Незадолго до своей смерти, 24 января 2003 года, Джанни обратился к Умберто в один из его приездов на виллу Фреско с непростой просьбой. Тот ответил, что должен подумать, а когда все тщательно взвесил, вернулся к брату с ответом.

К тому времени Джанни уже был прикован к инвалидному креслу и последние свои дни не покидал кабинета. Когда-то вид чудесного сада, утопающего в цветах, которые Марелла меняла каждый сезон, служил ему утешением, но теперь была зима, и даже этого удовольствия он оказался лишен. Он посмотрел на Турин, видневшийся вдалеке, на другом берегу реки, за голыми деревьями. Одна за другой в бодрящем январском воздухе тянулись к горизонту улицы, выстроившись, словно армия войск, марширующих навстречу Альпам. Был ясный день, и он отчетливо видел очертания бывшего завода в Линготто и огромное здание автомобильного завода «Фиат» в Мирафиори, на самой окраине города.

В присутствии родных Джанни отказывался признавать, что умирает, но все и так это понимали. Он всегда думал, что умрет не своей смертью. Ведь он пять раз ломал обе ноги, сражался на полях Второй мировой войны и пережил «свинцовые семидесятые». Он постоянно заставлял свое тело и разум работать на пределе возможного. И все же Джанни по-прежнему сидел в своем кабинете, где его взор ласкали цветочные обои Мареллы, и беспокоился о судьбе «Фиата».

Тут в кабинет вошел Умберто в сопровождении дворецкого, прошел по старинному ковру с заплаткой перед самым креслом и сел напротив Джанни.

– Я хочу, чтобы ты занял пост председателя, когда я уйду, как я тебя просил несколько дней назад, – сказал Джанни.

В прежнее время пост председателя «Фиата» стал бы скорее привилегией, чем обязательством. Ведь речь шла о крупнейшем промышленном предприятии в Италии, одном из ведущих работодателей, к тому же обладавшем огромным политическим влиянием. Если бы Умберто стал председателем, журналисты смотрели бы ему в рот, ловя каждое слово, а главы государств считали бы своим долгом встречаться с ним во время своих визитов в страну. Но прежние времена прошли. Уже много лет автомобильный бизнес «Фиата» терпел огромные убытки. По подсчетам одного из членов семьи, в период с 1998 по 2004 год потери «Фиат Ауто» составили 14,3 миллиарда евро. Казалось, восполнить столь масштабные потери невозможно. А хуже всего, что компания, составлявшая гордость всей страны и лично семейства Аньелли, как будто бы перестала существовать. Было очевидно, что Джанни утратил всю свою власть, рычаги влияния и смекалку, позволявшую ему и его деду всегда на шаг опережать события.

Умберто понимал, что никак не может отказаться, хотя в возрасте шестидесяти восьми лет, желая избежать такой ответственности, он, возможно, имел бы на это право. Джанни обещал ему председательство в 1987 году, когда они оба работали в «Фиате». По его задумке, Умберто должен был в конце концов стать самым главным. Но в 1993 году в ходе борьбы за власть с менеджерами «Фиата» и «Медиобанка» Умберто вытеснили, а Джанни не сделал ничего, чтобы защитить его. Воспоминания об этом до сих пор не давали младшему брату покоя. Будь Умберто другим человеком, он, может быть, даже рассмеялся бы Джанни в лицо, но он этого не сделал. Их объединяло чувство долга перед компанией, которое было превыше всего остального и уж точно выше любых личных обид. Своему сыну Андреа Умберто не раз напоминал: «Всем, что у нас есть, мы обязаны «Фиату».

Если «Фиат» окажется в эпицентре шторма, Джанни хотелось, чтобы за штурвалом стоял член семьи. Тот, кто занимал пост председателя сейчас, – Паоло Фреско, – им не был. Сделать так велит чувство долга. Братья замолчали – каждый погрузился в свои мысли.

Просьба Джанни к Умберто была тщательно просчитана. Всего через два с небольшим года банки-кредиторы могли потребовать от «Фиата» возврат займа в размере 3 миллиардов евро, выданного в 2002 году, а вместе с ним получить и контрольный пакет акций «Фиата», если Аньелли не смогут расплатиться. Джанни не питал иллюзий по поводу того, что «Фиат» сможет расплатиться, но при этом не хотел мириться с тем, что крупнейшим акционером компании, основанной его дедом, могут стать банки. Он считал, что если председателем совета директоров будет Умберто, то у семьи будет больше шансов сохранить контроль над предприятием, чем если это будет посторонний человек.

Возникла и еще одна огромная проблема – на этот раз созданная лично Джанни, отказавшимся от других сделок в пользу сделки с компанией «Дженерал Моторс». По условиям партнерского соглашения 2000 года, «Дженерал Моторс» принимала на себя обязательства выкупить убыточное предприятие «Фиат Ауто», если вдруг семья решит сбросить этот балласт. Умберто должен был выполнить это обязательство и быть готовым к политическим, экономическим и социальным последствиям, которые, несомненно, последовали бы за выходом семьи из автомобильной промышленности.

Умберто и Джанни не сходились во мнении о судьбе «Фиат Ауто». Не раз Джанни отказывался продавать это предприятие, упустив множество возможностей, – он не мог заставить себя расстаться с детищем деда. Умберто же был более прагматичным. С момента своего ухода из семейного бизнеса он продолжал приносить деньги в семью благодаря управлению инвестиционной компанией из другой сферы – «ИФИЛ» – и не делал тайны из своих взглядов, считая, что семье следует либо повысить производительность «Фиат Ауто», либо сократить долю убыточного автомобильного бизнеса. И еще он не раз говорил Джанни, что, по его мнению, управление «Фиат Ауто» организовано плохо, но для Джанни важно было только собственное мнение. В семье Аньелли всегда придерживались принципа «руководитель может быть только один» – и точка зрения Умберто попросту игнорировалась.

В тот зимний день Умберто мог бы сказать своему умирающему брату, что компания «Фиат Ауто» слишком мала и управление ею осуществляется из рук вон плохо, а потому ей не выжить. В отсутствие подходящих условий – а их не было – он бы предпочел продать ее «Дженерал Моторс». Через несколько месяцев «Фиат» объявит о рекордных убытках на сумму 4,3 миллиарда евро. Умберто мог бы сказать Джанни, что не хотел бы, чтобы его лицо мелькало на полосах газет, а также не хочет сообщать семье, что за 2002 год дивидендов не предвидится. Наконец, он мог бы сказать, что, взяв на себя ответственность за «Фиат», должен будет искать себе замену в «ИФИЛ», а заменить его было некем.

Но отказать Джанни было равносильно предательству – по отношению к брату, семье, компании, к самому городу Турину и всему, что они олицетворяют. Оба они боготворили своего деда, и у каждого на рабочем столе стояла его фотография. Они просто не могли повернуться спиной к семейному наследию. Поэтому Умберто сказал:

– Я все обдумал и решил, что мой долг – удовлетворить твою просьбу. Va bene[22], Джанни.

Джанни был явно тронут.

– Спасибо, Умберто, – ответил он. – Я очень рад.

Умберто знал, что у него остался всего один шанс спасти компанию. У него было 3 миллиарда евро, полученные в результате сделки с банками, и теперь ему предстояло убедить семью вложить часть собственных средств, как того требовали банки-кредиторы «Фиата». Если найти хорошего управляющего, который сможет сократить расходы, возможно, все получится. Прибыльный «Фиат Ауто» будет легче продать или объединить с другой компанией, чем убыточный. Во всяком случае, попробовать стоит. Умберто знал, что у него просто нет выбора. До конца своих дней Джанни боялся, что семья потеряет контроль над «Фиатом», совсем как его дед в конце Второй мировой войны. За несколько месяцев до смерти он в отчаянии признался одному из членов семьи: «Я не могу жить здесь как ни в чем не бывало, понимая, что значил «Фиат» для этого города, для всей страны».

Его не стало рано утром. Было еще темно, когда Умберто позвонил президенту Италии Карло Адзельо Чампи и сообщил о смерти брата. В 8 утра об этом объявили официально. На заводах «Фиата» рабочие услышали печальную новость из громкоговорителей, а в Мирафиори – когда-то крупнейшем предприятии в Европе – замерли производственные линии. Над городской ратушей Турина приспустили флаги. Тело Джанни перевезли на бывшую фабрику в Линготто, где в то время размещалась часть их с Мареллой художественной коллекции. В последний путь он отправился на переделанном для этого случая фургоне «Фиат Улисс» – обычный похоронный катафалк не подошел бы, да «Фиат» и не делал катафалков.

После массовых увольнений в 1980-х производство на предприятии в Линготто прекратилось, и Джанни совместно с архитектором Ренцо Пьяно переоборудовали его в торговый центр с собственным кинотеатром, люксовым отелем и конференц-центром. Пьяно предусмотрел и вертолетную площадку с футуристическим стеклянным пузырем на крыше, а рядом с ним – странную металлическую коробку, которую архитектор назвал «шкатулкой с драгоценностями». Там располагалась небольшая часть коллекции произведений искусства, собранной Джанни и Мареллой. Напротив бывшей фабрики с футуристической стеклянной луковицей на крыше стояло другое здание, где помещался головной офис «Фиата» – там были кабинеты Джованни, Умберто и других членов руководства. Эта штаб-квартира обеспечивала преемственность поколений и связывала компанию с ее прошлым. Если и существовала у «Фиата» духовная родина, ею был Линготто.

На другой день уже в 9 утра начала выстраиваться очередь из желающих попрощаться с Джанни. Гроб его, укрытый ковром из белых роз, стоял посреди утопающей в цветах картинной галереи «Пинакотека». У гроба установили религиозное полотно, написанное Маргаритой, которое Джанни хранил над своей кроватью. Играла классическая музыка. За гробом стояли два карабинера в полной парадной форме и сверкающих золотых шлемах. За стеклянной стеной открывался потрясающий вид на город, и с высоты крыш, казалось, рукой подать до Альп.

Марелла выбрала это место для прощальной церемонии, потому что галерея была гордостью и отрадой Джанни. И она не ошиблась в выборе: никто ни в семье, ни среди руководства «Фиата» не ожидал такой лавины из желавших с ним попрощаться: их чувства, словно бескрайние воды Ганга, хлынули на растерянных родных. Очередь скорбящих тянулась вдоль здания, вверх по длинному, извилистому спиральному пандусу, построенному для доставки автомобилей из заводского цеха на испытательный трек на крыше. Только в тот день вместо машин медленно продвигались вперед те, кто пришел проститься с Джанни, кутаясь в пальто, чтобы укрыться от зимней стужи. Но еще мрачнее их лиц была сама атмосфера – из-за неопределенности, воцарившейся в «Фиате» с уходом Джанни. Вся автомобильная промышленность переживала непростой период. В Соединенных Штатах «большая тройка» – «Дженерал Моторс», «Форд» и «Крайслер» – в 2002 году уступила позиции иностранным производителям, в результате чего их доля рынка достигла своего исторического минимума. В марте 2003 года Соединенные Штаты вторглись в Ирак, и цены на нефть резко взлетели.

Достаток большинства людей, пришедших воздать Джанни последние почести, так или иначе зависел от семьи Аньелли, и теперь в воздухе темным облаком повисла их тревога за собственное будущее. Что станется с «Фиатом»? Продаст ли семья его компании «Дженерал Моторс», с которой с 2000 года состояла в партнерских отношениях? Или «Фиата» окажется под контролем банков? А если так, неужели они распродадут компанию по кусочкам? Без Аньелли «Фиат» был немыслим, как и сам Турин – без «Фиата». В 2002 году компания потеряла 4,26 миллиарда долларов, и ее кредитный рейтинг был понижен до «мусорного» статуса. «Фиат» испытывал серьезные финансовые трудности, и Умберто – а за ним и Джон – вместе с компанией унаследовали и непосильную на первый взгляд задачу: вновь сделать ее крупнейшей и самой мощной в Италии.

Стоя у гроба вместе с Маргаритой и Мареллой, Джон и Умберто были совершенно не готовы к тому, что произойдет. Родные полагали, что люди, пришедшие проститься с Джанни, лишь ненадолго задержатся у гроба, а потом разойдутся по своим делам, но вместо этого, к их удивлению, совершенно чужие люди вдруг стали один за другим подходить к ним и поочередно жать им руки. Как часто пафосные слова журналистов о семье Аньелли как о «неофициальной королевской династии Италии» или присвоенный ими Джанни титул ее «некоронованного короля» встречали саркастические смешки – и вот теперь на поминках Джанни эти слова находили свое подтверждение.

– Он создал компанию… дал нам работу, – сквозь слезы сказала репортеру газеты работница «Фиата» Доменика Дзаккури у ворот завода в Мирафиори вскоре после смерти Джанни.

– Адвокат дал нам работу, крышу над головой, будущее для нашей семьи, – сказал Умберто работник завода, назвав Джанни еще одним его прозвищем.

Мэр Турина Серджо Кьямпарино и губернатор Пьемонта Энцо Гиго пришли в числе первых и выразили свои соболезнования. Лидер левой партии труда Серджо Кофферати, который еще полгода назад возглавлял могущественный профсоюз «Всеобщая итальянская конфедерация труда», также был одним из первых. Во времена Джанни крупнейшая итальянская компания и крупнейший профсоюз нередко конфликтовали, причем практически с момента основания «Фиата». Нелестно отзывалась о нем и Коммунистическая партия Италии, которая в середине 1970-х годов была самой мощной в Европе.

Умберто был поражен таким количеством людей. Да, он знал, что придет Чезаре Ромити, который вот уже несколько десятков лет руководил «Фиатом» бок о бок с его братом, или Антонио д’Амато, глава итальянского предпринимательского лобби; или звезды спорта – такие как чемпион «Формулы-1» Михаэль Шумахер, гонщик «Феррари», состоявший в близких отношениях с семьей, потому что Джанни был страстным поклонником гонок и вдобавок владельцем команды. У гроба стоял и президент «Феррари», близкий друг семьи Лука Кордеро ди Монтедземоло, утиравший слезы.

Но что больше всего поразило и удивило Умберто, так это проявление сочувствия и выражение соболезнований со стороны простых горожан и рабочих «Фиата». Казалось, весь Турин, обычно такой сдержанный, объединен теперь общей скорбью и пришел, чтобы в последний раз засвидетельствовать ушедшему патриарху свою любовь и признательность.

На протяжении десятков лет Джанни критиковали и политики, и профсоюзы, и фондовые инвесторы, и отдельные представители прессы за то, что он обладал слишком большой властью, ведь «Фиат» был одним из немногих транснациональных тяжеловесов Италии. Семейные компании лежали мертвым грузом на экономике страны, так как их владельцы ценили централизованное управление превыше динамичного роста и развития. Но в дни, последовавшие за смертью Джанни, все это на время отошло на второй план, вытесненное величием его роли в истории Италии.

«Думаю, Джанни Аньелли был символом Турина, и все мы оплакиваем его уход», – сказал один из людей, стоявших в очереди, съемочной группе телеканала.

К 7 часам вечера Умберто смертельно устал после столь эмоционально напряженного дня, но толпа как будто и не думала расходиться. Впоследствии итальянские газеты напишут о том, что у гроба прошло около 100 000 человек. Марелла, посоветовавшись с остальными членами семьи, решила оставить двери открытыми на всю ночь. Самые молодые родственники по очереди дежурили у гроба. Брату Джона Лапо и одному из его кузенов, сыну Марии Соле и племяннику Джанни, Эдуардо Теодорани Фаббри, досталась смена с 2 до 4 утра.

А пока к гробу Джанни все прибывала толпа, приготовления к службе в туринском соборе Святого Иоанна Крестителя, которые продолжались всю ночь, набирали темп. Умберто был не единственным, кого удивил такой наплыв желающих попрощаться с его братом. Префект Турина Акилле Каталани и его аппарат в спешке усиливали охрану и контроль, понимая, что на площади у собора завтра соберется неисчислимое множество людей. Вместе с тем были и опасения, что к оплакивающим прибавятся и протестующие и ситуация может выйти из-под контроля. В октябре прошлого года «Фиат» объявил о временном сокращении 8000 рабочих мест, то есть более чем пятой части штата. Компания планировала закрыть сицилийский завод в Термини-Имерезе, и новость об этом вызвала протесты по всей стране. Что, если какой-нибудь уволенный рабочий или левый экстремист решит получить свои 15 минут славы, поквитавшись на похоронах с самым известным гражданином Италии? Каталани распорядился перекрыть движение на всех улицах вокруг собора. Даже трамвай, который обычно проезжал через площадь перед церковью эпохи Возрождения, изменил свой маршрут. Но опасения его были напрасны: все прошло гладко.

В день похорон толпа вокруг собора стала собираться с 7 утра. Ожидалось, что на площадь придет около 50 000 человек. Они жались к баррикадам, где были установлены громкоговорители для трансляции надгробной речи архиепископа Турина кардинала Северино Полетто. Похороны также должны были транслироваться в прямом эфире по национальному телевидению.

К началу церемонии, в 10:30 утра, площадь перед церковью уже была полна народу. Итальянцы имеют многовековой опыт в организации публичных зрелищ, и похороны Джанни не стали исключением. Перед церковью занял свое место почетный караул из трех рядов одетых в коричневую форму улан кавалерийского полка, воздевших к небу свои копья с золотыми наконечниками. На ступенях, укрытых венками из цветов, привезенных утром из Линготто, ждал кардинал Полетто в пурпурных одеждах. У дверей собора стояли на страже одетые в форму карабинеры в сверкающих золотом шлемах с пышными плюмажами.

Один за другим стали прибывать на площадь автомобили с личными шоферами, некоторые даже в сопровождении отрядов полиции. Из них выходили гости, и собравшиеся в толпе вытягивали шеи, чтобы посмотреть. Первым прибыл президент Чампи – и толпа встретила его аплодисментами. Он пожал руку Умберто и поприветствовал остальных членов семьи. Когда спустя несколько минут вслед за ним появился премьер-министр Сильвио Берлускони, аплодисменты сменились оглушительным свистом. Турин традиционно голосует за левоцентристские партии, а Берлускони был консерватором. К тому же премьер совершил непростительную ошибку, приехав на немецкой машине.

Зазвонил колокол на башне из красного кирпича перед церковью, и его глубокий, низкий гул эхом пронесся по толпе. Внук Джанни Джон услышал его издалека – он проникал сквозь закрытые окна его автомобиля, следовавшего за полицейской машиной и двумя мотоциклами. Подъехав ближе, он услышал аплодисменты сквозь вой полицейских сирен, которые смешивались с лившимися из церкви звуками органа.

Джанни просил Умберто занять пост председателя, но на самом деле семью должен был возглавить Джон, когда будет к этому готов. В 2002 году, когда состояние его дедушки ухудшилось, он сократил срок своей стажировки в «Дженерал Электрик» и вернулся в Италию, пройдя самое настоящее крещение огнем: в возрасте двадцати шести лет он был вынужден вести переговоры с банками-кредиторами, которые спасли компанию от дефолта. Он очень переживал, что «Фиат» не справится, и все же знал, что ему ничего больше не остается, как вновь и вновь пытаться вытащить компанию.

Аплодисменты не стихали и тогда, когда из машины вышли члены семьи и вошли в церковь, присоединившись к процессии священников с крестом и свечами. Собор, вмещавший 2500 человек, был полон. Человек восемьдесят из числа членов семьи Аньелли заняли правые скамьи; позже к ним присоединились члены руководства «Фиата» – Фреско и глава «Феррари» Ди Монтедземоло. Ромити предпочел простоять всю службу. Левая сторона была зарезервирована для политиков, пришедших в темных пальто и кашемировых шарфах, спасаясь от холода. Недалеко от алтаря собралось так много кавалеристов в парадной форме, что казалось, будто прощаются с генералом, а не с автомобильным бароном. В передней части церкви расположились хор, музыканты, священники, цветы и знамена. Группа священников в пурпурных одеяниях, войдя внутрь, прошла по ступеням и заняла место у алтаря, где уже ждали священники из приходов, к которым относились члены семьи.

В переднем ряду, рядом с Маргаритой, сидела Марелла в простом черном пальто, рассеянно глядя в пустоту, пока священник читал отрывок из Послания апостола Павла; подле нее – второй муж Маргариты Серж де Пален и их пятеро детей.

– В пятницу Господь призвал к себе Адвоката, – начал Полетто, употребив прозвище Джанни, сделал паузу и добавил, что позволил себе назвать Джанни «Адвокатом», потому что однажды спросил его, как он предпочитает называться: «Адвокат» или «Сенатор» (в 1991 году Джанни стал пожизненным сенатором).

– Адвокатом, – ответил тот, – это же мой псевдоним!

Так оно и было: Джанни не имел юридического образования.

* * *

Спустя годы Маргарита сказала: «Когда отец умер, казалось, сломался часовой механизм и все шестеренки разлетелись в разные стороны».

«Фиат» и в самом деле как будто распался на запчасти, его механизм словно лишился смазки. Джанни лишь отчасти удалось справиться с ролью патриарха семьи. Он не смог сделать наследником своего сына Эдоардо, но организовал все так, чтобы обеспечить надлежащую подготовку к этой роли своего брата Умберто, а затем и племянника Джона. И все же на момент похорон казалось, что свой долг по сохранению «Фиата» для будущих поколений Аньелли он не выполнил. Джанни оставил им «Фиат», возможно, в худшем состоянии, чем после бомбардировок, когда в 1945 году умер его дед Джованни. Преданность деду и собственное тщеславие не позволили ему продать убыточный автомобильный бизнес «Фиата», когда представилась такая возможность. Свой публичный имидж и роль своей семьи Джанни ценил больше, чем деньги, которые сгорали, когда компания терпела убытки.

«Мне говорят, что нужно выйти из автобизнеса, но я выйду из него только ногами вперед», – поклялся он однажды на склоне лет. Так и случилось.

Как следствие, компания стала карликом на фоне гигантов автопрома. Джанни не под силу оказался мощный рывок, нужный, чтобы превратить компанию из сильного игрока внутреннего рынка с эпизодическими внешними операциями в корпорацию глобального уровня наряду с остальными представителями отрасли. Перед смертью, однако, он сумел организовать преемственность таким образом, чтобы соблюсти наказ деда: у штурвала компании должен стоять лишь один человек. Сделать это было нелегко, ведь нужно было соблюсти определенные правила. Были предприняты соответствующие шаги и достигнуты нужные договоренности. Но, как обычно, Джанни полностью сосредоточился на компании и сохранении контроля над «Фиатом». Он не озаботился тем, чтобы подготовить свою семью к последствиям своих решений, принятых ради исполнения, как он считал, своей главной обязанности. Джанни и его советники полагали, что его желания будут выполняться, как это всегда и происходило. Но они ошиблись в одной мелочи, и эта ошибка оказалась роковой.