Через месяц после похорон Маргарита вместе со своей матерью Мареллой присутствовала на мессе в память о Джанни в церкви Богоматери Утешения, где раньше проходили поминальные службы по Эдоардо и Джованни Альберто. Толпа собравшихся была столь велика, что не вмещалась в храм, и многим пришлось ждать на ступенях, чтобы пожать Марелле руку. Как и на похоронах, люди не сдерживали горестных слез.

По окончании службы женщины отправились в нотариальную контору Этторе Мороне, расположенную в ничем не примечательном современном здании, на тихой улочке в центре Турина. Как наследницы Джанни, они должны были подписать бумаги, касающиеся его имущества. В конторе их проводили в большой конференц-зал, продуманно обставленный мебелью, создающей атмосферу спокойствия, преемственности традиций, надежности и опытности. Вдоль одной стены стоял стеллаж со старинными, но хорошо сохранившимися юридическими справочниками в кожаных переплетах; на другой висели старые карты пьемонтских городов.

За длинным антикварным деревянным столом Маргариту уже ждал ее сын Джон и трое седовласых мужчин – Джанлуиджи Габетти, Францо Гранде Стивенс и Мороне. Все трое были советниками ее отца и всем своим видом излучали серьезность. Габетти был суровым мужчиной с ясными голубыми глазами, более пятидесяти лет консультировавшим семью Аньелли по вопросам бизнеса. Он уже отошел от дел, но после смерти Джанни по просьбе Умберто вновь взял на себя управление семейным холдингом «ИФИЛ». Гранде Стивенс, высокий и, как всегда, с иголочки одетый, был адвокатом, много лет занимавшимся делами семейства Аньелли, бок о бок с Мороне, импозантным мужчиной с длинным, худым лицом и аккуратно подстриженными усиками. Это были люди, которым Джанни доверял больше всего и которые наверняка и сами научились угадывать его мысли. Звонить каждое утро Габетти вошло у Джанни в традицию еще с 1970-х годов.

Когда Маргарите сообщили о встрече, то предупредили, что нужно будет подписать некоторые бумаги. В свое время так и не окончив колледжа или университета, Маргарита посвящала свою жизнь искусству, вере и воспитанию своих восьмерых детей. Она не слишком разбиралась в тонкостях юридической и финансовой документации и теперь волновалась, что от нее требуют подписать то, чего она не понимает. Перед встречей она позвонила Габетти, чтобы развеять свои тревоги, и попросила проследить за тем, чтобы все прошло гладко. Тот заверил, что сделает все как надо.

Мороне приступил к чтению документов, начиная с завещания Джанни. Его вскрыли еще до прихода Маргариты. Имущество разделили поровну между Маргаритой и Мареллой. Туринский дом на холме, вилла Фреско, вместе со всей мебелью отошел Марелле, Маргарите и Эдоардо (он погиб в 2000 году, но завещание было составлено в 1999-м). Марелла получала право «пользования» домом до конца своих дней, а двое их детей – возвратные права (nuda proprietà) после ее смерти. Сразу после кончины Джанни Джон стал жить там вместе с Мареллой. Виллар Пероза, загородное поместье, где семья жила со времен их прапрадеда, также досталось им троим. Дуплекс в Риме на холме Квиринал отошел Маргарите. Наконец, небольшая вилла неподалеку от туринской резиденции была завещана Эдоардо.

Маргариту сразу же насторожило то, что в завещании упоминалось лишь итальянское имущество ее отца. Отчасти это было связано с тем, что некоторые объекты – такие как квартира в Нью-Йорке и домик в Санкт-Морице – принадлежали Марелле. Но где же полный перечень из сотни картин, составляющих коллекцию ее отца? Согласно некрологу Джанни в «Нью-Йорк таймс», на момент его смерти их стоимость оценивалась в 2 миллиарда долларов. Сумма активов, упомянутых в завещании, была намного ниже.

Случилось именно то, чего она опасалась. Маргарита знала, что часть денег Джанни осела в налоговых гаванях, отчего сложилась весьма щекотливая ситуация. Налоговые гавани представляют собой обычную и вполне легальную форму управления имуществом сверхбогатых людей. Однако, как правило, наследники участвуют в принятии решений об использовании налоговых гаваней или, по крайней мере, информированы об этом. В 1999 году Маргарита получила от Джанни значительную сумму с офшорного счета и по налоговым соображениям должна была переехать из Парижа в Швейцарию, чтобы получить швейцарский вид на жительство. Но она никогда не спрашивала отца о том, что будет после его смерти, и не имела представления о его состоянии. Недостаток общения с его советниками по поводу завещания и того, что в нем не было упомянуто, раздражал ее.

Такие легендарные предметы собственности, как 26-метровый шлюп из карбона, выигравший регату «Фастнет», «Стелс», а также полотна Фрэнсиса Бэкона, Анри Матисса и Пабло Пикассо, стоили миллионы. Одно только содержимое квартиры на нью-йоркской Парк Авеню было оценено на аукционе «Сотбис» в 11 миллионов долларов, а принадлежавший Джанни письменный стол эпохи Людовика XIV в следующем году ушел с молотка за 2,8 миллиона долларов. Но не это была самая ценная часть его имущества. Истинной жемчужиной семейной коллекции, конечно же, был «Фиат», который даже в убыточном статусе на тот момент стоил на бирже около 3,8 миллиарда евро. Кроме того, под контролем «ИФИ» и «ИФИЛ» находились и другие компании: «Ювентус», сеть универмагов «Ринашенте», французская финансовая группа «Вормс», «Альпитур», а также доля в туринском банке «Сан-Паоло ИМИ». Эта часть состояния Джанни хранилась и управлялась через холдинговую компанию «Дичембре», у которой был свой собственный устав, поэтому она рассматривалась отдельно.

Мороне сообщил собравшимся, что следующим пунктом повестки дня будет собрание акционеров «Дичембре». Он прочел им письмо Джанни от июля 1996-го, в котором тот изъявлял желание сделать Джона наследником холдинга. Письмо не имело законной силы, поскольку было написано до завещания, но намерения Джанни были ясны. Еще в 1996 году Маргарита знала о желаниях отца, а позже своей подписью утвердила внесение изменений в устав «Дичембре» на основании заверенного нотариусом акта от 25 марта 1999 года, наделявшего Джона всеми административными и исполнительными полномочиями по управлению «Дичембре» в случае смерти Джанни или признания его недееспособным. Это был еще один четкий и юридически обоснованный пункт волеизъявления Джанни, и она приняла его. В конце концов Джон был ее старшим сыном, а «Дичембре» на момент смерти Джанни оценивался в 267 миллионов евро.

Итак, сомнения в том, чего желал Джанни, быть не могло. В какой-то момент он даже хотел усыновить Джона, но тот был не готов к такому шагу. Своим завещанием Джанни мог бы просто сделать Джона наследником, воспользовавшись «свободной квотой» (quota disponibile), согласно которой наследодатель может выделить определенную часть своего имущества лицам, не являющимся законными наследниками. Так было бы гораздо понятнее и избавило бы от множества проблем.

На момент смерти доля Джанни в «Дичембре» составляла 25,38 %, а Джон, Марелла и Маргарита владели долями по 24,87 %. В соответствии с итальянским законом о наследовании, долю Джанни надлежало разделить между Маргаритой и Мареллой, таким образом, у каждой из них было бы по 37,5 %, а у Джона – 24,87 %. Однако, согласно внутренним документам «Дичембре», доля Джанни должна быть разделена между Джоном, Мареллой и Маргаритой, но и в этом случае Джон не получил бы контрольного пакета акций.

Указания Джанни были оформлены в виде пакета документов, лежавших на столе в ожидании подписей. Маргарита прочла их – и оторопела. И без того мрачная атмосфера сменилась гробовым молчанием. По бумагам, Марелла передавала свою первоначальную долю размером в 24,8 % акций «Дичембре» своему внуку Джону, а значит, Маргарита (а впоследствии и остальные ее семеро детей) лишалась права наследовать эти акции после смерти Мареллы. Своей подписью Марелла автоматически делала Джона контролирующим акционером «Дичембре» с долей в 57,5 %, низводя Маргариту до второстепенной роли в холдинговой компании, где она не имела ни реального влияния, ни даже права голоса при рутинном утверждении дивидендов. Таким образом, Маргарита, по меткому выражению своего второго мужа Сержа, угодила в мышеловку.

Но и это было еще не все. Вместе с правом наследовать в полном объеме долю матери в «Фиате», чтобы по традиции сосредоточить контроль в руках одного человека, Маргарита лишалась и возможности оставить этот пакет акций всем своим восьмерым детям, которые выросли вместе. То, что это решение приняли, даже не посоветовавшись с ней, было для нее неприемлемо. Она ничего не имела против того, чтобы Джон получил компанию в свое управление, но нужно было думать и о других детях.

Тут слово взял Гранде Стивенс.

– Распорядившись подобным образом своей долей, донна Марелла выполняет волю своего недавно скончавшегося супруга, – попытался объяснить он, назвав Мареллу аристократическим титулом.

Застигнутая врасплох, Маргарита вспыхнула праведным гневом.

– Зачем ты так поступаешь? – вскричала она, обращаясь к матери.

Но Марелла молчала. Об этом ее просил Джанни, и она не могла отказать. Неизвестно, говорили ли они о своем плане дочери, только оба предпочли передать свои доли Джону и сделать его крупнейшим акционером «Дичембре». Однако если они полагали, что Маргарита смирится и сдастся без боя, то глубоко ошибались. Если ее действительно ни о чем не предупредили, она наверняка пребывала в шоке от всего происходящего: получалось, что нельзя было доверять ни отцу, ни матери, ни старшему сыну, ни советникам отца – все они поступили нечестно по отношению к ней, сговорились и составили за ее спиной коварный план. «Мама, что ты делаешь? – повторяла она. – Я хочу быть уверена, что ты осознаешь последствия. Почему ты мне ничего не сказала?»

В гневе Маргарита отказалась подписывать бумаги. Атмосфера в комнате сделалась напряженной. Тут встал Габетти и сказал:

– Я рад подписать протокол как свидетель, потому что таким образом подтверждаю тот факт, что Марелла исполнила волю мужа.

Своей подписью он делал необязательной подпись Маргариты – четырех было достаточно.

Последовала словесная перепалка между Маргаритой и Габетти. По ее словам, он побагровел и стал ее оскорблять, заявив, что если она откажется подписывать, то «недостойна» быть дочерью своего отца. Затем поставил свою подпись под документами, швырнул их на стол и вылетел из комнаты; вслед за ним вышел и Джон. Габетти отрицал, что использовал столь сильные выражения, утверждая, что Маргарита вела себя подозрительно и обвиняла его, намекая на то, что его действия противоречат указаниям Джанни. Габетти сам счел подобные намеки ужасным оскорблением. Как бы то ни было, тогда они виделись в последний раз. Советник, которому Джанни доверял, и дочь, которая знала Габетти всю жизнь, разругались в пух и прах.

Оставить Маргарите, Джону и Марелле равные доли в «Дичембре» было для Джанни непозволительным риском. По его мнению, традиция единоличного руководства «Фиатом» оправдывала себя, и менять ее он не собирался. И сам Джанни, и его окружение готовы были поставить интересы «Фиата» превыше интересов Маргариты.

Сама Маргарита была согласна с тем, чтобы Джон занял место Джанни на посту главы «Фиата», однако она и представить себе не могла, что в этом случае он станет и основным акционером, как до него – Джанни. Быть может, она ожидала, что он станет контролирующим акционером «Дичембре», а они с Мареллой – ключевыми. Марелла же своим поступком лишила дочь права в будущем наследовать свою долю.

Любопытно было бы поразмыслить над тем, что сделал бы Джанни, если бы Маргарита с юных лет проявила интерес к семейному делу, как ее сын Джон. Хотя, вполне возможно, подобное поведение попросту не поощрялось. Исключение ее из «аппарата управления» отражало распространенные в то время культурные установки. По данным опубликованного в 2023 году исследования, проведенного агентством «Ладзард» и бизнес-школой при Университете Боккони, в 2020 году всего 20 % миланских компаний, зарегистрированных на бирже, имели женщин-акционеров (с долей 2 % и более).

По традиции женщины в Италии нередко исключались из списка наследников семейных предприятий – вместо них они наследовали другое имущество, например землю. Широко известен пример, когда единственная дочь Гуччо Гуччи Гримальда была исключена из списка его наследников в пользу братьев, несмотря на то что много лет проработала в семейном бизнесе и даже некоторое время сидела за кассой в одном из магазинов «Гуччи» во Флоренции. Маргарита же никогда не работала в «Фиате».

На склоне лет Джанни устал и не хотел обсуждать с Маргаритой вопросы наследства. Он чувствовал, что между ними могут возникнуть разногласия, и отказывался встретить их лицом к лицу.

– Ваша обязанность – обеспечивать ясность, – заявила Маргарита, обращаясь к Гранде Стивенсу. – Вы не можете скрыть от меня полный перечень имущества моего отца.

– Вот он, – ответил тот, кладя перед ней на стол лист бумаги. На нем, помимо прочего, был и список банковских счетов Джанни в Италии. Нейтрализовав Маргариту, Джанни и его советники совершили огромную ошибку.

Пару дней спустя, уже дома, на берегу мирного швейцарского озера Леман Маргарита написала письмо Габетти, направив копию Гранде Стивенсу. «Этим письмом я хочу выразить, как потрясена полным отсутствием коммуникации».

В письме она сетовала на то, что, попросив сообщить подробности, столкнулась со столь бурной и агрессивной реакцией, что «это перешло все границы дозволенного и приемлемого. Впоследствии я узнала, что все вы общались друг с другом и нашли время обсудить все аспекты изменений с Джоном и моей матерью».

В заключение она жаловалась на то, что Габетти проигнорировал ее неоднократные просьбы «сообщить сведения, которые помогли бы понять» ситуацию, оскорбив тем самым память ее отца.

Письма произвели эффект разорвавшейся бомбы. Габетти ответил, выплеснув свое раздражение и вновь повторив, что действовал в строгом соответствии с волей ее отца, который хотел, чтобы «Фиат» перешел к Джону. В конце письма он объявлял, что не желает более в этом участвовать. «В свете столь неожиданного поворота событий могу лишь надеяться на то, что мои молодые коллеги (Зигфрид Марон и Джанлука Ферреро), занимающиеся этим вопросом, встретят большее уважение, чем я», – писал он.

10 марта Маргарите написал Гранде Стивенс. Его послание было куда более вежливым, чем письмо Габетти, но, по сути, они были схожи. Он напоминал Маргарите о том, что Джанни выбрал Джона своим преемником, потому что «правитель может быть только один». Кроме того, Гранде Стивенс заметил, что Джанни просил его выступить в качестве душеприказчика, а он решил, что нет необходимости брать на себя эту роль в семье, где «царит гармония».

Габетти сдержал слово: его коллеги начали работать с Маргаритой. В марте в ее дом в Женеве нанес визит Марон, который среди прочего распоряжался офшорными владениями Джанни. Габетти перестал иметь с ней всякие дела и приказал Марону сообщить ей сведения о скрытых финансах Джанни. Марон привез с собой пакет документов, датированных 7 марта 2003 года, согласно которым у Джанни имелось 583,9 миллиона долларов в трастах, принадлежащих фонду «Алкиона» в Лихтенштейне.

Никто прежде не говорил Маргарите об этих деньгах. Она пришла в ярость. Если эти деньги от нее скрывали до того момента, когда она настояла на том, чтобы получить полный перечень активов, не означает ли это, что отец скрыл от нее и другие офшорные счета? Теперь выяснить это не представлялось никакой возможности.

В те недели, что последовали за встречей в конторе Марона, Маргарита не раз горько жаловалась родным на то, как с ней обошлись. Однако после того как 28 февраля, через два дня после письма Маргариты Габетти, «Фиат» объявил об убытках на сумму 4,3 миллиарда евро за 2002 год, последнее, что нужно было семье, – это публичные склоки и драки за наследство Джанни.

Получив от Марона список трастов, Маргарита продолжила переписку с Гранде Стивенсом, но ответы его ее не удовлетворили. Она решила обратиться к двум юристам из швейцарской фирмы с просьбой прочесть письма, и 10 апреля они написали Гранде Стивенсу, потребовав от него как от душеприказчика Джанни полный перечень имущества покойного. Кроме того, они сообщили ему, что поведение Маргариты на встрече в Турине не может быть истолковано как принятие ею наследства, учитывая, что ей не был предоставлен полный список активов Джанни.

Гранде Стивенс не стал медлить с ответом. 11 апреля он сообщил им, что «в сложившихся обстоятельствах» не станет действовать как душеприказчик Джанни. Если бы Гранде Стивенс остался им, как того хотел Джанни, то именно он должен был добиться компромисса, найти такое решение, которое удовлетворило бы Маргариту и разрешило бы ее сомнения в том, что от нее по-прежнему скрывают правду об истинном объеме состояния отца. Но вместо этого он стал работать с Мареллой как ее адвокат.

Маргарита не могла обратиться за помощью ни к кому из советников Джанни, и своим родным она больше не доверяла. Отказ принять волю отца привел к изоляции ее от семьи, а ее последующие действия эту изоляцию только усилили.