В 1995 году Джанни решил сделать факт «помазания Джованнино на председательство» достоянием общественности и сообщил об избрании своего племянника французской газете. Однако в 1996-м, когда пришло время уходить в отставку, его место занял генеральный директор Ромити. Джанни тем временем остался в качестве почетного председателя, а в 1991 году президент Италии Франческо Коссига назначил его пожизненным сенатором.

Джованнино сочли слишком молодым. Планы изменились: ему предстояло занять этот пост в 1998 году, когда Ромити исполнится семьдесят пять, что для председателя «Фиата» было обязательным пенсионным возрастом.

А пока он оставался любимцем прессы. Джованнино был молод, хорош собой, богат, атлетически сложен, и все, кто его лично знал, отзывались о нем как о работящем, скромном и просто хорошем парне. Его родители развелись в 1974 году, и в тот же год его мать Антонелла, темноглазая красавица с черными как вороново крыло волосами, вышла замуж за герцога Уберто Висконти ди Модроне, который состоял в родстве с Мареллой Аньелли и Аллегрой Караччоло. Семья переехала в Атланту (штат Джорджия), когда Джованнино исполнилось десять, а в 1977 году родилась его единоутробная сестра Кьяра. Несмотря на развод, оба родителя гораздо активнее участвовали в его воспитании, чем Джанни и Марелла в воспитании Эдоардо и Маргариты. Младший брат Джанни Умберто взял за правило каждый вечер ужинать с семьей.

Джованнино окончил школу в Соединенных Штатах, что отчасти помогло ему вырваться из тепличной атмосферы привилегий и лести, окружавшей знаменитое семейство. После окончания Академии Маккали, военной школы в Чаттануге, штат Теннесси, он поступил в Брауновский университет в Провиденсе, штат Род-Айленд, где изучал международные отношения, и в 1986 году окончил его. Там он был одним из стильных европейских студентов, которые выделялись своими кашемировыми свитерами, небрежно наброшенными на плечи, и дорогими лоферами. В Брауновском университете учились отпрыски и других известных семей. Так, с 1979 по 1983 год там учился Джон Ф. Кеннеди-младший, почти что одновременно с Джованнино.

Джованнино не был снобом, «но по всему его виду было ясно, что он из богатой семьи» – так сказал о нем один из сокурсников, пораженный тем, как однажды на вечеринке молодой человек, не задумываясь, просто доел десерт, оставил на столе свою тарелку и ушел. Подобно Эдоардо, он пренебрежительно относился к скоростным ограничениям.

«Он не вылезал из судов по делам о нарушении скорости», – вспоминает один из его коллег-стажеров в «Ай-би-эм», где Джованнино стажировался летом 1985 года. Именно в Брауновском университете Джованнино встретил свою будущую жену, высокую белокурую англоамериканку Эйвери Хау, которая училась на факультете архитектуры. Она продолжила учебу, поступив в магистратуру бруклинского института Пратта, а затем устроилась на работу к британскому архитектору Ричарду Роджерсу, который вместе с итальянцем Ренцо Пьяно разработал проект парижского Центра Помпиду. Джованни вернулся в Италию и в 1987 году начал работу в головном офисе компании «Пьяджо» в тосканском городе Понтедера, унаследованной его матерью после смерти Энрико Пьяджо в 1965 году. Он поселился в семейном поместье неподалеку от Варрамисты, элегантной вилле, построенной в 1589 году по проекту Микеланджело, с виноградником и конюшнями XV века. Но, даже привыкнув с детства к роскоши, жить он старался просто: автомобилю с личным шофером предпочитал поезд, потому что в поезде можно было поработать. Именно на поезде он ездил на собрания в головном офисе «Пьяджо».

Джованнино казался идеальным кандидатом на пост главы «Фиата» в новой эре. Сам он, по его словам, мечтал о том, чтобы «Фиат», а вместе с ним и остальной итальянский истеблишмент, стал более открытым. Это приобретало особенную важность в то время, когда деловой класс и политические партии страны были дискредитированы из-за «Тангентополи» – коррупционного скандала, который развалил правящий класс в начале 1990-х годов. «Истеблишмент должен больше следовать правилам рынка, потому что сильная конкуренция идет на пользу потребителям, промышленности и инвесторам, – заявил Джованни в интервью американскому журналисту Алану Фридману в апреле 1996 года. – К этому истеблишменту, конечно, относится и моя собственная семья – я ведь не могу сделать для «Фиат» исключение».

Это был намек на двух топ-менеджеров «Фиата», пойманных с поличным на финансировании деятельности партии во время скандалов 1990-х. В 1993 году финансовый директор «Фиата» Франческо Паоло Маттиоли был арестован и помещен под следствие за свою деятельность на посту главы строительной компании «Фиат Коджефар». В 1995 году Маттиоли и его непосредственный начальник Ромити (который не был арестован) были приговорены к суду за ложную отчетность и незаконное финансирование партии. Ромити признали невиновным.

По сообщению «Интернешнл геральд трибьюн», «прокуратуре Турина удалось доказать, что Ромити и Маттиоли одобрили создание ряда фондов для незаконного финансирования компанией «Фиат» политических партий, а затем сфальсифицировали счета, чтобы скрыть платежи».

Впрочем, оба постановления позднее были обжалованы. Маттиоли был признан виновным, но на апелляции решение было оспорено, поскольку истек срок давности. В 2003 году Ромити оправдали благодаря закону, принятому в 2002 году правительством Сильвио Берлускони.

По словам «Нью-Йорк таймс», призыв Джованнино к встряске истеблишмента был «необычным, поскольку в нем и его семье люди видят представителей итальянской старой гвардии». Необычным было и его желание «способствовать созданию более активной конкуренции миланскому инвестиционному банку «Медиобанка», давнему корпоративному союзнику «Фиат». Кроме того, он желал бы ослабить власть синдикатов акционеров, в том числе и того, что контролирует «Фиат» и включает в себя пакет акций, принадлежащий семье Аньелли, «Медиобанка», «Дойче Банк» и «Алкатель Алстом». Синдикат владеет всего 30 % акций компании, но осуществляет эффективный контроль над ней».

В 1993 году, спустя год после введения Джованнино в состав руководства «Фиата» в возрасте двадцати девяти лет, его второй кузен, восемнадцатилетний Джон Элканн, перебрался из Парижа в Турин, чтобы учиться на факультете инженерии Политехнического университета Турина. Любопытно, что Джон не выбрал университет Лиги плюща, как Джованнино, окончивший Браун, или миланский Боккони, как советовал ему Джанни. Именно из Туринского политехнического университета выходили ведущие инженеры «Фиата» со времен создания компании. Свое начало он ведет от училища гражданских инженеров, основанного в 1859 году для обучения военных Савойского дома строительству мостов. По мнению Джанни, эта школа была одним из трех столпов, на которых зиждился промышленный успех Турина. Его главный лекционный зал носит имя Джованни Аньелли, в честь основателя «Фиата».

В выборе учебного заведения и специальности Джон пошел наперекор деду, считавшему, что молодой человек должен изучать предпринимательство в университете Боккони. Однако ему нравились науки, он хотел заниматься инженерным делом и потому выбрал промышленное проектирование, сочетавшее в себе традиционную инженерию с экономикой, политэкономией и правом. Главной задачей была подготовка инженеров с базовыми навыками управления бизнесом.

Его выбор пал на Политехнический, потому что для него было важно остаться в Турине, рядом с «Фиатом». Не считая периодических визитов к бабушке и дедушке летом, он никогда не жил в Италии, хотя его родители были родом из Турина. Джон вырос в США, Великобритании, Бразилии и Франции. После свадьбы его родители Маргарита и Ален переехали в Нью-Йорк, где родились Джон и Лапо, а затем в Лондон, где в 1979 году появилась на свет Джиневра. Все трое детей были крещены в католической церкви, тогда как их отец Ален соблюдал еврейские праздники, а дед Жан-Поль возглавлял Центральную консисторию израэлитов Франции в Париже. Супруги разошлись в 1981 году, когда Джону было четыре года, Лапо – три, а Джиневре – год. Маргарита осталась в Лондоне, чтобы воспитывать своих троих детей, работая неполный рабочий день в частном детском саду «Маленькая французская школа», где атмосфера была гораздо свободнее и гораздо менее формальной, чем в родительском доме (там у Джанни и Мареллы у каждого была своя прислуга). В 1982 году Маргарита познакомилась с Сержем де Паленом, высоким, атлетически сложенным русским графом, и это была любовь с первого взгляда.

Супруги стали жить в Рио-де-Жанейро, где Серж работал во французской инженерной фирме «Текнип», вместе с Джоном, Лапо и Джиневрой. Старшая дочь Маргариты и Сержа Мария родилась в 1983 году. Маргарита радовалась тому, что смогла построить новую семью с таким надежным и серьезным спутником. Серж начал работать в «Фиате» в 1985 году, и в тот же год они поженились в Париже, где он вырос, обвенчавшись в русской православной церкви Святого Сергия.

В Рио-де-Жанейро они жили в нескольких кварталах от пляжа, в многоквартирном доме с бассейном на крыше. Джон, Лапо и Джиневра ездили в школу на автобусе, а трое младших детей жили в одной комнате. Они невольно замечали различия между своей жизнью в Рио, где подолгу могли гулять по пляжу, и роскошными усадьбами своих бабушки с дедушкой в Италии, откуда их мать уехала еще подростком и больше не возвращалась.

Джону с братом и сестрой почти сразу пришлось находить общий язык с разраставшейся новой семьей. Вскоре у Сержа и Маргариты было уже пятеро общих детей: Мария, которая родилась в 1983-м (и была на четыре года младше Джиневры), Пьетро (1986), близняшки Анна и София (1988) и Татьяна, самая младшая, родившаяся в 1990 году.

Серж был глубоко религиозным человеком. Маргарита приняла православие с искренней убежденностью и страстью. Она приучила детей петь гимны и молиться, а когда они уезжали из дома, давала им с собой иконки. Если же дети отказывались молиться, Маргарита впадала в ярость, отчего в доме создавалась атмосфера напряженности и неприятия. Их отправляли в православный летний лагерь на юге Франции. Трое детей Маргариты от Алена Элканна чувствовали себя чужими в этой православной общине и воспринимались соответствующе наполовину русскими братьями и сестрами из-за своих католических и еврейских корней. Из-за такого смешения религий и языков, постоянных переездов и рождений все новых братьев и сестер трое Элканнов очень сильно сблизились друг с другом. Джон ощущал свою ответственность за брата и сестру, а в условиях постоянной необходимости уживаться с многообразием вероисповеданий, национальностей и причудливых хитросплетений родственных связей еще с раннего детства и отрочества выработал в себе стойкость и гибкость. Джанни и Марелла нередко ощущали тревогу за своих старших внуков и потому старались почаще их навещать, проводя с ними гораздо больше времени, чем когда-то с Маргаритой. Джанни хотелось, чтобы все трое в конце концов стали финансово независимы от матери.

Джиневра Элканн рассказывает о различных аспектах своего детства в частично автобиографическом фильме «Если бы» («Magari»), горько-сладкой комедии, снятой в 2019 году, где трое подростков из Парижа приезжают к отцу в Рим в надежде вернуть почти утраченное чувство семьи.

«Думаю, эта история уходит корнями в мою собственную жизнь, – призналась она в интервью журналу «Вэраети» 2019 года. – Ведь и мои родители развелись, когда я была еще совсем маленькая… Но это чувство тоски по утраченному и несбывшемуся знакомо мне с самого детства. Эта мысль о том, как было бы хорошо, если бы семья вновь воссоединилась. Думаю, именно это я и хотела сказать, и именно вокруг этой идеи строится вся история».

В 1998 году семья поселилась в очаровательном крошечном швейцарском городке Алламан на берегу Женевского озера. Городок этот знаменит своим замком XIII века – крупнейшей частной постройкой в Швейцарии.

Джанни решил выдать Маргарите часть положенных ей по наследству денег авансом, и она приобрела дом в Швейцарии. В новом просторном жилище у ее восьмерых детей были отдельные комнаты, а у нее самой появился сад, огород, а также место под разведение лошадей и других животных. В отличие от домов матери, служивших витриной знаменитого безупречного вкуса Аньелли, вилла Маргариты было обставлена простой удобной мебелью, а на стенах висели яркие картины, написанные ею самой, – пейзажи, изображения святых и натюрморты.

Как и ее брат Эдоардо, она проявляла живой интерес к духовным и религиозным вопросам, и это отражалось в ее произведениях. На каком-то этапе их с Сержем семейной жизни она приняла православие, а в 1980-х изучала иконопись в парижском Свято-Сергиевском православном богословском институте. Первая ее выставка состоялась в 1994 году в парижской «Галлери д’Оризон».

Даже при такой большой семье она умудрялась находить каждый день пять-шесть часов на занятия живописью.

«Да, я из семьи Аньелли, но старалась всю жизнь жить своим умом, а не так, как ожидают от меня СМИ», – заявила она репортеру в интервью для каталога выставки своих работ, состоявшейся в 1997 году в венецианской галерее «Навильо».

В 1997 году она написала иллюстрированную книгу для детей на основе библейской притчи об Ионе и ките. Книга была напечатана крупнейшим в Италии издательством «Мондадори». На ее презентации в Милане в декабре того же года эксперт по толкованию Библии кардинал Джанфранко Равази отметил Маргариту как «истинного мастера слова». После презентации родные и друзья собрались в доме первой жены Леонардо Мондадори Паолы Занусси, итальянской светской львицы и правнучки основателя известной компании по производству бытовых приборов.

Маргарита никогда не стремилась к ведущим ролям в «Фиате» и нередко в повседневной жизни использовала фамилию мужа. Через несколько дней после презентации книги ее попросили прокомментировать назначение Джона в состав руководства «Фиата», но она вежливо отказалась от комментариев.

Джон вырос, можно сказать, в постоянных переездах, не задерживаясь подолгу на одном месте. Даже по-английски он говорил со странным, неопределенным акцентом. Он чувствовал, что если не попытается прямо сейчас вернуться к своим итальянским корням, то в будущем такой возможности может не представиться.

Однако, решив приехать на учебу в Турин, он столкнулся с необходимостью сделать непростой выбор: у каких родственников поселиться – у Элканнов или у Аньелли? Да и сможет ли он найти время на учебу и сосредоточиться на ней, если будет жить на вилле Фреско? Поместье Аньелли было просторным, но богемный образ жизни Джанни и Мареллы и их развлечения совсем не способствовали успешному обучению. Поэтому он решил не выбирать вовсе, а поселиться в общежитии под названием вилла Сан-Джузеппе, которой управлял священник брат Иджино Трисольо. Теперь он жил не в особняке с частной охраной по всему периметру, а на втором этаже здания из красного кирпича с видом на сад, где вместе с ним жило еще 180 студентов. В его комнате в конце длинного коридора были лишь односпальная кровать да письменный стол. У него был собственный душ, но не было ванны, а кроме того, первокурсникам не разрешалось иметь автомобили. Вместо этого Джон повсюду ездил на мотоцикле. Когда один из его сокурсников получил травму во время игры в футбол, Джон посадил его на свой байк и отвез в туринскую больницу Молинетте, заработав штраф за превышение скорости.

Поначалу жизнь в общежитии была для него непривычной. Подростком он жил в Париже и мог приходить домой и уходить, когда вздумается. Но в Турине нужно было обязательно ужинать в общежитии, а в 10 был уже отбой. Грязное белье он отвозил стирать по выходным на виллу Фреско. И все же атмосфера в вилле Сан-Джузеппе была веселой и дружелюбной, а после экзаменов студентов приглашали в кабинет брата Иджино выпить по рюмочке травяного ликера.

По словам одного из преподавателей Джона, он хорошо учился, но звезд с неба не хватал. Скорее в нем привлекали хорошие манеры и то, как он легко находил общий язык с другими студентами. И еще Джон обладал силой воли и организованностью. Вместе с Ромити они разработали учебный план на несколько лет вперед, и Джон неукоснительно ему следовал. Однако при имеющихся у его семьи деньгах и связях он просто не мог жить жизнью обычного студента. Вскоре он начал несколько раз в неделю встречаться со своим дедом Джанни, а также периодически его возили на матч «Ювентуса» в столице какой-нибудь европейской страны.

Жизнь Джона круто изменилась 10 апреля 1996 года, когда Джанни провел ряд преобразований в холдинге «Дичембре», обладавшем ключевым пакетом акций в фирме «Джованни Аньелли э Чи СпА», посредством которой семьи Аньелли и Нази контролировали «Фиат». До сих пор Джанни принадлежало 99,9 % акций, а у Мареллы и остальных было всего лишь по одной ценной бумаге. Дабы гарантировать, что «Дичембре» останется в семье, Джанни решил, что Марелла, Маргарита, Эдоардо и Джон станут полноправными акционерами, тогда как он сам – обладателем прав на обратный выкуп акций. Эдоардо отказался принять свою долю, заявив одному из кузенов, что у него есть подозрения на этот счет. Он не был согласен со всей концепцией «Дичембре» и испытывал сильную обиду на Джанни за то, что тот включил Джона в состав руководства компании. Дошло даже до того, что Эдоардо сравнил это решение отца с историей о том, как римский император Калигула произвел своего коня в сенаторы. Джанни любил сына и не собирался полностью лишать его наследства, но при этом хотел, чтобы «Дичембре» контролировал Джон.

В тот же год Джанни еще яснее объявил о своих намерениях. Летом 1996 года ему пришлось сделать операцию на сердце. Не желая рисковать, он написал письмо следующего содержания: «Принимая во внимание отказ моего сына Эдоардо от принятия безвозмездной передачи мной доли, равной той, что была предложена другим членам семьи и ими принята, настоящим я оставляю своему вышеупомянутому сыну активы иного рода, нежели доля в «Дичембре», но равные по стоимости моей оставшейся доле. Эту же оставшуюся долю я завещаю своему внуку Джону Филипу Элканну, тогда как стоимость права на долю моих законных наследников должна быть погашена за счет активов, не являющихся долями в «Дичембре».

Преобразования в «Дичембре», отказ Эдоардо от своей доли и предложение ее Джону происходили вдали от посторонних глаз. Джованинно по-прежнему готовили к роли председателя совета директоров. А пока Джанни надеялся, что когда-нибудь они смогут работать вместе. И в любом случае гораздо лучше было иметь двоих наследников – на случай, если с одним из них что-то случится.

Джанни пригласил Джона, Маргариту и Мареллу на виллу Фреско, чтобы подписать бумаги. При этом Маргарита подписала также и документы, по которым ее сын получал долю в «Дичембре». Эдоардо сообщили, что вместо него в список акционеров включили Джона. Для Джанни было важно иметь в «Дичембре» наследника мужского пола, и Джон прекрасно подходил для этой роли. Джанни наконец нашел во внуке преемника, которого не смог воспитать в собственном сыне; у Джона, конечно, был отец, но именно благодаря Джанни он нашел свое истинное призвание и осознал свою роль в семье.

А пока за закрытыми дверями разыгрывалась семейная драма Джанни и Эдоардо, внимание журналистов привлекла куда более счастливая история: Джованнино собирался жениться. Свадьба была назначена на пятницу 16 ноября 1996 года и должна была пройти в маленькой часовне семейного поместья в Варрамисте, где в 1959-м поженились его мать и отец. Когда в прессу просочились слухи об этом, журналисты буквально сошли с ума. Фотографии улыбающегося Джованнино и его невесты Эйвери, которой исполнился тридцать один год, можно было бы продать за огромные деньги.

Пара попыталась сохранить свои планы в тайне, но о дате свадьбы узнал репортер тосканского новостного издания «Ла Национе». У ворот виллы еще накануне начали собираться фотографы. Молодые люди рассчитывали провести скромную церемонию человек на 30 родственников и близких друзей, но если они думали, что масштабы мероприятия ослабят внимание прессы, то глубоко ошибались.

Кто-то из папарацци зашел так далеко, что арендовал легкий самолет «Пайпер», чтобы летать над поместьем; кто-то предпочел вертолет, круживший над часовней, нарушая спокойствие гостей. Семья наняла двадцать частных охранников, а ворота охраняли вооруженные пулеметами карабинеры. Несмотря на все меры предосторожности, группе фотографов все же удалось пробраться на территорию владений семьи, но в день церемонии они были обнаружены службой безопасности.

Гости собрались в маленькой часовенке, украшенной белыми розами и оливковыми ветвями. Были ближайшие родственники жениха и невесты, а также Джанни и Марелла. Джованни, в парадном костюме и сером жилете, взволнованно ждал у алтаря; затем вошла Эйвери под руку со своим отцом, в платье до колен от «Унгаро» и с уложенными в простую прическу светлыми волосами. Она решила отказаться от традиционного длинного платья и фаты. Вел церемонию приходской священник дон Васко Арцилли из близлежащего городка Казель-дель-Боско, сын издольщиков, работавших в поместье. Ему помогал архиепископ Пизы монсеньор Алессандро Плотти. Андреа, брат Джованнино от второго брака Умберто, прочитал отрывок из Книги Бытия, а затем к нему присоединилась Кьяра, сводная сестра Джованнино. В 12:30 пара обменялась клятвами и кольцами.

Свадебный обед прошел на вилле, где для гостей накрыли четыре стола. Такая камерная свадьба отвечала семейным традициям – точно в таком же формате проходили свадьбы Джанни и Мареллы, Умберто и Антонеллы. Все мужчины были в парадных костюмах, кроме Джанни, который пришел с тростью. В меню были тосканские кростини, равиоли с грибами и руколой, запеченный морской окунь с овощами в сопровождении вин собственного производства и шампанского. На свадьбу молодоженам подарили, среди прочего, кодекс Леонардо да Винчи, набор столовых приборов «Бучеллати», столовый сервиз из лиможского фарфора из пятидесяти предметов и скатерть из органди с золотой вышивкой XVIII века. Отложив медовый месяц, в понедельник супруги вернулись на работу. 28 ноября Джанни устроил в их честь вечеринку в туринском «Клубе виста», а на рождественские каникулы они отправились в Лондон.

Но счастье было недолгим и окончилось в буквальном смысле к Пасхе. 27 марта 1997 года Джованнино присутствовал на совете директоров «Фиата», когда внезапно понял, что боль в желудке, из-за которой он уже несколько дней то и дело бегал в туалет, может быть связана не с какой-нибудь простудой или инфекцией, подхваченной в Индии, где они побывали вместе с Эйвери. Он прошел медицинское обследование, и оно подтвердило его худшие опасения. 13 апреля в интервью газете «Ла Стампа» он сделал объявление: «Мне придется остаться на несколько месяцев в Соединенных Штатах из-за проблем со здоровьем, о которых я узнал всего несколько дней назад. Не стану скрывать: мне диагностировали рак. В Нью-Йорке я потому, что твердо убежден в профессионализме здешних врачей, обладающих богатым опытом в лечении редкого типа рака желудка, который был у меня диагностирован в Италии накануне Пасхи. И хотя болезнь эта встречается не так часто, но она уже изучена и излечима. Знаю, процесс этот не быстрый, мне сказали об этом с самого начала, но к концу лета я полностью поправлюсь».

Джованнино было ради чего жить: в том же интервью он объявил, что Эйвери ждет ребенка.

* * *

Тем же летом Джон начал работать над усовершенствованием сборочной линии завода «Фиата» в польском городе Тыхы, где провел модернизацию поста сборки фар и нашел более эффективный способ доставки на сборочную линию мелких деталей. Кроме того, он организовал среди рабочих завода конкурс на лучшие способы устранения дефектов качества. Изначально в конкурсе принимали участие две бригады конвейерных рабочих, однако к 2005 году он охватил уже все предприятие.

Джон работал и в дилерском центре во Франции, а также провел несколько месяцев на сборочном конвейере завода по производству компонентов «Маньети Марелли» в Бирмингеме, где жил в семье представителя профсоюза (работника, избранного для общения с руководством). Время от времени кто-нибудь из лондонского офиса «Фиата» заходил к нему с посылкой или корреспонденцией. Постепенно Джон все сильнее вовлекался в дела «Фиата», мало-помалу знакомясь с его руководством. Отдыха он почти не знал, поскольку в перерывах между учебой работал на одном из заводов «Фиата», и лишь в редкие свободные минутки виделся с семьей или катался на лыжах с друзьями в Сестриере. В жизни Джона как стажера на руководящую должность было мало места для спонтанного веселья и развлечений, к которым он привык на вилле Сан-Джузеппе.

Но чтобы пойти по стопам деда и прадеда, нужно было научиться отказываться от собственных желаний во имя долга. Джанни был мастером в этом деле: он считал, что путь к зрелости лежит через обретение физической отваги, а Джон всегда был готов принять вызов деда. В представлении Джанни идеальным отпуском с внуком в марте – апреле было катание на лыжах с последующим спуском к морю – предположительно на вертолете, – с погружением в холодную воду и возвращением в Турин. Самые ранние воспоминания Джона о дедушке были связаны с совместным катанием на лыжах в Санкт-Морице и с тем, как Джанни подталкивал его к выбору самого сложного спуска с горы. Спустя годы Джанни посоветовал Джону испытать себя на трассе для скелетона «Креста» в Санкт-Морице, где вот уже более ста лет любители острых ощущений мчатся очертя голову на крошечных санках по ледяному желобу.

«Людям младше восемнадцати лет не разрешалось заниматься этим видом спорта, но мой дедушка добился специального разрешения, чтобы я уже в шестнадцать мог испытать эти ощущения», – вспоминал Джон.

А пока Джон постигал тонкости ведения семейного бизнеса и все больше сближался с Джанни, Эдоардо отправился навестить Джованнино, который проходил курс лечения в Нью-Йорке. Кузены помирились, и Джованнино заверил Эдоардо, что сделает все для того, чтобы ему дали в управление благотворительный фонд. А 16 сентября случилось и еще одно радостное событие: Эйвери родила дочь, Вирджинию Азию.

Одно из последних его появлений на публике состоялось 10 декабря на туринском стадионе «Стадио Делле Альпи», где проходил матч «Ювентуса». Днем 13 декабря на виллу делла Ровере в Турине начали прибывать родственники. Джанни среди них не было: он споткнулся на ступеньке и в пятый раз сломал ногу, а после операции не мог двигаться. Но была Марелла, и вид у нее был очень печальный. Вход на территорию парка делла Мандрия, где располагалось семейное поместье, патрулировали полиция и карабинеры, удерживавшие посторонних на расстоянии. Джованнино умер 13 декабря в возрасте тридцати трех лет. Его отец Умберто, мать Антонелла и жена Эйвери были рядом с ним. За свою короткую жизнь Джованнино получил многое, но, увы, очень рано все это потерял. Похороны его прошли в приватной обстановке, даже друзей попросили не приходить.

– Он был надежный, искренний и настоящий, – сказал позднее Джанни в интервью «Ла Стампе». – Исключительный молодой человек. Конечно, должно было пройти какое-то время, прежде чем он смог бы взять в свои руки бразды правления, но он определенно обладал для этого всеми задатками.

Спустя неделю после смерти Джованнино Джанни пригласил Джона вместе с отцом Аленом Элканном на обед на вилле Фреско. Приближалось Рождество, но из-за ухода Джованнино настроение в семье было нерадостным. Джону уже исполнилось двадцать два, и он превратился в высокого, молчаливого молодого человека, за внешней сдержанностью которого скрывались железное чувство дисциплины и целеустремленность, которая поразила Джанни, когда Джон еще был подростком.

По окончании обеда Джанни попросил внука остаться и поболтать, отметив, какой это непростой и печальный для семьи период, и прибавив: «Но я полагаю, ты лучше, чем кто-либо, сможешь представлять интересы семьи в руководстве «Фиата».

Джанни решил действовать быстро, чтобы предупредить всевозможные домыслы о будущем наследнике. Если не поторопиться, обозреватели, чего доброго, решат, что он собирается передать компанию семье своего брата Умберто, а не оставить в своей собственной. Для Джона, как и для его матери Маргариты, это вряд ли стало неожиданностью, ведь Джанни уже провел все необходимые подготовительные мероприятия по включению Джона в число своих наследников, создав холдинг «Дичембре».

Через несколько дней Джон вернулся на виллу Фреско и принял участие в своем первом собрании совета директоров. Он не знал, чего от него ждать, и оделся со всем тщанием, чтобы произвести хорошее впечатление. Дворецкий Джанни Бруно Гаспарини проводил его в маленькую комнату, откуда Марелла иногда звонила по телефону, расположившись на плетеном канапе, а оттуда – в столовую. Совет директоров, вопреки обычаю, собрался в столовой, потому что Джанни после падения все еще пользовался костылями. Джон по скрипучему паркету пересек зал и занял свое место под полотном Моне с изображением заснеженного пруда. Его тепло приветствовали другие члены руководства.

От волнения Джон не мог произнести ни слова, но, к счастью, говорить и не требовалось. Ему не терпелось узнать, какими именно будут его обязанности как члена совета директоров. Конечно, он знал, что его объявят главой следующего поколения семьи. Джанни заверил совет, что Джон «пока еще молод, но уже продемонстрировал выдающиеся способности и моральные качества. Полагаю, его назначение в совет директоров – самая лучшая демонстрация, в том числе и в символическом смысле, преемственности и тесной связи между семьей и компанией».

Затем Джанни позвонил Алену Элканну и извинился за то, что «лишил твоего сына беспечной юности и взвалил на него столь серьезную ответственность, когда он еще так молод».

Решение это было тщательно взвешено, и все же для многих непосредственных участников оказалось болезненным. Для Эдоардо оно было словно новая соль на рану. Хуже того, с уходом Джованнино, казалось, не осталось больше никого, кто мог бы его поддержать. Реакция Эдоардо на назначение Джона в состав руководства компании была очень резкой. А между тем его ревность была неуместна, ведь он уже много лет не рассматривался как претендент на место в совете директоров, да и вряд ли хоть когда-нибудь им был.

Джанни же обеспечил преемственность как в руководстве компании, так и в качестве контролирующего акционера. Оставался только один вопрос. Его дед Джованни когда-то решил, что во главе компании должен стоять только один человек, и до сих пор это работало. Но у Джованни в «Дичембре» было три наследника: Марелла, Джон и Маргарита. Этот-то вопрос ему и предстояло уладить.