Первого дня одиннадцатой луны наследнику трона исполнилось ровно пятьдесят дней. Это очень важное событие праздновалось с большой пышностью, был устроен пир.

Как и положено в таких случаях, молодая госпожа Тюгу вместе с сыном сидела в окружении празднично одетых придворных дам. Перед ней и перед ребенком стояли столики с яствами. Особенно обращал на себя внимание столик принца, где подносик, чашечка, подставка для палочек и остальное убранство выглядели как кукольные игрушки. Правда, их могли видеть только дамы, так как женщины пировали отдельно от мужчин, на своей половине зала, отгороженной шторами.

Во всем празднестве ощущалась особенная радость. Вероятно, она происходила от сознания того, что Благородная супруга скоро вернется в Хэйан, а значит, и весь ее двор.

Один из сановников изрядно выпил и, заметив Мурасаки, сидевшую неподалеку за бамбуковой шторой, уточнил:

– Прошу прощения, здесь ли пребывает малютка Мурасаки?

Фрейлина потупилась и сделала робкую попытку отвязаться от нетрезвого господина.

– Кажется, здесь нет никого, кто походил бы на Гэндзи. Так зачем же малютке Мурасаки приходить сюда? – произнесла женщина.

Она знала, что пьяный мужчина становится тугодумом, и если услышит некую фразу со скрытым смыслом, то может задуматься столь глубоко, что забудет, чего хотел минуту назад. Вот почему Мурасаки будто спрашивала: «Кого вы ищете? Автора или героиню романа? Ведь малютка Мурасаки – это героиня, а я для вас – госпожа Мурасаки, и только так».

К несчастью, нынешний собеседник нисколько не задумался над скрытым смыслом ее слов и не унимался.

– О, я читал ваше произведение! Уж больно много в нем легкомыслия… М-да… И главные герои явно списаны с ныне здравствующих особ!

Мурасаки не знала, что еще сделать, чтобы господин оставил ее в покое. А тем временем некий столичный аристократ, попавший под коварное влияние вина или напитка покрепче, просунул руку под занавес и начал ощупывать рукав близ сидящей дамы. Та встрепенулась и сделала наглецу замечание.

Тем временем мужчины все продолжали пить. Один из сановников поднял чашу и провозгласил здравицу в честь наследника. Придворные тотчас его поддержали.

Мурасаки сквозь занавес прекрасно слышала, как Митинага, также пребывавший навеселе, то и дело приказывал тому или иному придворному:

– Поднять чарку!

Несколько молоденьких фрейлин, опасаясь последствий предстоящей пьяной ночи, решили потихоньку покинуть пир. Мурасаки, как старшая фрейлина, вызвалась помочь им, однако не успели они миновать раздвинутые перегородки, как услышали в коридоре топот и пьяные голоса. Фрейлины решили спрятаться за ближайшую ширму, но не тут-то было…

– А, вот вы где, беглянки! – прогремел голос пьяного Митинаги. – Я нашел вас! Приказываю каждой сложить по стихотворению. Сочините – тогда отпущу…

Мурасаки с явным неодобрением посмотрела на него, раскрасневшегося от вина, но не стала делать замечаний, а спокойно произнесла:

– Как вам угодно, господин Первый министр.

Подумав немного, она сочинила и продекламировала стихотворение:

– Превосходно! – воскликнул Митинага и, немного подумав, сложил ответ:

Мурасаки искренне удивилась, что в подобном состоянии Митинага способен сохранять рассудок и подбирать слова для стихов. Возможно, Первый министр был не так пьян, как казался?

– Мы можем удалиться? – все так же спокойно и вежливо спросила Мурасаки.

– Хм… – только и смог произнести Митинага, пожирая ее взглядом.

Однако старшая фрейлина не стала дожидаться ответа и увлекла за собой подопечных девушек. Они благополучно расположились на ночь вдали от пьяного шума, а Митинага тем временем, подозрительно быстро протрезвев, явился к дочери на ее половину зала и, усевшись рядом, спросил:

– Ты знаешь, что сочинила твоя любимица Мурасаки?

– И что же?

Отец тут же продекламировал свежее пятистишие, которое Акико благосклонно выслушала и произнесла:

– Моя фрейлина, безусловно, наделена многими талантами.

Мысленно Митинага соглашался с дочерью и все сильнее ощущал потребность насладиться еще одним из талантов Мурасаки – талантом любить…

Акико меж тем заметила с легкой усталостью в голосе:

– Опять ты спаиваешь гостей.

– Да, чтобы они болтали лишнее… А я их слушаю, – тихо произнес отец, уже совсем не выглядевший пьяным.

– Что говорят про меня и про императора?

– Ничего такого, чего бы я сам не знал, однако…

– Что?

– С твоим возвращением ко двору нельзя медлить, – произнес Первый министр и задумчиво добавил: – Как жаль! Жаль, что не получится отпраздновать Новый год здесь! Будь моя воля, я задержал бы тебя в этом дворце еще на некоторое время.

– Из-за Мурасаки?

Митинага выразительно промолчал, лишь вздохнул, а затем легко поднялся на ноги – что опять же свидетельствовало о том, что он не пьян – и вышел вон из зала.

Первый министр направился по коридорам к тем покоям, где Мурасаки расположилась в окружении младших фрейлин, однако, достигнув заветных дверей, он призадумался и вдруг, опять сделавшись «пьяным», резким движением отодвинул одну из перегородок, закрывавших вход, а затем почти упал внутрь помещения.

Молоденькие фрейлины уже готовились ко сну и были полуодеты. Увидев Первого министра, они взвизгнули и ринулись за ближайшую ширму, однако места для всех не хватило.

Митинагу позабавила эта сцена. Он, якобы с трудом поднявшись и, продолжая дурачиться, произнес:

– Пташки мои! Вспорхнули! Неужели я похож на ястреба?

Мурасаки, как старшая фрейлина, тотчас устремилась к незваному гостю.

– Господин Митинага! – возмутилась она. – Девушки уже собирались спать. Простите, но сегодня мы не принимаем гостей.

– Гостей? – переспросил Первый министр. – Я… я здесь не гость. Я нахожусь в своем дворце! Он принадлежит роду Фудзивара!

Вслушиваясь в эту речь, сбивчивую и не очень разборчивую, Мурасаки опять почему-то подумала, что Митинага не пьян, а только притворяется. Но если так, то зачем он это делает?

– Зачем вы пришли, господин Первый министр? Госпожа Акико хочет меня видеть? – спросила фрейлина.

– Да! – Пьяный не ответил бы так быстро. – Да-да! Разумеется! И захватите с собой свитки с похождениями Гэндзи…

Мурасаки окончательно убедилась: пьяное вторжение – это лишь предлог, чтобы выманить ее из комнаты. Оглянувшись на перепуганных девушек, а затем опять повернувшись к гостю, фрейлина произнесла:

– Хорошо… но вам придется немного подождать в коридоре, пока я соберусь.

Через несколько минут она, уже одетая и с рукописью в рукаве, выскользнула в коридор. Оставалось только успокоить младших фрейлин, поэтому Мурасаки сказала им:

– Спите спокойно. Вас никто не потревожит. Я плотно затворю перегородки.

Однако не успела она это произнести, как в коридоре раздались голоса подвыпивших аристократов. Девушки снова готовы были забиться в угол за ширму.

Мурасаки не захотела оставлять их в такую минуту, ведь молоденькие незамужние фрейлины могли пасть жертвой домогательств разгоряченных сановников.

– Простите, господин Первый министр, но, если госпожа Акико желает послушать мое чтение на ночь, вам придется позаботиться о спокойствии остальных фрейлин.

Митинага задумался на мгновение и уже трезвым голосом произнес:

– Тогда мы никуда не пойдем. Я сам вас покараулю. Скажи своим пташкам, чтобы перебирались спать в твою дальнюю комнату, а мы с тобой разместимся в ближней, которая выходит в коридор.

– Но моя комната совсем мала, – попыталась возразить Мурасаки.

– Ничего, им хватит, – усмехнулся Митинага. – Всего на одну ночь. Втиснутся как-нибудь, ведь если женщина не тащит с собой наряды, то ей нужно совсем мало места.

Мурасаки попробовала представить себе предстоящую ночь:

– И какую же выгоду вы собираетесь таким образом получить, господин Первый министр?

– Вспомню молодость, – ответил тот. – Ты ведь знаешь, что я рожден не от первой жены, а от третьей по счету, поэтому лет двадцать назад я жил в тесноте… и в некоторых случаях мне приходилось вести себя очень тихо.

Шла вторая декада одиннадцатой луны. Наследник окреп, его пухленькие щечки, ручки и ножки вызывали у императрицы, Первого министра и всех обитателей Цумикадо восторг. Не только кормилица, но и все фрейлины погрузились в постоянные заботы о маленьком принце. Однако у придворных дам были и другие обязанности, связанные с возвращением императрицы в Хэйан.

До отъезда оставалось меньше семи дней, и следовало хорошо упаковать вещи. Все, что не используется каждый день, требовалось уложить заранее. А что за вещи не используются каждый день? Старые рукописи и свитки, которые до сих пор лежали в сундуках как попало! Наверное, поэтому госпожа Акико, глядя на этот беспорядок, решила заняться переплетением книг, пока еще есть время.

С самым рассветом все фрейлины являлись в ее покои, где подбирали нужную по цвету бумагу и отправляли вместе с самой рукописью и с приложением просьбы переписчику. Дамы с утра и до ночи приводили в порядок уже переплетенные рукописи и за этим делом были застигнуты Митинагой, который как-то раз пришел проведать дочь.

Зная заранее, чем занята Акико, он принес ей в подарок тонкую изумительную бумагу, тушь, кисть и заботливо произнес:

– В твоих покоях прохладно… Прикажу принести еще одну жаровню! Теперь ты мать и потому должна беречь себя.

– Мне не холодно… – вяло ответила Акико. – Я тепло одета.

Митинага прошелся по покоям, оглядел фрейлин, занятых рукописями, и наконец остановился возле Мурасаки.

До отъезда в столицу оставалось меньше семи дней, и Первому министру стало невыразимо грустно, тем более что фрейлина не подняла головы, не посмотрела на гостя, делая вид, что полностью поглощена очередной рукописью Идзуми Сикибу.

Первый министр еще прошелся по покоям и, приблизившись к дочери, увлек ее за расписную ширму:

– Ты вот-вот вернешься во дворец к императору, но я не вижу на твоем лице радости. Тебя тревожит привязанность императора к наложнице?

При упоминании наложницы дочь поежилась:

– Я хочу забыть о ней… Я хочу, чтобы к моему приезду в Хэйан ее уже не было.

– Не следует торопиться, дочь моя, – ответил Митинага. – Сперва ты должна вернуться во дворец, и только после этого мы сможем что-то предпринять.

– Почему?

– Потому что если наложница не сможет делить ложе с императором, то ты должна быть рядом, а иначе он заменит ее не тобой, а кем-то еще. Возможно, даже опять станет наведываться к Садако. Время твоего очищения завершилось, и ты можешь возлечь с императором, полностью завладев его сердцем и помыслами – вот о чем ты должна помнить.

Акико мечтательно улыбнулась.

Митинага удалился в соседнюю комнату под предлогом повидать внука, а госпожа Тюгу взяла в руки рукопись «Похождений Гэндзи», стопку листов на грубой неотбеленной бумаге, и внимательно ее оглядела.

– Вот это нужно отправить переписчику прежде всего, – заметила Благородная супруга. – Ведь здесь появились новые главы.

Мурасаки приблизилась к госпоже и тоже взглянула на рукопись.

– Позвольте мне самой переписать ее, – неожиданно попросила фрейлина, утомленная разбором многочисленных свитков.

– Хорошо, – согласилась Акико. – Ты ведь прекрасно владеешь китайским письмом! – И с этими словами подарила фрейлине все только что принесенное отцом: тонкую отбеленную бумагу, кисть и тушь.

Мурасаки с благодарностью приняла это и поспешила уединиться в своих покоях, чтобы посвятить ближайшие дни переписыванию книги о похождениях Гэндзи.

Глядя на подарки Акико, которые, по сути, были подарками от самого Митинаги, она все отчетливее понимала, что, как только она вернется в столицу, дальнейшая связь с ним очень быстро прекратится, потому что возникнет слишком много препятствий. Понимал это и Первый министр.

Чтобы отвлечься от печальных мыслей, Мурасаки полностью погрузилась в переписывание. Лишь вечерами она выходила подышать свежим воздухом: закутавшись в теплое зимнее кимоно, шла по берегу озера, изредка бросая взгляды на павильон Цубоми, где еще недавно пережила восторг любви.

У кромки воды собирались утки, с нетерпением ожидая, когда их покормят. Мурасаки разламывала рисовую лепешку на мелкие кусочки и бросала в воду. Теперь фрейлина делала это на каждой прогулке, потому что знала: очень скоро отъезд, и покормить здешних уток ей уже не доведется. Наверное, поэтому их вид приводил женщину в еще большее уныние.

– Я следил за тобой… – раздался знакомый голос за спиной у Мурасаки.

– Вы решили покормить уток? – с грустью спросила она.

– Нет, я хотел с тобой поговорить … – признался Митинага.

Мурасаки неспешно повернулась к Первому министру и процитировала пятистишие Идзуми Сикибу, своей двоюродной сестры:

Этим вечером в час Собаки Первый министр и фрейлина последний раз предавались любовным безумствам в павильоне Цубоми.

К отъезду госпожи Акико все было готово. Дамы сидели одетые и причесанные в ее покоях, ожидая распоряжения к отъезду. Наконец Митинага отдал долгожданный приказ. Акико села в утепленный паланкин, в котором также расположилась кормилица с наследником на руках. Фрейлины разместились по крытым повозкам. Процессия покинула Цумикадо уже ночью, в час Свиньи, и по расчетам Первого министра должна была достигнуть столицы вечером следующего дня, в час Собаки.

На протяжении всего пути госпожа Тюгу не проронила ни слова. Она думала о том, что сказал ей отец: «Время твоего очищения завершилось, и ты можешь возлечь с императором, полностью завладев его сердцем и помыслами». Это казалось так легко и в то же время так сложно, потому что для завоевания сердца и мыслей венценосного супруга следовало накопить большую духовную силу, но после того, как император уехал из Цумикадо, так и не повидавшись с женой, Акико была совсем не уверена в себе.

…В час Собаки кортеж госпожи Тюгу миновал ворота Кэнрэй и ступил на территорию императорского дворца.

Когда процессия достигла Рейкэидэна, Дворца живописных видов, луна освещала главное здание и прилегающие к нему павильоны так ярко, что тени казались чернеющими провалами в пропасть – шагнуть на них было страшно. Мурасаки не чаяла добраться до своей комнаты, третьей по счету во внутренней галерее.

Вскоре перед ней появилась юная фрейлина по имени Косё, бедняжка не могла отделаться от назойливого молодого сановника. Он шел за ней по пятам, убеждая, что в императорском дворце недавно и заблудился в обилии дворцовых строений.

Косё, увидев Мурасаки, решила найти защиты у своей старшей наперсницы.

Мурасаки, видя такое дело, тотчас поняла: сановник явно рассчитывает на любовные утехи с юной фрейлиной, надеясь, что она не сможет дать ему достойный отпор. Она решительно преградила сластолюбцу дорогу, оттеснив его от фрейлины, и распахнув веер, вытянула руку вперед, создавая таким образом преграду, пусть и ненадежную.

– Что вам угодно, господин? Это дворец Рейкэидэн, резиденция госпожи Тюгу! Я не помню, чтобы видела вас среди служащих дворца!

Сановник смутился. Он явно не ожидал, что между ним и юной фрейлиной появится умудренная опытом придворная дама. Он растерялся…

Сановник поклонился.

– Простите меня, госпожа… Э-э-э…

– Все знают меня под именем Мурасаки Сикибу!

В глазах сановника помутилось: он столкнулся с известной придворной дамой, которой благоволит император, его матушка и большая часть столичных аристократов – и не на шутку испугался.

– Как я уже говорил, я – недавно в императорском дворце. И заблудился…

Сановник поспешил исчезнуть в густых сумерках длинного коридора.

Фрейлины добрались до своей комнаты, с удовольствием сняли с себя задубевшие от мороза одежды и облачились в кимоно, подбитые ватой. Мурасаки подбросила угля в жаровню – живительное тепло наполнило комнату. Посидев так немного и поговорив о пустяках, фрейлины уже было намеревались лечь спать, как вдруг перегородки раздвинулись: перед ними предстал тот самый назойливый сановник. Юная фрейлина мгновенно метнулась за ширму. А Мурасаки решила во что бы то ни стало снова дать отпор наглецу.

– Что вам угодно в столь поздний час в моей комнате, господин? – решительно спросила она непрошеного гостя.

Тот уже был навеселе и не преминул ответить:

– Нынче ночью нам не спится… Поэтому я и мои друзья решили зайти к вам в гости, госпожа Мурасаки Сикибу, раз вы еще не ложились спать. Я обещаю, что мы будем вести себя пристойно…

После этого в комнату буквально ввалились еще двое сановников и начали тотчас наперебой расхваливать литературный талант Мурасаки. Она поняла: это расплата за популярность при дворе. Ведь всякий считает, что знаком с тобой накоротке и может заходить в любое время. Ничего не оставалось, как поддерживать с гостями светский разговор и попросить фрейлину Косё выйти из-за ширмы и присоединиться к беседе. Мурасаки не хотелось поднимать шум и звать дворцовую стражу. Ведь после этого по всему Хэйану поползут сплетни.

Лишь перед рассветом, в час Зайца, мужчины, наконец, откланялись и покинули комнату Мурасаки. Однако тот самый сановник, который был особенно назойлив, пообещал:

– Мы зайдем к вам вечером. А сейчас очень холодно, мы совсем продрогли…

Мурасаки лишь кивнула в ответ – так возмутила ее наглость и невоспитанность этого человека!

Мизутама, наложница императора, мучилась в забытьи. Около ее ложа вот уже несколько дней неусыпно находился придворный лекарь. Император, обеспокоенный здоровьем наложницы, решил навестить ее и потребовать подробный отчет у врача.

– Госпожу Мизутаму мучает боль, остановить которую я не в силах. Госпожа, пока еще была в сознании, беспрерывно жаловалась, что у нее внутри все горит. А еще была кровавая рвота и…

Императора Итидзё мало интересовали эти неприятные подробности:

– А лечение? Оно дает результаты? – спросил государь, с жалостью глядя на наложницу.

Мизутама лежала бледная, черты лица заострились, а под глазами залегли иссиня-черные тени.

– О, мой господин… – едва слышно прошептала Мизутама, очнувшись.

Император присел рядом с ней на краешек ложа и взял за руку:

– Бедняжка. Как же такое могло случиться? – спросил он скорее себя, чем наложницу.

– Мне уже лучше… стараниями лекаря… Я непременно поправлюсь и сыграю вам на кото… – с трудом произнесла та и снова закрыла глаза.

Когда она говорила, было ясно видно, что зубы ее испачканы кровью. Очевидно, один из приступов кровавой рвоты, о которых говорил лекарь, случился совсем недавно.

– Мизутама, Мизутама! – воскликнул император. – Очнись! Лекарь, сделай же что-нибудь!

Тот тяжело вздохнул и произнес:

– Я делаю все, что могу, господин!.. Но сейчас можно уповать лишь на милосердие богов.

– Эта девушка нужна мне!

– Да, мой государь… Однако я не обладаю божественной силой, – печально ответил лекарь.

– Да какой от тебя прок?! Все вы, лекари, одинаковы! Можете вылечить лишь то, что и так само пройдет, а помочь тогда, когда это действительно нужно, вы не в силах! – Разгневанный император покинул павильон наложницы, отправившись во дворец Садако.

Госпожа Садако находилась в окружении фрейлин во дворце Токадэн. Они занимались стихосложением. Разумеется, своим дарованием в очередной раз блеснула Сэй Сёнагон. Однако рифмы давались поэтессе с трудом: фрейлина была в печали из-за здоровья своей племянницы.

Завидев императора, Садако поднялась с подушек и поклонилась.

– Рада видеть вас, мой господин, – произнесла она, как и положено супруге императора. – Отчего я читаю грусть в ваших глазах?

– Я только что из павильона Мизутамы, – признался Итидзё.

Садако понимающе кивнула:

– До меня доходили скверные вести о здоровье вашей наложницы. Вы знаете, какая болезнь мучает ее?

– Лекарь говорит, что ее будто сжигают заживо изнутри…

– Странно… Невиданный недуг… Очень похоже на отравление сильным ядом… Кто же мог ее отравить? – задумчиво произнесла Садако.

Император внимательно посмотрел на нее:

– Что вы хотите сказать, Садако?

– Лишь то, что сказала, мой господин. Я не лекарь и не чиновник из Полицейско-судебного ведомства, поэтому могу лишь предполагать и задаваться вопросами.

Император покинул ее дворец в дурном настроении. Подозрения, которые Садако заронила в его душу, не давали покоя. Но кто мог отравить Мизутаму? Кто мог осмелиться на такое?

Сэй Сёнагон в силу своих придворных обязанностей присуствовала при разговоре супругов. Мысленно она проклинала тот день, когда вместе с племянницей ступила в пределы императорской резиденции.

Через два дня Мизутама скончалась.

Опечаленный император приказал передать тело наложницы ее родителям. Один из придворных поэтов сложил на смерть красавицы стихотворение, которое всем очень понравилось:

Еще до того, как у придворного поэта появился повод слагать свои грустные стихи, Первый министр и его дочь Акико понимали, что произошло, и чувствовали себя неуютно, а чуть позже, когда наложница умерла, они встретились в дворцовом саду Рейкэидэна, на самой середине большого моста над озером, чтобы обсудить свое нынешнее положение. Всех слуг отослали подальше, дабы никто не услышал беседу, а издалека было понятно лишь то, что Первый министр очень взволнован и обеспокоен, а дочь, уже освоившись в роли императрицы, ведет себя более сдержанно и даже пытается успокоить отца.

В других обстоятельствах отец и дочь, вероятнее всего, встретились бы в покоях матери-императрицы Сэнси, но нынешнее дело казалось настолько сложным, что Первый министр решил сначала обсудить это с дочерью, а уж затем, если понадобится, довести суть разговора до своей старшей сестры и тетки Акико.

– Это я виноват, – сокрушался Первый министр. – Мне следовало выбрать для этого поручения кого-то другого, а не мою жену, но я подумал, что в тайну должны быть посвящены лишь члены семьи. Я думал, жена действительно разбирается в снадобьях, а вышло вон что! Как можно было так ошибиться!

– Не кори себя, отец, – произнесла Акико. – Ты ошибся не так уж сильно.

– Я говорю не о себе, – с досадой принялся объяснять Митинага. – Я говорю об этой… глупой женщине, которая именовала себя знахаркой и даже колдуньей. Перепутала! Всего-то! Она сказала, что средство было настолько сильное, что этого порошка требовалось совсем немного: сколько умещается на игольном ушке. Она сказала, что для удобства добавления в пищу этот порошок полагалось смешать с другим, безвредным, чтоб получилось побольше. Она смешала… а затем перепутала склянки. Перепутала! Вот… глупая женщина. Должно быть, боги очень сильно заботятся обо мне, если она в свое время по случайности не отравила и меня!

– Не терзайся, отец, – таким же ровным голосом произнесла Акико. – Ты сам не раз говорил мне, что не следует терзать себе душу из-за того, чего уже не исправить. К тому же все, что ты говоришь, означает, что гибель наложницы не наша вина. Мы хотели всего лишь испортить ей желудок, а если твоя жена что-то перепутала, мы не виноваты.

– Да, не виноваты, – согласился отец. – Только вот что теперь делать? Признаки отравления слишком очевидны! Итидзё не настолько глуп, чтобы ни о чем не догадываться.

Акико задумалась, склонив голову, но вдруг воспрянула, и глаза ее заблестели:

– Так пусть у него возникнут подозрения…

Митинага с удивлением воззрился на дочь.

– Подозрения? Какие?

– Пусть у него возникнут подозрения, что виной смерти наложницы стал яд…

Митинага удивился еще больше.

– Объясни мне: зачем это нужно? Ты поставишь себя под угрозу!

– Нет, если направить подозрения императора по нужному пути. Скажем, покинутая им Садако повинна в смерти наложницы…

Митинага улыбнулся и облегченно вздохнул.

– А ведь верно! Это не мы! Это Садако! Акико, ты становишься настоящей императрицей!

Дочь, казалось, не заметила похвалы и озабоченно спросила:

– Отец, а что ты будешь делать со своей женой? Ведь ты сам сказал, что она по глупости может сделать то, чего сама не желает.

– Что я сделаю, это уж мое дело, – холодно ответил Митинага. – Сначала она изводила меня своей ревностью, и я терпел, но теперь, после этого случая с наложницей императора… Для женщины, которая именует себя знахаркой и даже колдуньей, ошибаться подобным образом непростительно.

После смерти наложницы император был очень печален, затворился в своих покоях на несколько дней, но долее не смог переживать горе в одиночестве и поспешил нанести визит Акико.

Та встретила супруга во всеоружии: в лучшем одеянии, тщательно причесанная и с легким гримом, чтобы подчеркнуть естественную белизну кожи. Едва бросив взгляд на жену, Итидзё тотчас возжелал ее, и Акико раскрыла ему объятия.

Император был преисполнен страсти. Благородная супруга тоже вознамерилась отдать ему все то, чего он не получил в предыдущие месяцы, когда она была беременна и не могла делить с супругом ложе. Конечно, сразу вернуть такой большой долг было невозможно, но Акико очень старалась, а когда страсть поутихла, юная госпожа Тюгу начала искать повод для важной беседы.

Наконец, увидев, что император о чем-то задумался, Благородная супруга участливо спросила:

– Мой господин опечален? Я догадываюсь о причине. Это действительно очень печальное событие. Она умерла в расцвете лет. Я никому бы такого не пожелала, и потому мне тоже грустно!

Император склонился над женой и заглянул ей в глаза. В них светилось искреннее сочувствие и любовь.

– Я был привязан к этой милой девушке. Ее непосредственность, свежесть и юность подкупали меня, – признался Итидзё.

«Она всего-то на три года младше меня!» – возмущенно подумала Акико, а вслух сказала:

– Я непременно распоряжусь, чтобы ее несчастным родителям отправили дары утешения. Недавно я стала матерью и понимаю, как страшно и тяжело потерять свое дитя, в каком бы возрасте оно ни было.

Император расчувствовался и привлек к себе Акико.

– А вы не думали, мой господин, что смерть вашей любимой наложницы – это дело рук завистников? – как бы невзначай спросила она.

– Но зачем им ее убивать? И кто завидует мне настолько сильно? – недоумевал Итидзё.

– К примеру, ваши братья, рожденные от наложниц… Ведь они никогда не унаследуют трона. Теперь у вас есть законный наследник! Они просто хотели досадить вам… А может быть…

Император напрягся.

– Говори! – с нетерпением воскликнул он.

– А может быть, яд предназначался для вас? Ведь вы вкушали пищу вместе с Мизутамой…

Страх закрался в душу императора:

– Я даже подумать об этом не мог… Какое коварство!

Акико, увидев, что ее слова действуют, продолжала:

– Думаю, что здесь видна женская рука… Яд – удел слабой женщины.

– Садако… – прошептал Итидзё.

Акико была готова возопить от радости, но сдержалась: участь Садако предрешена, соперница погибла!

– Госпожа Кого[57] давно сетовала на то, что вы уделяете ей мало внимания. А когда у меня родился принц-наследник, положение ее как матери одних лишь принцесс пошатнулось…

– Ты на редкость проницательна, – заметил император, который доверял словам Акико все больше. – Моя матушка умеет разбираться в людях. Она не ошиблась в тебе.

Акико после кремации наложницы нарочито печалилась и даже отправилась помолиться – в сопровождении Мурасаки – вместе с Сэй Сёнагон в горное святилище за упокоение несчастной души Мизутамы.

Мурасаки, сопровождая госпожу Тюгу, по ее поведению догадывалась, что та что-то скрывает. Мысли об этом обернулись для фрейлины разочарованием и в Благородной супруге, и в придворной жизни в целом. Теперь Мурасаки старалась как можно чаще посещать свой дом и уделять внимание дочери. Однако, несмотря на частые отлучки из дворца Рейкэиден, она сохранила статус любимой фрейлины: Акико сильно привязалась к Мурасаки.

Отношения с мужем у Мурасаки не ладились. Узнав, что та вернулась из дворца Цумикадо, Нобутака навестил ее и дочь, которую официально удочерил. Встреча с супругом прошла сдержанно, потому что оба чувствовали себя неловко. Нобутака терялся в догадках: осталась ли Мурасаки любовницей Первого министра или эта история закончилась?

Мурасаки сразу же почувствовала отчужденность мужа, однако не желала развода и повторения судьбы Аяко, поэтому предприняла попытку к примирению и отправила Нобутаке письмо, которое попирало все нормы придворного приличия, но было очень искренним:

Дорогой муж! Мы долго жили порознь. И виной тому не наше решение, а рождение наследника трона. Увы, в Цумикадо мы виделись лишь урывками. Не скрою, я скучала без вас. Я вновь горю любовным желанием по отношению к вам. Хотя понимаю, что не должна писать первой, а смиренно ждать вашего визита. Увы, я всего лишь вторая жена… Не вынуждайте меня искать утех на стороне, я этого вовсе не желаю. А хочу, чтобы между нами было все как прежде…

Поздним вечером того же дня Нобутака, словно вихрь, влетел в дом Мурасаки. Его встретила прислужница.

– Где моя супруга? – недоумевал аристократ. – Почему не встречает меня?

Девушка потупилась.

– Госпожа ожидает вас в покоях… – смущенно ответила та. – Я провожу вас, господин.

Нобутака, сгорая от негодования, но еще больше от желания, которое так внезапно пробудилось после прочтения письма от Мурасаки, быстро шагал по длинному коридору.

«Что она задумала? – мысленно вопрошал себя он. – Это самая отдаленная часть дома…»

Наконец прислужница раздвинула перегородки перед господином.

– Прошу вас… – пролепетала она.

Нобутака с нетерпением зашел в комнату и огляделся… Его взору предстала необычная картина. Мурасаки сумела надлежащим образом подготовиться к визиту, вспомнив уроки госпожи Хитороми. Она украсила комнату двумя ширмами «сюнга», и эти ширмы тотчас попались на глаза Нобутаке. Он невольно засмотрелся на них.

Мурасаки выдержала паузу и появилась из-за ширм.

– Благодарю вас, что откликнулись на мое приглашение, – проворковала женщина. – Желаете отведать земляничного вина?

Нобутака кивнул. Мурасаки жестом пригласила мужа за маленький столик, накрытый яствами.

Супруги молча выпили вина. Нобутака чуть расслабился и неожиданно для себя заговорил:

– Ваше письмо привело меня сначала в смятение, а затем пробудило во мне угасший любовный трепет…

Мурасаки внимательно и нежно посмотрела на мужа.

– Смятение… Вы сказали – смятение… Отчего же? Признайтесь!

Нобутака понял, что совершил оплошность. Ему не хотелось ворошить прошлое и вспоминать о любовном увлечении жены на стороне.

– Я осведомлен о вашей связи с Первым министром… – выдохнув, признался он.

Мурасаки опустила взор, однако быстро справившись с волнением, сказала:

– Я не стану ничего скрывать от вас. Действительно, я любила Митинагу. Но теперь все в прошлом.

– Я не хотел упоминать о нем… Однако так уж получилось… Я мчался к вам, чтобы забыть все недомолвки! Обнять вас! Снова ощутить вкус ваших губ и аромат кожи!

Мурасаки резко встала и легким движением сбросила с себя кимоно. Одеяние с шелестом упало на татами.

Нобутака замер – перед ним стояла женщина, о которой он сколько раз мечтал во время пребывания в Цумикадо! Но она пренебрегала супружескими обязанностями в угоду Благородной супруге императора и ее отцу, своему любовнику. Как горько было Нобутаке узнать об измене жены, но мужчина не подал вида – вынес это с подобающим аристократу спокойствием и достоинством! Он ничего не сделал… А может быть, напрасно смиренно отдал любимую женщину сопернику?

Казалось, Мурасаки поняла причину замешательства мужа. Безусловно, она действовала решительно, и это буквально обезоружило Нобутаку. Он, будучи уже не в силах совладать с собой, бросился на жену, словно голодный зверь.

…Супруги провели бурную ночь, а утром Мурасаки невольно вспомнила предсказание от Куронуси, полученное много лет назад в день своего совершеннолетия. Оно гласило: Красота, благородство, сдержанность – все это присуще тебе, о юная красавица. Мужчины не принесут тебе счастья… Твоими верными спутниками по жизни станут: бумага, кисть, чернила и тушечница. Они не предадут, не бросят, не разочаруют… В твоих руках кисть оживит иероглифы, которым суждено прожить множество человеческих жизней. Ты подаришь миру историю любви и неудовлетворенной плотской страсти. Однако сама останешься при этом холодной…

Мурасаки подумала: «Может быть, прорицатель Отомо Куронуси ошибался? Ведь я познала любовную страсть с Митинагой. Я была счастлива с ним, хотя понимала, что расставание неизбежно». Любила ли Мурасаки своего второго супруга?.. Пожалуй, но это было давно… Безусловно, она испытала плотское наслаждение в эту ночь, но сердце ее оставалось холодным.

Вот так женщина пришла к противоречивому выводу: прорицатель был прав в том, что касалось ее литературных талантов, но ошибался насчет сердца. Она любила Митинагу, любила страстно и продолжала любить.