Робин сидела в Саду мира Королевского госпиталя, глядя на письмо. Знакомый почерк бабушки складывался в суровые, печальные строки. Так вот что за авария, о которой бабушка Джинни старалась умолчать. Теперь Робин понимала почему.
Все было совершенно ясно. Бабушка Джинни пережила многое. Она не оправилась от потери брата, а равнодушие американских военных к смелым женщинам, боровшимся за право служить, было возмутительным. Но даже с учетом этого вывести из строя военный самолет, пытаясь исполнять на нем трюки, было безрассудно до безумия.
– Ты думаешь, бабушка Джинни была немного… того? – тихо спросила Робин.
Эшли, тоже смотревшая на письмо, подняла глаза.
– Не думаю, что все так просто. Она не была сумасшедшей. Просто злилась, была обижена и жутко импульсивна. – Эшли топнула ногой по колесу кресла. – Никого не напоминает?
Робин сжала ее руку.
– Да. Похоже, это у нас в крови. Просто за последние годы у тебя было больше поводов для злости, чем у меня.
Эшли вздохнула.
– Но я сама виновата. По крайней мере, моей вины не меньше, чем у бабушки Джинни в ее аварии.
– Как так?
Эшли хрипло рассмеялась.
– Я врезалась в стоящую машину, сестренка. Стоящую. На месте.
– Я знаю, что такое «стоящая», Эшли, спасибо, – отозвалась Робин. – Но погода тогда была паршивая.
– Верно. Может, вообще стоило дома остаться. Но из нас пятерых только я разбилась. Только я. Запорола подъем на холм: не рассчитала темп, выдохлась, и один парень обогнал меня на вершине. Это взбесило меня до чертиков. Я только об этом и думала. Туман снаружи был ничто по сравнению с туманом в моей голове.
Она сбросила сандалию и окунула палец в фонтан. Погруженная в мысли, Эшли молчала, а Робин сидела рядом, не мешая.
– Все, что бабушка Джинни написала в письме, так сильно отзывается во мне, – наконец сказала Эшли. – Эта идея о чувствах как о пропеллере внутри… да, я на сто процентов понимаю, о чем она. И не только из-за аварии, хотя бог знает, как часто этот пропеллер крутился во мне после аварии. Я никогда не умела контролировать свои чувства – только выплескивала их на всех подряд. Я любила велоспорт, Робин. Любила, потому что была в нем хороша, потому что хотела сделать что-то важное, но еще и потому, что он отвлекал меня от себя самой. А последние годы без него… пришлось взглянуть на себя. И, знаешь, это тяжело. Очень тяжело.
– Эшли…
– Только не начинай, – перебила она. – Я бо́льшую часть времени только головную боль людям приношу. После аварии, которая перевернула жизнь, человек должен переосмыслить приоритеты, правда? Должен начать ценить семью, друзей, помогать другим в беде. Так делают хорошие люди. А я… зациклилась на себе.
Робин покачала головой:
– Не понимаю, почему те, кому и так тяжело, должны быть добрее и щедрее других.
– Я тоже не понимаю, но такова жизнь, – вздохнула Эшли. – В больнице я встретила потрясающих людей. – Она оглядела сад и указала на табличку. – Вот пример. «Сад создан благодаря щедрости Мази Томас, болевшей лейкемией. Покойся с миром, Мази». Вот как надо. Мази тратила последние годы, собирая деньги на этот сад, чтобы другие могли вырваться из стерильных палат. Разве не чудесно?
Робин наклонилась к табличке и прочла даты: 01.07.2005–08.01.2017.
– Ей было всего двенадцать, когда она умерла.
– Вот именно! – кивнула Эшли. – Двенадцать лет, а она сделала в два раза больше, чем я, двадцатишестилетняя лосиха.
– Нет! – резко возразила Робин, повернувшись к сестре. – Не говори так, Эшли. Никто не сделал для меня больше, чем ты.
– Правда?
– Конечно, дурочка стоеросовая! У нас с тобой, кроме друг друга, никогда никого не было. Когда мама с папой спасали мир, мы были вместе. Когда бабушка Джинни уходила в гости, мы были вместе. Ссорились, смеялись, проходили все квесты, что подкидывала жизнь. Никто тебя не заменит. И знаешь, Эшли, не надо превращаться в сестру милосердия – это было бы странно. Конечно, мы должны поддерживать благотворительность, но есть и другие способы. Сделай карьеру, заработай деньги, отдай им свою поддержку, свое имя.
– У меня нет имени, Робин, – тихо сказала Эшли. – Я потеряла шанс его обрести, когда в порыве ярости врезалась в ту машину.
– Но теперь ты можешь это сделать по-другому. Я видела тебя на тренировке. Ты, конечно, поступила глупо, но в тебе есть искра. Я видела это в глазах Дилана – он был в восторге. Он правда считает, что ты особенная.
– Ты так думаешь? – Эшли вдруг застенчиво улыбнулась.
– Конечно. Почему, по-твоему, он так старается достать тебе гоночное кресло?
– Ну…
– И дает дополнительные тренировки.
– Робин…
– И записал тебя на завтрашние соревнования, хотя регистрация закрыта больше недели назад!
– Правда?
– Да! Обычно исключений не делают, значит, им очень любопытно, на что ты способна. В Америке сильная паралимпийская команда, Эшли. Может, ты в нее попадешь?
– В американскую? – Они переглянулись. – Что ты имеешь в виду?
Робин покраснела.
– Не знаю, пока не уверена. Но ты тут здорово себя показала. И зачем возвращаться в Англию? Мама с папой строят мосты в Китае, и ты не можешь сидеть одна в бабушкином доме, работая в лаборатории на задворках.
– В той лаборатории делают важное дело, – возразила Эшли.
– Не сомневаюсь, но ты всего лишь техник, – сказала Робин. – Ты достойна большего. Может, вернуться в университет, получить диплом, пройти обучение…
– Здесь? Жить с тобой?
– Ну не совсем так, – пробормотала Робин, но тут же спохватилась. – То есть не в моей крохотной квартире, там точно места не хватит. Но если продать дом бабушки Джинни…
– Хватит! – рассмеялась Эшли. – Все нормально. Я тоже не хочу жить с тобой – мы бы с ума посходили. Но поблизости… Может, это было бы неплохо.
Робин обняла сестру.
– Смотри-ка, мы почти подружились. Не этого ли хотела бабушка Джинни, затеяв этот безумный квест?
– Скорее всего, – кивнула Эшли. – Вчера ночью я вспоминала наше детство. После каждой ссоры бабушка устраивала квесты. Это был ее способ заставить нас снова работать в команде. Психология для чайников, да?
– Но ведь срабатывало, правда? – улыбнулась Робин. – И, похоже, работает снова.
Она оглядела маленький сад, созданный, чтобы облегчить страдания стольких людей, и почувствовала, как сердце защемила тоска.
– Прости, что уехала, Эшли.
– Ну просила же…
– Знаю, но, может, ты несла чушь, и не стоило тебя слушать.
– Нет, стоило, – возразила Эшли. – Даже такая эгоистка, как я, не хотела подрезать тебе крылья. И себе тоже. Я хотела, чтобы ты уехала, воспользовалась стипендией.
– А я бросила программу после первого года.
Эшли посмотрела на струю фонтана, словно обращаясь к ней.
– Как же я тогда злилась, – тихо сказала она. – Ты не представляешь. Я не могла поверить, что у тебя был такой шанс – шанс, которого хотела я, – и ты его профукала.
– Знаю. Прости. Ты была права, Эшли. Это была трусость с моей стороны…
– Боже, хватит себя винить! – перебила Эшли. – Я была не права. Я понятия не имела, что творится в твоей жизни, потому что, знаешь, ты, может, и избегала меня, но я-то точно тебя избегала. Я ни разу не спросила тебя, правда?
– Ну… нет.
– И, может, как бабушка написала в письме, настоящий мужественный выбор – это отказаться. Осознать свои пределы и понять, когда ты к ним подошла.
– Ты же сама в это не веришь, Эшли.
Эшли посмотрела на нее и улыбнулась.
– Для себя – нет, потому что я идиотка, которая всегда идет до предела и переступает его. Но это не значит, что так правильно. Знаешь, Робин, глядя на тебя здесь – на твою жизнь, работу, твою дорожку, – я поняла, что такое настоящая смелость.
– Правда?
– Да. Смелость – это продолжать бегать с препятствиями не ради славы, а потому, что ты это любишь. Когда я приехала, я грубо отзывалась о тебе и твоей «кучке неудачников». Прости. Вы все замечательные, и я… я горжусь тобой. Что? Не смотри на меня так, я серьезно!
Робин обняла сестру, игнорируя ее протестующие возгласы, и крепко прижалась к ней.
– Спасибо, Эшли. Это так много для меня значит.
– Да, хорошо. Хватит слезы лить – это же Сад мира!
Робин хихикнула.
– Дурочка ты, Эшли Харрис.
– Но ты меня любишь.
– Да-да… Ну что, дочитаем письмо?
– Об очередной женщине, которая дошла до предела и вылетела за его границы?
Робин глубоко вздохнула.
– Вот бы она сама нам это рассказала…
Эшли похлопала по сиденью рядом и достала письмо из-под коляски.
– А чем, по-твоему, она сейчас занимается? Давай читать.