Летом 2004 года, когда все документы, касающиеся раздела имущества Джанни, были подписаны, в семье вновь воцарился мир. Маргарита продолжила видеться с тетушками, кузенами и своей дочерью Джиневрой, а к ней самой в Швейцарию время от времени приезжал Джон. «Фиат» по-прежнему терпел убытки, а стоимость его акций упала до исторического минимума, и, казалось, хуже уже быть не может. Оказалось, может.

В середине января того года председатель «Фиата» Умберто посетил Министерство иностранных дел Италии в Риме, чтобы принять участие в конференции за круглым столом по Японии. Было очевидно, что он болен. Один из его коллег вспоминал: «В министерство ведет огромная длинная лестница, и Умберто пришлось два или три раза останавливаться, чтобы перевести дух. Он пытался скрыть это, все повторял: «Минутку, что-то колено разболелось». Но именно тогда я впервые понял, что у него серьезные проблемы со здоровьем».

Умберто отважно принял предложение своего брата Джанни стать главой семьи и попытаться спасти автомобильный бизнес. Он исполнил свой долг. Стоически приняв смерть от рака, он сохранял ясность рассудка до самого конца. Умберто осознавал, что судьба, даровав ему богатство и привилегии одной рукой, другой отняла у него любимого сына Джованни Альберто, когда тот был совсем молодым. И вот теперь семье предстояло принять еще один страшный удар.

Он умер 28 мая 2004 года, спустя всего шестнадцать месяцев после Джанни. Уход двух старших членов семьи за столь короткое время стал тяжелой травмой для всех Аньелли. Не меньшим ударом стал кончина Умберто и для работников «Фиата», но по другой причине. Теперь еще более очевидным стало отсутствие руководства со стороны семьи в тот самый период, когда компания отчаянно боролась за выживание. Необходимость спешно найти замену Умберто привела к еще одной чрезвычайной ситуации в самый неподходящий для компании момент. Джон вот-вот должен был занять пост председателя совета директоров «Фиата», но ему едва исполнилось двадцать восемь, и в глазах семьи он был еще слишком молод и неопытен.

Когда объявили о смерти Умберто, работники компании почувствовали неуверенность в собственном будущем. «Джанни Аньелли был легендой, но Умберто Аньелли мог бы стать для нас дополнительной защитой. Теперь же нам остается лишь надеяться», – сказала в интервью женщина, работавшая на конвейере по сборке «Ланча-Тезис», на выходе с завода в Мирафиори.

В отличие от похорон Джанни, сопровождавшихся медийной шумихой и транслировавшихся в прямом эфире, прощание с Умберто по решению семьи прошло в приватной обстановке. И все же Турин воздал последние почести своему ушедшему сыну: мэр города объявил всеобщий траур, и по всему городу приспустили флаги, а работники на заводах «Фиата» почтили его память минутой молчания. Газета «Ла Стампа» посвятила ему специальный выпуск.

На другой день после его смерти тысячи итальянцев пришли попрощаться с его телом, как всего чуть более года назад прощались с Джанни. Гроб поставили в импровизированной часовне в музее истории «Фиата», расположенном на территории его первого завода. Снаружи и внутри установили почетный военный караул. Гроб был усыпан белыми пионами и почти не виден за пятнадцатью венками из цветов и яркими флагами Турина, Сестриере и провинции Пьемонт, руководства «Фиата» и футбольного клуба «Ювентус».

Многие работники, проходя мимо гроба, выражали беспокойство за будущее компании. Один бывший сотрудник, уже вышедший на пенсию, Джоакино Контраккьо, сказал: «Этот человек не был так заметен, как его брат Джанни, но он много работал и многое дал «Фиату», Турину и всей Италии. Когда скончался его брат Джанни, мы знали, что есть еще Умберто и он займет место брата. Теперь не знаю, смогут ли младшие члены семьи заменить его».

Вечером накануне похорон Умберто вся семья собралась в Турине, где по очереди принимала пришедших с ним проститься. Когда умер Джанни, его сестра Сюзанна пожала руку такому количеству людей, что ее собственная кисть превратилась в один сплошной синяк. Первым, кто пожал руку ее дочери Дельфине Раттацци, был работник «Фиата» на пенсии. Он рассказал о том, как все на предприятии высоко ценили и уважали Умберто. «Когда умер мой отец, который работал в российском филиале «Фиат», именно Умберто Аньелли позвонил нам и сообщил о том, что его не стало. Он выразил свои соболезнования и спросил, не нужно ли нам чего-то, а также сделал все возможное для того, чтобы тело отца перевезли обратно в Италию».

После ужина, состоявшегося в тот вечер, несколько кузенов Аньелли отправились немного расслабиться в отель «Ле Меридиен», открытый в здании бывшего завода «Фиат» в Линготто после того, как в 1982-м он прекратил работу. Маргарита, собрав вокруг себя группку кузенов, завела разговор о новой роли Джона в семье и о своих опасениях по этому поводу. «Не уверена, что он поступает правильно, принимая на себя роль главы семьи, – сказала она. – Возможно, мой сын совершает ошибку».

Была уже глубокая ночь, когда Дельфина напомнила ей: «Маргарита, завтра нам рано вставать».

В церкви нужно было быть в 8 утра, а после их ждал тяжелый день как эмоционально, так и физически, ведь предстояло принимать тех, кто придет проститься с Умберто, под пристальным вниманием прессы. Маргарита лишь отмахнулась, и Дельфина ушла одна. На другой день Маргарита не явилась на похороны. Ей было обидно, что ее не пригласили ни в Виллар Перозу, ни на виллу Фреско, которые она считала своим домом. Но ведь Марелла пользовалась ими на основании заключенного между ними соглашения, и теперь становилось совершенно ясно, что ей там были не рады. «Я подписала это соглашение, чтобы помириться с семьей, – думала она. – Почему же моя мать и сын так себя ведут?»

Переговоры между Мареллой и Маргаритой о разделе имущества Джанни проходили вдали от посторонних глаз, и даже члены семьи не знали в точности, что происходит. Руководство «Фиата» сокращало персонал и просило инвесторов вложить средства в их инвестиционные проекты, а подобные откровения могли негативно сказаться на имидже семьи как «некоронованной королевской династии» Италии.

В дни, последовавшие за смертью Умберто, драматические события в «Фиате» и резкая реакция семьи показали, что вокруг Джона как нового патриарха уже сплотились люди. Не успели похоронить Умберто, как семьи Аньелли и Нази приняли серьезный вызов со стороны генерального директора «Фиата» Джузеппе Моркио, бывшего руководителя «Пирелли», годом ранее назначенного на эту должность самим Умберто. Именно Моркио разрабатывал план восстановления «Фиата», предусматривавший закрытие двенадцати из 138 заводов по всему миру, сокращение 12 300 рабочих мест из 170 000, а также сбор почти 2 миллиардов евро наличными для вложения их в разработку новых моделей автомобилей.

К Габетти и Гранде Стивенсу, стоявшим у церкви Виллар Пероза и о чем-то беседовавшим, приблизился один из ближайших сподвижников Моркио и сказал:

– Доктор Моркио любезно просит адвоката Гранде Стивенса как секретаря совета директоров «Фиата» назначить собрание правления завтра в 3 часа пополудни.

Советники Джанни были поражены.

– Зачем, черт возьми, им понадобилось собрание? – пробормотал про себя Габетти.

Нахмурившись, он вошел в церковь, в голове у него лихорадочно роились мысли. Моркио говорил Габетти, что хотел бы стать председателем правления, и Габетти предположил, что именно этой теме будет посвящено собрание: наверняка он надеется воспользоваться непростой ситуацией, сложившейся в семействе Аньелли. Габетти решил, что этому не бывать – ведь в этом случае в руках Моркио окажется слишком много власти. Более того, Габетти обещал Умберто быть его глазами и ушами. «Будь начеку, – просил он, сообщив, что болен раком. – И присматривай за «Фиат».

Всю свою сознательную жизнь Габетти помогал семейству Аньелли выбраться из самых непростых ситуаций и теперь не собирался почивать на лаврах – во всяком случае, не в день похорон Умберто. Седовласый старик – на тот момент ему исполнилось уже восемьдесят – дождался, пока семья выйдет из часовни, и рассказал им о просьбе Моркио и о возможных мотивах, которые им двигали. Он объяснил степень риска в случае исполнения этой просьбы и сказал Джону: «Если Моркио станет единственным лидером и захочет что-то от нас скрыть, мы никак об этом не узнаем».

К счастью, Джон и Габетти это предвидели и продумали план действий на случай подобного захвата власти. Джон уже съездил в Женеву, чтобы обсудить с членом совета директоров и главой швейцарской транснациональной компании «ЭсДжиЭс» Серджио Маркионне вопрос о замене Моркио на посту генерального директора, что и произошло.

На следующий день семья собралась в туринской штаб-квартире «ИФИЛ» на экстренное совещание. Габетти объяснил ситуацию, после чего слово взял Джон. Он сказал, что Моркио пытается воспользоваться уязвимым состоянием семьи в тяжелый для нее момент и ни в коем случае нельзя позволять ему это делать.

– Вы хотите, чтобы Моркио стал председателем правления «Фиата»? – спросил он своих родных.

Ответом ему было решительное «нет!».

– Сама мысль о том, чтобы назначить Моркио председателем, не укладывается у меня в голове, – сказал он.

Отказ Джона стал переломным моментом. Период его подготовки, начавшийся в момент назначения в состав руководства «Фиата» в 1997 году, должен был вот-вот закончиться.

Семья молча слушала. Наконец Сюзанна как старшая заговорила первой, от общего имени. «Спасибо, – сказала она. – Мы хотим, чтобы Габетти стал главой семейного партнерства с ограниченной ответственностью «ИФИЛ» вместо Умберто, а Луку Кордеро ди Монтедземоло назначим председателем «Фиата». Пожалуйста, передай Моркио нашу сердечную благодарность».

Пятидесятисемилетний Монтедземоло уже входил в состав руководства «Фиата». Его назначил Умберто, а кроме того, с юных лет он был практически членом семьи Аньелли. В 1973 году он начал работать в «Феррари» и с юности дружил с сыном Сюзанны Кристиано. Монтедземоло уважали как хорошего руководителя, он был харизматичным оратором, а в чувстве стиля не уступал Джанни. К тому же совсем недавно его назначили председателем Конфедерации промышленности национального итальянского бизнес-лобби. Это была идеальная кандидатура. Кто-то предложил немедленно позвонить ему по громкой связи и предложить пост председателя. В момент звонка руководитель «Феррари» был за рулем и остановился, чтобы ответить.

– Если семья хочет, чтобы я это сделал, я готов, – не задумываясь согласился он.

Спустя несколько часов Моркио подал в отставку, а Маркионне принял предложение семьи стать генеральным директором. Новое руководство «Фиата» стало своего рода аналогом футбольной команды серии Б. Маркионне (не имевшего опыта работы в автопроме) наняли лишь после того, как попытка Моркио захватить власть насторожила семью; Монтедземоло же не был членом семьи и играл роль регента при Джоне. Даже Габетти был эдаким запасным игроком, ведь Умберто вернул его с пенсии и поручил руководство «ИФИЛ», потому что «больше было некому».

Между тем Маргарита и Серж наблюдали за изменениями, происходившими в «Фиате», из Женевы и, должно быть, радовались тому, что больше не имели никакого отношения к компании. За два года Маркионне стал уже пятым ее генеральным директором, и никто в Италии никогда о нем не слышал. Маргарита пришла к выводу, что компания уже ничего не стоит, а в будущем ей, возможно, придется взять на себя ответственность за ее расходы. 26 июля Маркионне провел свое первое совещание с аналитиками, и лишь немногие готовы были сделать ставку на то, что ему удастся реанимировать компанию. Совещание прошло в деревне Балокко, в отдаленном уголке долины реки По, между Турином и Миланом, где располагались испытательные треки «Фиата». Аналитики и пресса, съехавшиеся сюда, рассчитывали на изобилие вкуснейших пьемонтских блюд и прекрасных вин, но были разочарованы. Вместо этого их принимали в душном промышленном ангаре без привычного декоративного оформления и сувениров вроде ярко-красных бейсболок с логотипом «Феррари». Стоял удушающий зной, а на рисовых полях невдалеке жужжали комары.

Большинство аналитиков, присутствовавших в тот день на мероприятии, считали, что у компании нет будущего, хотя некоторые инвесторы уже заинтересовались Маркионне благодаря успешному преобразованию компании «ЭсДжиЭс», которой он руководил с 2002 года. Что же касается «Фиата», то его финансовые инвесторы начали списывать со счетов как неразумную инвестицию еще с 2001 года из-за неэффективного управления и сокращения доли рынка. Лишь немногие аналитики были настроены оптимистично, да и то лишь потому, что были уверены: хуже просто быть не может. Маркионне произвел на инвесторов впечатление своей ювелирной работой в «ЭсДжиЭс», но сможет ли он повторить этот успех в «Фиате», для всех пока оставалось загадкой. В глазах большинства людей он был талантливым менеджером в средних компаниях, замахнувшимся на большой бизнес.

Маркионне многим был обязан нелегкому опыту и горькому уроку, усвоенному в начале 1990-х, когда он провалил презентацию по рефинансированию долга в Лондоне и остался без новых кредитов. С той поры он выработал непринужденный, нешаблонный стиль выступлений, который оказался чрезвычайно эффективным. Он не полагался на показ слайдов. Этот лохматый очкарик обладал глубоким, звучным, завораживающим голосом радиоведущего ночного джазового шоу. К тому же, будучи канадцем с итальянскими корнями, он прекрасно говорил по-английски.

– К сожалению, отрицательного в этих слайдах гораздо больше, чем положительного, – начал Маркионне свой пятичасовой марафон. В тот знойный летний день он был без галстука. – На мой взгляд, план на 2003 год был хорошо продуман, вот только сроки оказались нереалистичными. Полагаю, наладить дела «Фиат Ауто» так быстро, как предполагал этот план, не представляется возможным. Но гораздо важнее то, что организационная структура, созданная для решения этой задачи, показала свою полную неадекватность.

Здесь явно прослеживалась попытка завоевать аудиторию через критику прежнего руководства «Фиата», и этим ему удалось обратить на себя внимание. Но было и кое-что еще. В своем выступлении он решил дискредитировать всех ставленников Аньелли, которых семья назначала на руководящие посты в предыдущие годы. Это расположило прессу к нему и к его трактовке сложной ситуации, в которой оказался «Фиат».

Он видел выход из положения в сделке между «Фиата» и «Дженерал Моторс», где был предусмотрен пут-опцион. Такой опцион дает право продать определенную акцию по заранее оговоренной цене в предварительно установленную дату или раньше. Маркионне заявил, что пут-опцион, призванный заставить «Дженерал Моторс» купить «Фиат Ауто», был в силе. На следующий день его тактика была удостоена передовицы в «Уолл-стрит джорнал». Маркионне занял твердую позицию, заявив, что сделает все возможное, чтобы добиться от «Дженерал Моторс» денежного расчета к концу 2004-го или в начале 2005 года. В свою очередь позиция «Дженерал Моторс» заключалась в том, что пут-опцион недействителен. Назревала битва.

Презентация имела успех. Маркионне был серьезен, принципиален, говорил по существу. Даже его честное заявление о том, что восстановление «Фиат Ауто» произойдет с отставанием от графика на год и в 2005 году компания понесет небольшой операционный убыток, было воспринято положительно. «Фиат Ауто» и сам концерн выйдут в плюс только к 2006 году.

К концу дня цена на акции «Фиат» поднялась на 2,2 %. По окончании презентации все желающие испытать в деле любое транспортное средство, от гоночного «Феррари» до сельскохозяйственного комбайна CNH, получили такую возможность. Маркионне общался с журналистами, пожимал руки гостям и принимал пожелания успеха.

Через несколько недель после презентации Маркионне Маргарита позвонила Гамне, чтобы поболтать. Она все еще была убеждена, что «Фиат» ни за что не выкарабкается. Но Гамна дал ей совет: «Вложите часть своих денег в «Фиат». Новый управляющий, похоже, знает свое дело. Теперь никакое правительство не даст «Фиату» пойти ко дну. Компания слишком важна. Вы можете стать вторым по величине акционером при весьма скромных затратах, и притом прямо сейчас».

Но Маргарита его не послушала. Если бы она прислушалась к совету, то стала бы еще богаче, чем была. Потом они сменили тему: Джон собирался жениться, и это событие уже окрестили «свадьбой года».