время боя.

Сперва следовало наполнить крепко заваренным напитком общую чашу, которую хозяин с поклоном передал самому почетному гостю, а это был губернатор Масамунэ. Губернатор, также соблюдая традиции, положил на левую ладонь шелковый платок, принял чашу правой рукой, а затем, кивнув следующему по старшинству гостю, отцу Кейко, отпил из чаши. После этого господин Масамунэ положил платок на циновку, обтер край чаши бумажной салфеткой и передал угощение тому, кому только что кивнул.

Каждый участник повторял процедуру, после чего чаша возвратилась к хозяину, а тот снова передал ее гостям, уже пустую, чтобы те подержали ее в руках и насладились простотой формы и отделки.

Далее церемония напоминала обычное чаепитие, потому что господин Тамэтоки приготовил легкий чай для каждого из гостей в отдельной чашке и предложил всем угощаться сладостями. Теперь уже не требовалось сосредоточенно молчать, и началась светская беседа, ну а после чаепития всех ожидало занятное представление.

Для этого из столицы пригласили почтенного Отомо Куронуси, модного поэта, которому особо благоволила мать-императрица. Он служил в Ведомстве светлого и темного начал, поэтому занимался астрономией и прорицательством. Было принято считать, что все его предсказания сбываются. К тому же он удачно использовал свой поэтический дар, чтобы переделать древние синтоистские песнопения в соответствии с требованиями времени, а приглашенные сановники из Ведомства, сопровождавшие Отомо, исполняли все это при подходящих случаях, в том числе и на нынешнем празднике.

Слова песнопений заставляли задуматься о том, что счастье человека зависит от судьбы, а поскольку исполнители были молоды и обладали приятными голосами, то песни проникали в самое сердце и настраивали присутствующих на определенный лад. После таких песен каждый из слушателей был рад получить в подарок от Куронуси свиток с личным гороскопом. И Куронуси охотно раздавал эти свитки, чем и снискал себе популярность.

Разумеется, свитки были подарены и Фудзивара Тамэтоки, а также всем его родственникам, собравшимся в поместье в тот день.

Аяко, сгорая от нетерпения, развернула свиток и прочитала:

Твоя красота выше всяческих похвал, но твоя плотская страсть неутолима… Ты будешь любить и будешь любима… Причем двумя мужчинами сразу… Ты не оценишь прелести замужества, твое сердце подобно вольной птице. При виде очередного красивого мужчины оно взмывает в небеса…

Аяко покраснела, благо что белила скрыли это. Она быстро свернула свиток и спрятала его в правом рукаве кимоно, не желая, дабы предсказание стало достоянием гласности.

Тем временем Мурасаки изучала свой свиток. И он возвещал: Красота, благородство, сдержанность – все это присуще тебе, о юная красавица. Мужчины не принесут тебе счастья… Твоими верными спутниками по жизни станут бумага, кисть, чернила и тушечница. Они не предадут, не бросят, не разочаруют… В твоих руках кисть оживит иероглифы, которым суждено прожить множество человеческих жизней. Ты подаришь миру историю любви и неудовлетворенной плотской страсти. Однако сама останешься при этом холодной…

Свернув свиток, Мурасаки бросила беглый взгляд на Кейко, заметив, что жених скомкал свое предсказание и отшвырнул его в сторону. У девушки возникло непреодолимое желание узнать о содержимом смятой бумаги…

Предсказания Куронуси взволновали не только Аяко, Кейко и Мурасаки. Многие обитатели имения не могли уснуть этой ночью. Созерцая ночное небо, они изливали душу рисовой бумаге…

Фудзивара Тамэтоки, любуясь луной, вывел кистью следующее:

Фудзивара Кейко извел несколько свитков китайской бумаги, прежде чем начертал:

Сэй Сёнагон, снова впав с меланхолию и размышляя над бренностью человеческой жизни и непостоянством мужчин, написала:

Ослепленный любовью к Аяко, Митисада размашистыми иероглифами написал:

Мурасаки начертала пятистишие, которое затем из вежливости подарила Кейко:

Госпожа Найси невольно взгрустнула, из-под ее кисти появилось следующее: