В конце восьмой луны во дворец стали стекаться высшие придворные чины и столичные аристократы, чье присутствие при предстоящих родах считалось необходимым или возможным, а также люди низкого ранга: поэты, художники, прорицатели, которых никто не звал.

Вокруг дворца Цумикадо появились шатры из плотной китайской шерсти. Внутри каждого из них стояли, щедро распространяя тепло, по две-три жаровни. Там гости проводили дни, а ночами располагались на мосту или же на веранде в восточном крыле, музицируя до рассвета. Молодые придворные, не слишком искусные в игре на кото и флейте, соревновались в умении возглашать сутры или же распевали песенки, чуть ранее сочиненные присутствующими здесь столичными поэтами.

Многие фрейлины, покинувшие службу у матери-императрицы ради того, чтобы жить в родных стенах в кругу семьи, также прибыли во дворец, но, уже успев привыкнуть к домашнему покою и уюту, они с трудом переносили пребывание в одном из павильонов и даже жалели, что приехали, потому как совершенно терялись в царившей вокруг суете.

В эти дни Митинага и Мурасаки встречались только на людях, уединиться было просто негде. К тому же среди приглашенных гостей числился Фудзивара Нобутака, муж фрейлины, и вторая жена Первого министра.

Мурасаки вяло поприветствовала своего супруга. Тот не обиделся, решив, что жена слишком устала, прислуживая Благородной супруге. Сановник даже испытывал гордость за нее: не каждой фрейлине довелось так возвыситься. «Она красива, умна, образованна, – думал муж, глядя на жену, – да к тому же пишет отменную прозу и стихи, благодаря чему занимает почетное место при дворе. Что еще мне нужно? Наверное, следовало приехать навестить жену раньше, а я все тянул и тянул».

Тем временем Мурасаки пригласила придворных дам в покои Акико, где юная Благородная супруга собственноручно одарила каждую гостью флакончиком благовоний.

К вечеру любимая фрейлина госпожи Тюгу так устала, что вовсе не хотела проводить ночь в объятиях своего супруга, но тот разбил шатер подле дворца и с нетерпением ожидал встречи. Жене ничего не оставалось делать, кроме как отправиться на свидание…

Нобутака был нежен и предупредителен. В какой-то момент Мурасаки показалось, что муж знает о ее связи с Фудзивара Митинагой. И она подумала: «Ну и пусть. Ведь жизнь так коротка. Мой муж познал многих женщин, а я – всего лишь трех мужчин».

Нобутака, развязав тонкий пояс, поддерживающий кимоно супруги, хоть и был объят нетерпением и страстью, но все же нашел время и продекламировал специально сочиненные для такого случая стихи:

Через некоторое время, утром девятого дня девятого месяца, супруга Митинаги, дабы выказать свое почтение отправила Мурасаки шелковую ткань, благоухающую ароматом хризантем. Подарок принесла компаньонка, которая смиренно поклонилась фрейлине, протянула ткань и произнесла:

– Моя госпожа прислала вам это, дабы отпугнуть старость.

Мурасаки прекрасно знала, о каком обычае идет речь: если обтереть лицо тканью, пропитавшейся росою с хризантем в девятый день девятого месяца, то это сохранит молодость. Однако фрейлина заподозрила жену Первого министра отнюдь не в лучших побуждениях, неспешно приблизилась к компаньонке и придирчивым взором окинула свернутый вчетверо кусок шелка. Девушка держала его как-то странно, положив поверх рукавов кимоно, словно опасаясь соприкоснуться с ним обнаженной кожей.

Подозрения Мурасаки только подтвердились. «Боюсь, – подумала она, – если я оботру этим шелком лицо, то стану такой страшной, что отпугну не только старость, но и всех придворных, собравшихся во дворце». Однако женщина не потеряла самообладания и с ходу сочинила стихи:

Посланница смутилась, потупившись. Мурасаки явно дала ей понять: подарок отвергнут.

В тот же вечер Мурасаки прислуживала Благородной супруге в одном из дворцовых залов.

Несколько юных фрейлин, утомленных свиданиями с поэтами, художниками и молодыми аристократами, уединились за бамбуковой шторой, где сидели так тихо, что их было совсем не слышно, и выдавали свое присутствие лишь подолами многоцветных нарядов, видневшихся из-под шторы.

Меж тем госпожа Тюгу, Мурасаки и еще несколько старших фрейлин обсуждали красоту сада: особенно хороши всем казались ярко-красные листья дикого винограда…

Вдруг госпожа Акико изъявила желание засушить несколько листьев на память, положив в книгу и придавив чем-нибудь тяжелым, как обычно делают. Мурасаки тут же вызвалась сорвать их, благо для этого требовалось всего лишь выйти во внешнюю галерею, по столбам и перилам которой вился обсуждавшийся виноград.

Оказавшись в галерее и с наслаждением вдохнув свежий холодный воздух, фрейлина неожиданно услышала шелест шелковых одежд, заставивший ее обернуться – перед ней стоял Митинага.

Не тратя время на приветствия, он взволнованно произнес:

– Прошу тебя, не принимай подарков от моей жены.

Мурасаки тронула его за руку, успокаивая.

– Отчего же? Неужели они представляют опасность?

– Увы, моя супруга не в меру ревнива. И это почти после пяти лет совместной жизни. К тому же ее мать была ведьмой и знала секреты приготовления различных снадобий. Иногда мне кажется, что жена в свое время одурманила мой разум… А теперь она может употребить знания, чтобы попробовать избавиться от тебя.

Пусть история с шелковой тканью, «помогающей отпугнуть старость», случилась еще утром, но Мурасаки осознала всю опасность своего положения лишь сейчас.

– Я получила от нее подарок сегодня утром, но не приняла его, – призналась Мурасаки. – Думаю, твоя жена хотела изуродовать мне лицо. А что будет дальше? Она попытается меня отравить?

– Я поручу своему человеку приглядывать за ней и при малейшей возможности отправлю жену обратно в столицу, – пообещал Митинага, – но ты все равно будь осторожна, молю тебя. Обещай мне.

Мурасаки улыбнулась и коротко ответила:

– Обещаю.

– И приходи сегодня ночью в дальний павильон Цубоми. Я буду ждать.

У Мурасаки все затрепетало внутри. Она вмиг забыла обо всех страхах и тревогах:

– Приду.

Выполнить данное обещание ей было отнюдь не просто, ведь супруг по-прежнему пребывал близ дворца в качестве гостя. Тогда Мурасаки решила отправить мужу извинительную записку: мол, Благородная супруга Тюгу, которой предстоит родить уже совсем скоро, требует неусыпного присутствия у своего ложа. Разумеется, желание второй жены императора – закон, а в ее нынешнем положении – закон вдвойне.

Нобутаке ничего не оставалось делать, кроме как повздыхать о жене и уснуть, предаваясь воспоминаниям о ней.

Что касается Мурасаки, то она, погасив свет в покоях госпожи Тюгу, которая отнюдь не требовала неусыпного присутствия возле себя, перешла в свою комнату, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к предстоящему свиданию с Митинагой. В который раз, размышляя о своих взаимоотношениях с любовником, фрейлина пришла к выводу: печать любви ее на сердце, несомненно, глубока.

Мурасаки облачилась в теплое кимоно желтого цвета, расшитое золотой нитью, и, незаметно покинув дворец, засеменила по извилистой садовой дорожке к заветному павильону Цубоми.

Еще издали был заметен свет фонаря, пробивавшийся сквозь перегородки, обклеенные бумагой. Несомненно, Митинага, сгорая от страсти, уже ждал внутри павильона.

Фрейлина глубоко вздохнула, чтобы хоть как-то охладить свой пыл, но это не помогло, и она устремилась ко входу.

Митинага действительно ждал, затаившись, поэтому услышал ее шаги. Не успела Мурасаки подняться на галерею, опоясывавшую павильон, как одна из перегородок, закрывавших вход, отодвинулась. Появился Митинага и увлек женщину вглубь помещения, мимоходом заметив, что от нее веет морозной свежестью, перемежающейся с тончайшим ароматом духов.

– Не будем терять времени на стихи, – тут же произнес любовник, раздвигая края кимоно Мурасаки, чтобы покрыть ее грудь страстными поцелуями. – Насладимся каждым мгновением. Кто знает, что будет дальше.

Между тем приближался одиннадцатый день девятой луны, когда Акико, как и предсказывал Куронуси, должна была родить императору сына. Покои Благородной супруги преобразились к предстоящим событиям. Соорудили специальный помост из матрацев и подушек, закрытый белыми полупрозрачными занавесками.

Везде царила суета: Митинага громко отдавал распоряжения фрейлинам, своим сыновьям, а также второй жене, которая проявляла особенное рвение. Мурасаки мило улыбалась жене Первого министра, однако пыталась не вступать с ней в разговор. Фрейлину до сих пор не покидало чувство, что соперница так и не оставила своих коварных планов. Мурасаки последнее время старалась даже пищу принимать вместе с другими фрейлинами, то есть брать лакомства с общего подноса, потому что опасалась быть отравленной.

Между тем Акико еще за день до предполагаемых родов взошла на помост, облаченная в просторные белые одежды, ведь белый цвет, как известно, отгонял злых духов. По этой же причине все дамы из ее свиты также облачились в белое, а чтобы еще лучше защитить юную госпожу Тюгу и ее будущего ребенка, многочисленные монахи из окрестных храмов, приглашенные Митинагой, читали надлежащие молитвы. Гости, собравшиеся тут же, в покоях, ожидали появления младенца на свет.

Благородная супруга нервничала, выказывая тревогу по поводу того, что ребенок мучит ее и не желает покидать чрева. Весь день она не находила себе места: то вставала, то снова ложилась на многочисленные подушки. Громко читались бесконечные сутры, а также заклинания, потому что Митинага вдобавок к монахам призвал во дворец всех заклинателей, каких только можно было сыскать. Однако и этого ему показалось мало, поэтому он отправил щедрые пожертвования во все известные буддийские храмы, чтобы и там возносились молитвы о здоровье его дочери и ее удачном разрешении от бремени.

Шло время. Благородная супруга уже ощущала сильные схватки. Мурасаки, хоть и обмахивалась веером, все же не выдержала ужасной духоты покоев, поэтому ненадолго покинула дворец и вышла в сад, где прошлась вдоль ручья, поднялась на мостик.

– Госпожа Тюгу желает видеть вас, – неожиданно послышалось за спиной. Мурасаки оглянулась – перед ней стояла прислужница лет десяти, совсем еще дитя.

Любимая фрейлина Благородной супруги глубоко вздохнула и поспешила обратно в душные покои роженицы. Войдя в них, Мурасаки подумала, что гостей стало еще больше. В помещении царила невообразимая теснота.

Вечером следующего дня Благородная супруга императора в полном изнеможении изволила переместиться во внутреннюю галерею, где воздух был гораздо свежее. В галерее наскоро соорудили ложе, отгородив его со всех сторон ширмами.

Митинага, волновавшийся за жизнь и здоровье дочери, как никто другой во дворце, старался держаться спокойно, однако лоб Первого министра то и дело покрывался крупными каплям пота, которые Митинага промокал рукавом кимоно. Затем отец госпожи Тюгу стал возносить молитвы вместе с верховными священнослужителями, и его голос вдруг зазвучал так мощно, что все уверовали: роды закончатся благополучно.

Однако в галерее из-за скопления людей тоже становилось душно, поэтому Митинага распорядился, чтобы подле Акико остались лишь те, кто был действительно необходим, избранные люди из свиты: в основном дамы, выполнявшие полезные обязанности и хоть что-то понимавшие в родах. Избранный круг людей, в том числе Мурасаки, сидел подле ложа роженицы, а на их головы то и дело сыпался белый рис, бросаемый кем-то, находящимся по ту сторону ширм, ведь рис из-за своего цвета тоже должен был отпугнуть злых духов и помочь юной госпоже Тюгу поскорее разрешиться от бремени.

Мурасаки, помня, как протекали ее собственные роды, беспокоилась. Схватки явно затянулись, Акико очень устала. Она постоянно задавалась вопросом: а если ребенок лежит неправильно? Что же будет? Лекарь рассечет промежность роженицы ножом?..

Благородная супруга, некогда утонченная красавица, выглядела ужасно. Она смотрела вокруг себя бессмысленным взором, находясь почти что между жизнью и смертью.

Наконец придворный лекарь не выдержал и увлек Митинагу в сторону.

– Если вы будете медлить и рассчитывать только на помощь богов – ваша дочь умрет! – высказался он.

– Что ты предлагаешь? – спросил Митинага.

– Есть лишь один способ помочь младенцу появиться на свет и спасти жизнь вашей дочери: рассечь ее промежность ножом!

Первый министр стоял, понурив голову. Он прекрасно понимал, что со смертью дочери очень быстро лишится власти и влияния при императорском дворе. И тогда выход лишь один: добровольно удалиться в провинцию. Не для этого он плел интриги против Садако! Акико и будущий ребенок были залогом его могущества!

– Господин Первый министр, решайтесь! – торопил лекарь.

– Это опасно, будет много крови… – попытался возразить Митинага, перед которым стоял нелегкий выбор.

– А если госпожа Тюгу умрет, так и не разродившись? Как вы будете оправдываться в столице?

Последний довод оказался самым веским.

– Хорошо, делай свое дело, лекарь… Однако…

На всякий случай Митинага приказал подготовить дочь к путешествию в Чистую землю Будды, а заодно и в сады Аматэрасу. Благородная супруга императора приняла посвящение в монахини, ей остригли волосы. Затем Митинага предоставил лекарю полную свободу действий… но этого так и не потребовалось. Акико разродилась сама – как и предсказывал Куронуси – крепким здоровым мальчиком.

Едва раздался плач новорожденного, все присутствующие очень обрадовались, пали ниц и вознесли благодарственную молитву, хотя злые духи еще продолжали некоторое время мучить юную роженицу, пока не отошел послед.

В крайнем волнении от пережитого гости смешались в большую толпу, перестав соблюдать различия по рангам. Одна из фрейлин оказалась буквально лицом к лицу с Главным левым писарем. Тот крайне смутился, но затем вышел из неловкого положения: заключил даму в объятия и поцеловал в щеку, сказав:

– Поздравляю! У нас новый наследник!

Дама смущенно ответила ему улыбкой. После этого случая фрейлину и сановника постоянно видели вместе. Их первоначальное взаимное недоумение стало предметом всеобщих шуток, однако фрейлина и сановник не обижались.