К часу Лошади зимнее небо прояснилось, выглянуло солнце, заливая лучами дворец. Хвала богам, роды закончились благополучно. Всеобщей радости не было предела, ведь каждый, кто мог следить за состоянием Акико хотя бы издали, наверняка пережил тяжелые мгновения, уже мысленно прощаясь с Благородной супругой императора. Но более всех радовался Митинага: Акико родила прекрасного мальчика – наследника трона. Это означало, что власть Первого министра, несомненно, укрепилась.

Дамы, вволю наплакавшись намедни, разошлись, наконец, по своим покоям, решив отдохнуть. Подле госпожи Тюгу осталась Мурасаки и дамы постарше.

Митинага в сопровождении супруги щедро одарил настоятелей храмов, монахов, прорицателей. Лекаря же, пусть и не успевшего помочь госпоже Тюгу, но проявившего решительность, которой так не хватает некоторым придворным, тоже не забыли:

– Ты чего-нибудь желаешь?

Лекарь растерялся, боясь попросить за свою неоказанную услугу слишком много. К тому же он и так был человеком не бедным, поскольку лечил большинство сановников из императорского окружения. О его успехах свидетельствовал и добротный дом на Третьей линии – чего еще желать простому смертному?

Лекарь замялся, не зная, что попросить, но наконец отважился произнести:

– У меня все есть, мой господин, и потому если я когда-нибудь осмелюсь беспокоить вас, то только из-за моего сына и моей дочери, чтобы устроить их будущее, однако сейчас мои дети еще малы.

Митинага от души рассмеялся.

– Выходит, ты иносказательно желаешь мне долгих лет на моем посту, чтобы, когда придет время, я по-прежнему был в силе и смог поучаствовать в судьбе твоих детей? Так и будет, лекарь! Так и будет!

А тем временем во дворце уже начинались приготовления к Обряду первого купания, который должен был состояться вечером. Дамы пробудились, позабыв все волнения прошедшей ночи, и теперь думали лишь о том, как будут выглядеть на предстоящей церемонии. Они доставали наряды из плетеных сундуков, красились, выбирали себе веера. К великому сожалению женщин, в цветах одежд соблюдались запреты. Многие должны были продолжать носить белое, и лишь в узоре пояса допускалась вольность.

Благородная супруга императора милостиво позволила Мурасаки удалиться, чтобы любимая фрейлина могла тоже подготовиться к празднику и выглядеть не хуже других женщин. Выходя из покоев Акико, фрейлина заметила Митинагу, который разговаривал с двумя управляющими. Кажется, разговор касался того самого ручья, возле которого Мурасаки встретила своего возлюбленного в первое утро, когда приехала во дворец. В ручье опять скопились опавшие листья, и их следовало убрать, ведь возле ручья, в том месте, где он впадал в озеро, наметили проведение одной из церемоний, посвященных рождению наследника. На ней должен был присутствовать сам император, поэтому надлежало уделить внимание каждой мелочи.

Мурасаки застыла в нерешительности, она должна была пройти мимо Митинаги, но при одном лишь взгляде на Первого министра у женщины закружилась голова от нахлынувших чувств.

Собравшись с силами, фрейлина все-таки приблизилась и вежливо поклонилась. Митинага и управляющие также ее поприветствовали. Увы, Первый министр ни словом, ни взглядом не дал понять своей возлюбленной, что скучает по ней. Мурасаки ощутила досаду, но все же одарила мужчин очаровательной улыбкой и проследовала далее по коридору до своей комнаты.

Раздвинув перегородки, Мурасаки осознала, что совсем лишилась сил, и почти упала внутрь помещения. Немного придя в себя, она заметила на столике пухлый сверток – подарки, присланные в честь рождения ребенка, из-под которого виднелся уголок письма.

Фрейлина тотчас извлекла письмо, развернула и прочла:

Мурасаки узнала руку Митинаги…

Обряд купания состоялся в час Петуха. Сумерки опустились на дворец, поэтому в парадном зале, где собрались многочисленные приглашенные на церемонию, уже горели светильники.

Наконец слуги юной императрицы, облаченные в белые накидки поверх коротких зеленых одежд, внесли горячую воду. Тазы и подставки для тазов также были покрыты белым.

Кипяток разбавили холодной водой, разлили воду в шестнадцать кувшинов, а остаток выплеснули в корыто.

Вскоре в зал вошел Митинага, держа на руках принца, своего внука. Впереди него шествовали две дамы. Первая несла меч, присланный из дворца императора и олицетворяющий императорскую власть. За ней следовала другая дама, неся голову тигра.

Одеяние этой второй дамы было таким чудесным, что Мурасаки, присутствовавшая на церемонии среди прочих гостей, невольно залюбовалась. Короткую накидку украшал узор из сосновых шишек, а на белом шлейфе бледно-голубыми нитками был вышит берег моря. Пояс из тонкой ткани пестрел узором из китайских трав. Впрочем, шлейф первой дамы, несшей меч, тоже заслуживал внимания, потому что на ткани виднелись осенние травы, бабочки и птицы, очень красиво вышитые блестящей серебряной нитью.

Сыновья Митинаги и еще один чиновник разбрасывали рис, причем так усердно, что настоятель храма Дзёдодзи, возглашавший оберегающие молитвы, был вынужден прикрыть веером голову и глаза от зерен.

Возле балюстрады стоял сановник, выразительно читавший подходящее по случаю место из китайских «Исторических записок». За сановником в два ряда стояли двадцать лучников, каждый из которых дергал тетиву своего лука, чтобы этим звоном отогнать злых духов уже наверняка.

Сама церемония прошла как обычно бывает: ребенка положили в корыто и аккуратно полили из кувшинов. Митинага не отрывал взгляда от внука, как будто не доверял служанкам, проводившим купание, но в какой-то момент все же поднял глаза на гостей и тогда встретился взглядом с Мурасаки. Чувства Первого министра она поняла без слов, но остальные присутствующие, должно быть, подумали, что Митинага просто взволнован церемонией.

Наконец обряд первого купания закончился: кормилица насухо обтерла ребенка белой тканью и одела, чтобы отнести в покои госпожи Тюгу – она уже готова была принимать поздравления, хотя пока не вставала со своего ложа.

Мурасаки, которой следовало наблюдать за порядком в покоях Благородной супруги, поймала себя на мысли, что черные волосы придворных дам, по-прежнему обязанных носить белые одежды, выглядят очень красиво: отчетливое сочетание черного с белым напоминало превосходный рисунок тушью.

В эти дни лишь немногим дамам позволялось носить яркие цвета, поэтому большинство одеяний имели отделку из серебряной нити, которая лучше всего подходит для украшения неброских нарядов. Веера были украшены серебряными накладками. Мурасаки, глядя на все это, на минуту подумала, что ей видится глубокий снег в горах, освещаемый ярким лунным светом. Слепило глаза, как если бы на стенах покоев висело множество зеркал.

На третий день после рождения принца, как и положено, устроили пир в честь новорожденного. Акико не участвовала и в этом празднестве, но оно было посвящено и ей, потому что многие из приглашенных приносили с собой подарки, предназначенные для юной императрицы.

По залу сновали слуги, предлагая яства все прибывающим и прибывающим гостям. Гости же поочередно входили в зал и отдавали свои дары, предназначенные либо для императрицы, либо для новорожденного, особым служителям, а затем занимали надлежащее место за праздничными столами.

Согласно обычаю, все подношения для ребенка следовало либо заворачивать в белую ткань, либо класть в ларец с белой внутренней обивкой, сверху также покрытый отрезом белой ткани. Глядя на все это, Мурасаки невольно удивилась, что белый белому рознь и что белые свертки заметно отличались один от другого, отражая вкусы дарителей, как и покрывала на ларцах. Она и ее супруг Нобутака также принесли свои гостинцы, а затем разместились за пиршественным столом.

Яства выглядели замечательно, но Мурасаки совсем не хотела есть. Сославшись на срочное дело, она покинула своего супруга, обещая вскоре вернуться, и вышла в коридор. По правде говоря, никакого срочного дела у нее не было, и она просто хотела провести в тиши и уединении хотя бы четверть стража[50].

Вдруг к Мурасаки подошел некий слуга, один из тех, что разносили угощение, и передал письмо. Оказалось, Митинага не выдержал разлуки и приглашал на свидание, которое должно состояться все в том же павильоне Цубоми через три дня, в час Быка. Первый министр сообщал, что очень хотел бы увидеться раньше, но не может сделать этого ни сегодня, ни завтра, потому что должен самолично устраивать ночные празднования на пятый день после рождения принца. Эти хлопоты отнимали все время, однако устроение дальнейших празднеств лежало на плечах других сановников, поэтому Митинага после пятого дня мог вполне располагать собой.

Мурасаки, в очередной раз отбросив страх и стыд и совершенно забыв, что ее муж находится здесь же, рядом, решила во что бы то ни стало отправиться в павильон и упасть в объятия любимого мужчины, однако о предстоящем свидании узнала супруга Митинаги, поскольку привезла с собой из столицы верную служанку, обладавшую редкостным искусством незаметно подслушивать и подглядывать.

Служанка в течение всех празднеств как тень следовала за Митинагой, не оставляя незамеченным ни один его шаг и докладывая обо всем своей госпоже. Таким образом, ревнивой супруге стало известно и о недавнем ночном свидании в павильоне Цубоми, и о новом уединении. Правда, проведать о времени и месте новой встречи служанка пока не смогла. Она лишь выследила посыльного, передавшего письмо от Митинаги, в коридоре возле зала, где проходил пир, но не сомневалась, что в послании к Мурасаки содержалось вполне определенное приглашение.

Супруга Митинаги негодовала. Она ненавидела Мурасаки за ум, красоту и популярность при дворе, но больше не собиралась использовать опасные снадобья, а избрала другой путь.

Нобутака находился в своем шатре, размышляя о том, что пора возвращаться в столицу, ведь было прекрасно известно, что празднества по случаю рождения принца будут продолжаться еще два месяца и закончатся Церемонией первого вкушения рыбы. В Хэйане Нобутаку ждали жены, и к тому же от придворных обязанностей его никто не освобождал.

Вдруг полог, закрывавший вход, заколыхался, отодвигаемый некоей женской рукой, а затем в шатер вошла жена Первого министра. Нобутака немало удивился, однако тотчас постарался придать своему лицу непроницаемое выражение и почтительно поклонился.

– Приветствую, госпожа. Что привело вас в мой скромный шатер?

Дама улыбнулась:

– Разумеется, неотложное дело, господин Нобутака. Не буду ходить вокруг да около – скажу прямо. Нас с вами обманывают!

Нобутака невольно округлил глаза.

– И кто же, позвольте спросить?

– Меня обманывает муж, а вас – жена. У них скоро свидание. Вероятнее всего, в павильоне Цубоми, потому что они уже встречались там несколько дней назад.

Нобутака смутился: вот так узнать об измене жены от постороннего человека… Супруг, право, не ожидал…

– Что скажете? Неужели вам все равно? Ведь задета ваша честь! – пыталась распалить Нобутаку непрошеная гостья.

Нобутака же, напротив, старался успокоить ее, потому что совсем не хотел вмешиваться в дела женщин, а жена Первого министра явно стремилась сделать из него своего союзника.

– Разумеется, мне не все равно, госпожа, – произнес он. – Мне весьма неприятно это слышать. Я по-прежнему люблю свою жену, несмотря на то что уделяю внимание и другим женщинам. Однако моя жена вполне может… – Нобутака не договорил, потому что дама перебила его:

– Нет, она не может! Женщинам такого не позволено. И вы зря упрекаете себя. Измена жены или наложницы – это не против правил. Мужчинам позволено любить на стороне, но лишь мужчинам! – сказала она.

– Так что?! Ваш муж разве не мужчина?! – возразил Нобутака.

Жена Первого министра смутилась, понимая свою опрометчивость, а Нобутака продолжал:

– Многие сановники оказываются покорены красотой и образованностью придворных дам, а дамы не имеют права обижать сановников холодностью, особенно высокопоставленных. Это всем известно. Не стоит возмущаться, если ваш муж оказывает моей жене скромные знаки внимания или позволил себе побеседовать с ней в отдаленном павильоне, где свидетелями беседы были лишь слуги.

– Не притворяйтесь глупцом! Вы не хуже меня понимаете, что делалось в павильоне! – вконец распалилась дама.

Кровь прилила к лицу Нобутаки, однако он сдержался.

– Это все домыслы и досужие сплетни. Их распускают завистники вашего супруга или завистники моей жены, ведь она столь возвысилась…

– …что совсем забылась! – закончила фразу жена Первого министра, пытаясь, наконец, вывести из терпения Нобутаку и его руками расправиться с соперницей. – Неужели вы ничего не предпримете?

Теперь Нобутака ясно видел, на что его пытаются уговорить, и твердо решил не поддаваться. Вмешайся он в любовную связь супруги и министра – потерял бы все, в том числе Мурасаки. «В конце концов, – мысленно рассудил Нобутака, – пусть Мурасаки развеется. В последнее время она все грустит…»

– Завтра я собираюсь вернуться в столицу, – произнес он, явственно давая понять ревнивице, что вмешиваться в ситуацию не намерен. – Меня ждут визитные жены, дом и дела. И, наконец, я соскучился по детям…

Жена Первого министра до крови прикусила нижнюю губу, но вынуждена была уйти ни с чем.