Робин с трудом сдерживала слезы, дочитав страшную часть письма бабушки Джинни. Конечно, она знала о нападении на Пёрл-Харбор, но лишь как о далеком историческом событии, подтолкнувшем Америку к войне. В Англии об этом упоминали вскользь, как о счастливом случае, приведшем США к союзникам и победе. Воспоминания Джинни обрушили на нее шок и стыд.
– Я не знала, – сказала она дрожащим голосом.
– Я тоже, – кивнула Эшли, опускаясь на диван рядом. Робин была рада, что их не разделяет кресло. – Бедная бабушка. Бедные все. Не представляю, какой это был ужас.
Мали кивнула.
– Мама так и говорила.
– Она выжила? – спросила Робин.
Мали улыбнулась.
– Иначе меня бы здесь не было. Я родилась в сорок седьмом.
– Но ее самолет… он же должен был разбиться, если она…
– Дочитайте письмо. Уверена, квест все объяснит.
Эшли нетерпеливо вздохнула.
– Наверняка, но это так долго. Почему она просто не рассказала нам все за те годы, что мы были вместе?
Мали мягко улыбнулась.
– Люди их поколения были другими. О себе почти не говорили, а о войне – тем более. Лишь годы спустя о Пёрл-Харборе стали рассказывать, даже здесь. Мемориалы на кладбище почтили погибших, как они того заслуживали, но правды было мало. Даже в шестидесятых, когда я росла, это казалось страшной легендой, в которую веришь лишь наполовину. А ведь погибло почти две с половиной тысячи человек – их память нельзя хоронить.
Робин медленно кивнула.
– Теперь здесь информации хватает.
Мали поморщилась.
– Иногда мне кажется, мы переборщили. Военный туризм вызывает у меня неловкость, но это лучше, чем делать вид, будто ничего не было.
Робин погладила письмо, отчаянно желая поговорить с бабушкой Джинни. Хотелось заварить горячий шоколад, прижаться к ней на старом диване и спросить, каково было в то утро, как она справилась, как это изменило ее жизнь. Но бабушки больше не было, и она не могла ответить. Слеза упала на бумагу, и Робин поспешно вытерла ее.
– Принесу вам что-нибудь попить, – тактично сказала Мали. – Может, останетесь на обед?
– Спасибо, но мы не хотим навязываться.
– Да что вы! Мне будет приятно. Трей, мой муж, ушел играть в гольф, так что я рада компании. Не отказывайтесь.
Она тепло улыбнулась и направилась в кухню, оставив сестер на диване. Они переглянулись.
– На прошлой неделе мы были в самолете, – сказала Эшли.
– И все? – спросила Робин.
Возвращение на Гавайи после похорон казалось вечностью. Робин чувствовала, будто прошла через годы и пространства. Бабушка Джинни так живо описывала друзей, что они казались знакомыми, а образ ее, отчаянно спасающей жизни в больнице и ищущей близких, сжимал сердце.
– Ты рада, что приехала? – спросила она сестру.
– Конечно. Хотя это нелегко.
– Моя квартира – кошмар, знаю, прости.
– Не квартира, глупая, – а все это, бабушкино прошлое. Моя коляска – ерунда. Люди горели заживо в залитой нефтью гавани. Это отрезвляет.
Мали вернулась с кувшином мутного, свежего лимонада, где позвякивали кубики льда, и поставила его с двумя стаканами на стол.
– Лимонад подойдет?
– Еще как! – Робин потянулась к кувшину и налила себе и сестре. – А вам?
– Я займусь обедом, а вы читайте. Потом обсудим.
– Спасибо огромное! – сказала Робин. – У вас чудесный дом.
– Мне повезло. Родители купили его после войны, когда офицеры уехали на материк и дома в Макалапе стоили дешево. Я здесь выросла, а когда папа ослаб, мы с Треем переехали, чтобы помогать, и остались.
– Неудивительно, – сказала Эшли. – Прекрасное место. У вас даже корт есть. Я обожала теннис… – Она осеклась. – Обожаю.
Мали кашлянула, встретив вызывающий взгляд Эшли.
– Я не всю жизнь была… бесполезной.
Мали посмотрела ей в глаза.
– Ты не кажешься мне бесполезной, Эшли Харрис.
– Нет?
– Наоборот. Кресло помогает тебе двигаться вперед, а не стоять на месте.
– Да как вы…
Эшли замолчала, а Мали усмехнулась.
– Как я смею? Я выросла с мамой-колясочницей. Я видела, как она боролась. Я видела все ее трудности и победы. Видела, как инвалидность выставляет тебя на всеобщее обозрение или, наоборот, дает возможность спрятаться. Видела, как она ненавидела жизнь – и как любила. Для меня это было просто частью моей мамы – веселой, смелой, удивительной.
Эшли, раскрыв рот, покраснела.
– Простите, – сказала Мали. – Я сгоряча. Если бы здесь были мои внуки, они бы ужаснулись. Они всегда говорят мне, что я сначала говорю, а потом думаю.
Эшли, несмотря на смятение, рассмеялась.
– Нет, все в порядке. Приятно говорить с тем, кто понимает.
– Да, с тобой случилось страшное, но ты производишь впечатление девушки, которая выжмет из этого максимум.
– Я совсем не такая.
Мали слегка сжала ее плечо.
– Но станешь. А теперь пойду займусь обедом. Ничего особенного, горячего не будет, так что не спешите.
Она отошла, и Робин неловко поерзала на диване. Эшли провожала Мали взглядом, в котором смешались гнев и восхищение.
– Ты в порядке, Эш? – осторожно спросила Робин.
Эшли повернулась к ней:
– Я? Да, вполне. Серьезно. Может, послушаемся умную женщину? – Она кивнула на письмо и, наклонившись, добавила: – Как думаешь, тут расскажут, что Лилиноэ похитили японцы?
– Если бы это было так, бабушка Джинни сама бы нам рассказала.
– Верно. Значит, дело не только в атаке на Пёрл-Харбор.
Эшли вдруг ахнула и схватила письмо.
– Дядя Джек! – воскликнула она. – Роби-ин, это будет о дяде Джеке, зуб даю.
Сердце Робин сжалось от знакомой боли. Бабушка Джинни часто вспоминала любимого брата Джека, чья фотография висела на стене их детской. Он был семейной легендой: отважный пилот, рискнувший всем ради Пёрл-Харбора.
– Он только что обручился, – сказала Робин, глядя на оставшиеся страницы и на сестру. – Думаешь, стоит читать дальше?
Эшли сжала ее руку.
– Обязательно.