Празднества на пятый день после рождения принца начались в час Кабана. Ночь выдалась безоблачной, ярко светила луна. Слуги развели огонь возле озера, у самой кромки воды, а затем принялись расставлять на низких столиках подносы с лепешками из риса и красной фасоли. Болтовня и суета этих слуг придавали празднику оживленности.

Другие же слуги стояли с фонарями, рассредоточившись по всему берегу, где расположились гости. Причем людей с фонарями привлекли так много, поэтому казалось светло как днем. Там и сям, в тени скалы или же под деревом, расселись придворные из свит сановников, источавшие довольство. Приглушенным разговорам мужчин вторило тихое щебетание женщин.

Единственной, кто хранил молчание на этом празднике, была жена Первого министра. Намедни между ней и мужем произошел неприятный разговор. Митинага, не выдержав неподобающего поведения супруги, не преминул высказаться:

– С годами ты стала невыносимой! Твоя служанка преследует меня по пятам! Неужели ты думаешь, что я ее не заметил?!

Супруга лишь пожала плечами.

– Тебя преследует служанка? О чем ты говоришь?

– О том, что ты ведешь себя смешно! Ты приставила ко мне шпионку! И еще я знаю, что ты пыталась изуродовать лицо одной из придворных дам моей дочери! Ты в чем-то подозреваешь эту даму?

Женщина опустила взор, не ожидая от супруга подобной осведомленности.

Митинага же поспешил укрепить позиции.

– Если с ней что-нибудь случится, я официально обвиню тебя сумасшедшей и опозорю на весь Хэйан, – пообещал он.

– Сумасшедшей?! – возмутилась супруга.

– Да! Ты совсем забылась! Ревнуешь меня к каждой женщине, которую видишь поблизости, а сама завела себе молодого секретаря. Так вот, наслаждайся любовью в его объятиях, а мне больше не докучай своей ревностью! Я – мужчина из рода Фудзивара, моя дочь – госпожа Тюгу! И я буду делать то, что сочту нужным. Ты же впредь будь осмотрительнее… К тому же я уверен, что тебя ждут неотложные дела при дворе матери-императрицы. Не так ли? Поэтому я ожидаю, что по окончании празднеств девятого дня[51] ты уедешь и вернешься не раньше, чем к середине следующего месяца, когда должен будет приехать император.

– Ты хочешь, чтобы я как можно реже бывала в Цумикадо?

Митинага лишь кивнул в ответ и удалился.

…Мурасаки, присутствовавшая на ночном торжестве пятого дня, очень сожалела, что юная императрица еще не окрепла после родов и по-прежнему не может принимать участия в общем веселье. Когда фрейлина зашла проведать госпожу, то увидела, что та сегодня выглядит просто чудесно! Недавно перенесенные страдания как будто прибавили Акико красоты. Кожа была бледной и прозрачной, не нуждаясь в белилах, и еще лучше подчеркивала черноту густых волос, пусть и коротко обрезанных, по-монашески. Казалось очень обидным, что эту красоту не смогут сегодня оценить гости праздника. Ее увидят разве что фрейлины, которые принесут в покои императрицы различные лакомства с праздничного стола.

– Этот мир никогда не лицезрел ничего подобного, – тихо произнесла Мурасаки, сдвинув ширму. За ней сидел монах, находившийся на ночном дежурстве в покоях Благородной супруги.

– Да, замечательно, просто замечательно, – откликнулся он, оставив молитвы.

Тем временем Митинага повелел отнести угощения для дочери, а выполнить поручение предстояло восьми юным фрейлинам, одинаково одетым в белое. Их волосы, зачесанные назад, были перехвачены белыми лентами. Каждая из восьми держала в руках белый поднос.

Все гости внимательно следили за этой церемонией, и потому честь отнести лакомства для императрицы выпала самым красивым, а те девушки из свиты Акико, кого не выбрали, чуть не плакали от досады.

Пожалуй, только один человек на празднике остался равнодушным к красоте восьмерых прислужниц Благородной супруги. Это был Первый министр. Он думал о Мурасаки: где же она? А Мурасаки по-прежнему находилась в покоях своей госпожи и вернулась к озеру позже, когда праздничное пиршество было в самом разгаре. Фрейлина тоже искала глазами Митинагу и, наконец, нашла его на мосту через ручей играющим в кости с другими сановниками высокого ранга.

Призом в игре служила внушительная стопка превосходной писчей бумаги, но Первый министр нисколько не стремился заполучить ее. Соблюдая законы гостеприимства, он был бы рад проиграть, но кости ложились так, как ложились. В то же время другие сановники выглядели не слишком достойно, когда вошли в азарт и, казалось, забыли обо всем на свете, стремясь победить.

Затем подошло время и для стихов. Их нужно было возгласить, принимая чарку с саке, которая передавалась от гостя к гостю, поэтому все, в том числе дамы, шевелили губами, думая, как бы выразиться удачнее.

Мурасаки сложила такие стихи:

После того началась раздача подарков. Высшие сановники получили одежды для жен, а также одежду и одеяла из числа подношений новорожденному. Придворным четвертого ранга полагалось по набору одежд на подкладке и широкие брюки «хакама». Придворные пятого ранга получили по набору одежд, шестого – по паре брюк.

Гости, порядком захмелевшие от саке и к тому же увлеченные разглядыванием и обсуждением полученных вещей, не заметили, как Митинага, улучив момент, увлек Мурасаки туда, куда не достигал свет фонарей.

Первый министр страстно поцеловал женщину в губы, не заботясь о сохранности грима на ее лице, ведь даже если бы грим оказался слегка испорчен, никто не придал бы этому значения, потому что праздник подходил к концу.

– Нас могут увидеть… – прошептала фрейлина, подобно министру снедаемая страстью.

– Пусть смотрят, – ответил тот. – Все равно подумают, что им спьяну почудилось.

– А твоя супруга… – робко заметила Мурасаки.

Митинага улыбнулся:

– Можно считать, что ее уже нет. Она уезжает в столицу через четыре дня, а вернется лишь тогда, когда сюда приедет император. У нас с тобой будет почти целый месяц. Эх, как жаль, что я не могу начать отсчитывать это время уже с нынешней ночи! Сегодня мне следует развлекать гостей, пока они окончательно не напьются. Я жду тебя завтра в павильоне Цубоми…

– В час Быка, – с готовностью прошептала Мурасаки.

Благородная супруга императора впервые появилась на людях лишь на седьмой день после рождения принца, когда принимала очередные подарки. На восьмой день все придворные дамы переоделись в кимоно обычных цветов и надеялись, что их жизнь очень скоро войдет в прежнюю колею. Однако на празднике девятого дня юная Благородная супруга снова не присутствовала, да и после этого не покидала своих покоев очень долго. Вслед за праздником седьмого дня ей стало хуже, и теперь Акико боялась торопиться. Она предпочла оставаться в постели подольше, но зато полностью оправиться ко дню свидания с императором, которое предстояло в середине десятого месяца.

Подле ее ложа постоянно находился лекарь, а также кормилица с новорожденным принцем. Митинага навещал дочь всякий раз, как вспоминал о ней, а это могло быть и ночью, и на рассвете. Министра нисколько не смущало, что в это время все спят, и он, войдя в темные покои, начинал шарить возле кормилицы, чтобы взять на руки своего внука. Кормилица всякий раз вздрагивала и просыпалась.

Первый министр не мог налюбоваться на младенца, поднимал его на вытянутых руках, всячески забавлялся с ним и никогда не сердился, что бы ни случилось. Однажды мальчик обмочил своего деда, так что Митинаге пришлось распустить пояс, чтобы высушить одежду над жаровней, но и тогда дед только радовался и говорил, что все идет как должно.

Между тем день приезда государя приближался. Дворец подновляли, приводили в порядок. Отовсюду доставляли необычные хризантемы и сажали в саду. Одни были с лепестками различных оттенков, другие – желтые, в полном цвету, третьи – белые и так далее.

Мурасаки часто любовалась ими, а затем гуляла по берегу озера. Стая уток, поселившаяся в здешних местах, тотчас подплыла к женщине, выпрашивая угощение. Мурасаки иногда кормила их, но чаще просто не обращала внимания на птиц и задумчиво бродила вдоль берега, размышляя о своей судьбе.

Жизнь в Цумикадо оказалась куда более утомительной, чем в столице, потому что Митинага был очень деятельным человеком, а Мурасаки волей-неволей все больше проникалась его заботами и чувствовала себя вертящимся веретеном. Очень много сил отнимали и хлопоты о его дочери Акико, так что фрейлина все никак не могла собраться, чтобы написать письмо мужу и справиться о здоровье своей собственной маленькой дочки, оставшейся в Хэйане. Временами хотелось бросить все и вернуться домой, где можно будет не только увидеть дочь, но и спокойно продолжить написание романа о Гэндзи. В последнее время Мурасаки сочиняла главы впопыхах, ведь госпожа Тюгу постоянно требовала новых, да и, сказать по правде, с каждым днем вела себя все более капризно. Угодить ей становилось все труднее. Мурасаки понимала, что Акико боится встречи с императором, и, как могла, старалась успокоить свою госпожу.

– Я заметно пополнела, – сетовала она, рассматривая свое отражение в серебряном зеркале.

– Вам это очень идет. Теперь вы – матушка наследного принца, – невозмутимо отвечала Мурасаки, а остальные фрейлины не преминули это подтвердить.

– Однако лицо у меня подурнело… – печально произнесла Благородная супруга и тяжело вздохнула. – Что скажет император? Наверняка он станет сравнивать меня с новой наложницей. С этой ненавистной мне Мизутамой!

– Я уверена, что сравнение будет в вашу пользу, – с чувством произнесла фрейлина. – Госпоже Мизутаме нужно много белил, чтобы ее чересчур румяное лицо приобрело подходящий цвет, а ваша нынешняя бледность очень украшает вас. Вы прекрасны и без грима!

Акико с благодарностью взглянула на Мурасаки.

– Ты всегда находишь нужные слова. Недаром пишешь роман… Кстати, я давно не слушала новых отрывков о принце Гэндзи. Я очень волнуюсь, предвкушая встречу с императором, поэтому сегодня вечером желаю отвлечься!

Мурасаки боялась услышать это пожелание, потому что работа над романом у нее почти остановилась, однако фрейлина понимала, что Благородная супруга слышит ее оправдания слишком часто, поэтому не стала повторять их в очередной раз, а лишь опустила голову в поклоне:

– Как прикажете, госпожа.

В этот вечер Благородная супруга насладилась отрывком под названием «Праздник алых листьев». Это была вновь одна из тех глав, которые Мурасаки сочинила еще в Хэйане, но лишь сейчас смогла как следует отшлифовать стиль:

…Под сенью высоких деревьев, убранных багряными листьями, собралось сорок музыкантов. Невыразимо сладостно пели флейты. Им в соснах вторил ветер… Он гулял над землей, словно вихрь, прилетевший с далеких гор. Он срывал и увлекал за собой листву. В ее багряном окружении лик Гэндзи был так прекрасен! Листья почти осыпались с ветки, украшавшей его прическу. Поэтому некий молодой придворный поспешил заменить ее сорванной в дворцовом саду хризантемой…[53]

Следующим утром, очень рано, в час Тигра, Митинага проверял, все ли готово к прибытию императора. Прежде всего министр явился на берег озера, где тщательно осмотрел две новые лодки. На носу одной из них красовался дракон, а на носу другой – цапля, совсем как живые. В каждой из двух лодок по замыслу Митинаги следовало разместить музыкантов, которые в нужный момент выплывут из-за острова и, играя красивые мелодии, начнут постепенно приближаться к тому месту берега, где остановится императорский паланкин.

Строгой проверке также подверглись помост у озера и бамбуковые шторы, отгораживавшие во дворце те места, которые должен был посетить государь, а напоследок Митинага взглянул на кресло для императора.

Прибытие венценосного гостя ожидалось довольно скоро, в середине часа Дракона, однако большинство дам, поднявшись непривычно рано, уже успели одеться, причесаться и накраситься, на что обычно уходило полдня. Лишь Мурасаки и еще одна фрейлина были не вполне готовы. Предполагая, что правитель наверняка опоздает, они спокойно причесывались, как вдруг послышался стук барабанов, известивших о приближении императорской процессии, и обеим женщинам пришлось сильно поторопиться.

Между тем императорский паланкин остановился у помоста, а затем носильщики, с трудом взойдя по ступеням вместе со своей тяжелой ношей, опустили паланкин на помост. Теперь император Итидзё мог выйти и стоять на помосте, возвышаясь над всеми, как и положено его особе.

Две молодые фрейлины, одетые так изысканно, что напоминали небесных дев из стародавней истории, принесли меч императора и большую печать в ларце. Эти предметы были переданы начальнику Личной императорской охраны, прибывшему вместе с венценосным гостем и стоявшему здесь же во главе отряда телохранителей, выглядевших очень внушительно.

После всех традиционных церемоний господин Митинага, как гостеприимный хозяин, поспешил навстречу императору. Господин Итидзё, опережая витиеватое приветствие Первого министра, а также нарушая установленный этикет, спросил:

– Как здоровье моего сына?

Митинага поклонился.

– Хвала богам, все благополучно, мой государь. И ваша супруга, госпожа Тюгу, тоже здорова.

Император рассмеялся.

– Я так доволен! Сегодня я увижу своего наследника… и жену. Жаль, правда, что еще не прошло положенного срока очищения, и я не смогу обнять ее, как следует.

– Зато, мой государь, вы сможете увидеть ее и поговорить с ней, а это тоже немало.

– Разумеется! Но это ближе к вечеру!

Митинага еще раз поклонился и проводил Итидзё в парадный зал, где уже все было приготовлено для праздничной трапезы. Про себя же Первый министр подумал: «Похоже, я недооценил эту глупышку Мизутаму. Нужно избавиться от нее…»

Император разместился в парадном зале среди сановников. Все вкушали пищу, запивая ее сливовым вином. Дамы, нарядно одетые, наблюдали за трапезой, сидя вне зала, за бамбуковой занавесью, но позаботились о том, чтобы края нарядов будто бы случайно высунулись из-под низа этой преграды и позволили мужчинам судить об обладательницах одеяний.

Появился Митинага с принцем на руках и передал его императору, принявшему сына с величайшим волнением и радостью. Когда Итидзё поднял младенца, ребенок захныкал, но эти звуки доставили венценосному отцу еще больше удовольствия:

– Это мой первый законный наследник, которого мне довелось взять на руки! Ни для кого не секрет, что госпожа Садако смогла произвести на свет только двух дочерей! А этот малыш бесценен!

Митинага расплылся в улыбке, подумав: «Скоро моя дочь вернется в столицу, и все устроится наилучшим образом. Мой внук унаследует трон».

В час Обезьяны возле озера началось представление. Музыканты, все так же плавая на лодках, играли виртуозно. На берегу перед помостом, на котором сидел император с сановниками, исполнялись танцы: «Десять тысяч лет», «Великого мира» и «Дворца поздравлений». В самом конце последовал танец «Великая радость». Когда лодки с музыкантами скрылись за островом, то звуки флейты и барабана, все больше удаляясь, смешались с шумом ветра в ветвях сосен, и получилась музыка удивительной красоты. Ручей, в котором расчистили русло, приятно журчал, сбегая в озеро, по которому осенний ветер с шумом гнал волны.

Представление еще было в самом разгаре, когда младенец разразился громким плачем. Первый министр тут же воскликнул:

– Послушайте! Он кричит в тон музыке «Десять тысяч лет»!

Начальник Левой стражи и еще несколько человек стали читать «Десять тысяч лет, тысяча осеней». Императору понравилась шутка, и он от души рассмеялся, а по окончании представления скрылся в одном из покоев дворца за бамбуковой шторой и, усевшись в приготовленное кресло, призвал Первого министра, чтобы составить указ о пожаловании рангов.

Повышение было даровано всем, кто служил при юной госпоже Тюгу или же состоял в родстве с Митинагой, то есть принадлежал к северной ветви рода Фудзивара. Узнав о своем повышении, сановники исполнили благодарственный танец.

Лишь после этого император собрался отправиться в покои своей супруги, но с улицы раздались крики начальника охраны:

– Темнеет! Паланкин готов! – и государь, так и не навестив жену, которую не видел почти три месяца, покинул дворец.

Акико, весь день ждавшая своего мужа, в досаде расплакалась, как только узнала, что он уехал. Мурасаки пришлось в который раз за последние дни взять на себя роль утешительницы.

– Я не нужна ему… Не нужна… – стенала Акико. – Он забыл меня… Охладел…

– Все изменится, как только вы вернетесь в столицу, – повторяла Мурасаки.

– Ах, если бы это было так! – всхлипывала Акико.

– Вы – мать наследника трона и не должны выказывать свою слабость, – поучала фрейлина, но видя, что эти слова не находят никакого отклика, добавила: – Порой мужчины бывают очень жестоки, но ведут себя так совсем не намеренно. Вспомните о том, что вы не раз встречали в романе о принце Гэндзи, ведь этот роман вам так нравится. Принц покидает своих возлюбленных, но неизменно возвращается к ним, если те по-прежнему верят в его любовь.

Акико перестала плакать и приосанилась:

– Да, Мурасаки, ты права, как всегда… Я верю, что император любит меня.