6 июня 1988 Раньери Феррара Сантамария, тридцатидвухлетний сын известного римского адвоката, был найден мертвым на своей вилле неподалеку от археологического парка Аппиа Антика с его древними руинами и резиденциями богачей. С февраля того же года «Финансовая гвардия» – специальное подразделение полиции по расследованию финансовых преступлений – уже занималась делом и прослушивала телефоны друзей Раньери. Семейная резиденция Аньелли на холме Квиринал была одним из пятидесяти двух домов, подвергшихся обыску офицерами полиции в серой униформе и с автоматами в руках. Они побывали лишь в комнате Эдоардо, а не во всем доме, однако Джанни и Марелла, должно быть, пришли в ярость. Имя Эдоардо не упоминалось в прессе, а в телевизионных новостях говорилось лишь о том, что в деле замешан «крупный промышленник».

Расследование продолжалось до декабря, а в октябре 1989 года тридцати фигурантам было предъявлено обвинение. Многие из них занимали значимое положение в обществе, и на этот раз имя Эдоардо попало-таки в прессу. Следователь заявил, что Эдоардо не был привлечен к ответственности, потому что «подследственный (Аньелли) полностью признался и внес весомый вклад в установление личности зачинщиков, а также подтвердил информацию, появившуюся во время прослушивания телефонных разговоров. Сам Аньелли активного участия в махинациях не проявлял».

Тот факт, что Эдоардо упоминается в деле, проигнорировали большинство изданий, кроме нескольких. И возможно, именно потому, что все сошло ему с рук, Джанни и Марелла решили, что справятся с этой проблемой, не осознавая в полной мере нависшей над ними угрозы. Разумеется, на тот момент он мог нанести вред лишь самому себе, поскольку управление «Фиатом» осуществлялось холдингом, контролирующимся Джанни, Умберто и их кузеном Джованни Нази, которым помогали Ромити и Габетти.

В конце августа 1990 года его кузен Эдоардо Лупо Раттацци находился в своем летнем домике на побережье полуострова Арджентарио, как вдруг раздался телефонный звонок. Звонил Джанни: он был в ярости. «Мне нужно, чтобы ты немедленно приехал в Рим, – заявил он. – Эдоардо в серьезной беде. Его арестовали в Кении, и нужно его оттуда вытащить».

Лупо слышал восторженные рассказы Эдоардо о поездках в Кению и о той расслабленной атмосфере, которую он любил, когда отдыхал в обществе своих богатых богемных друзей на идиллических песчаных пляжах Малинди. Однако находиться в заключении в Кении было опасно. Лупо беспокоился за своего кузена и с содроганием думал о том, что тот окажется в тюрьме.

На этот раз журналистам – даже тем, кто работал в принадлежавшей Аньелли «Ла Стампе», – не удалось замять историю: об аресте Эдоардо уже узнало агентство «Рейтер» из газеты «Кения таймс». Он был арестован 20 августа вместе с двумя местными жителями: Бакхари Мохаммедом Шенхом и Нухтаром Шарифом Исмаилом, в доме Бахари. Его выпустили под залог на другой день после ареста, без паспорта, обязав ежедневно являться в полицию вплоть до слушания, которое должно было состояться в конце месяца.

Джанни велел Лупо и его кузену Джованнино лететь в Малинди и вернуть Эдоардо. Лупо, пожалуй, был самым близким ему человеком в семье после дяди Николы Караччоло. Восходящая звезда семьи, двадцатишестилетний Джованнино также был близок Эдоардо. Джанни полагал, что эти двое молодых людей смогут убедить его сына вернуться в Италию после слушания и обратиться за помощью. Юридическими аспектами дела занимался адвокат семьи Гранде Стивенс. Неизвестно, почему Джанни и Марелла сами не отправились в Кению – возможно, потому, что подобная поездка привлекла бы слишком сильное внимание СМИ.

В начале сентября, когда Лупо и Джованнино приехали в Малинди, Эдоардо как раз выпустили под залог, и он находился на пляжном курорте под названием «Белый слон» в Ватаму, неподалеку от Малинди. С 1970-х годов этот отдаленный участок нетронутого пляжа привлекал итальянцев, желавших отдохнуть среди раскидистых пальм, кристально чистой воды, хижин с соломенными крышами и пьянящего просоленного аромата Индийского океана. Но Лупо и Джованни Альберто видели тяжелые последствия сложившейся ситуации. Арест Эдоардо стал для него настоящей травмой. Две ночи он провел в грязной, переполненной тюремной камере, а когда однажды утром не явился к охранникам на перекличку, полицейский снял с него ремень и избил им стоявшего рядом молодого заключенного. Эдоардо понял, кто здесь главный.

Несмотря на прискорбные обстоятельства, Эдоардо принял своих кузенов в льняном костюме и с любимой прогулочной тростью – ни дать ни взять джентльмен на курорте. Однако Лупо заметил, что он похудел, осунулся и оброс щетиной, и вновь подумал о том, какая бесконечная пропасть образовалась теперь между ним и Эдоардо. В юности, в 1970-х годах, они вместе учились на курсах пилотов. С тех пор Лупо стал председателем итальянского подразделения авиакомпании «Эйр Европа», а Эдоардо покатился вниз по наклонной.

Когда эйфория от воссоединения понемногу испарилась, Лупо стало ясно, что Эдоардо совершенно безразлично то, что он собирается ему сказать. Джанни попросил Лупо «вправить Эдоардо мозги», но это было невозможно. Казалось, что Эдоардо не замечает собственного отчаянного положения и отрицает его. Своим кузенам он заявил, что невиновен.

Лупо понял, что Эдоардо отнюдь не собирается возвращаться к нормальной жизни в Италии. Спустя пару дней он сдался и сказал Эдоардо: «Послушай, это бесполезно. Назавтра есть рейс из Момбасы, и я улетаю домой».

Однако сам Эдоардо уверял журналиста Пино Скачча, что это он просил двоюродных братьев ехать домой, сказав, что «сам вернется только тогда, когда все уляжется».

Вскоре, однако, выяснилось, что обстоятельства ареста отличались от тех, что были отражены в отчете от 23 августа. Эдоардо заявил журналистам, съехавшимся на курорт в Малинди, чтобы осветить эту историю, что он невиновен и считает, что его подставили. В конце августа Бахари Шенх сообщил итальянскому новостному еженедельнику «Эпока», что полиция, обыскав его, Эдоардо и третьего подозреваемого, ничего не нашла.

2 октября состоялось слушание, на котором Эдоардо оправдали. По словам его адвоката Дона Амоло, обвинение его клиенту было предъявлено несправедливо и бездоказательно. Судья Мартин Муйя согласился. «Вы свободны», – постановил он по окончании слушания. Эдоардо с улыбкой и видимым облегчением вышел из зала суда и остановился, чтобы пообщаться с журналистами. Когда его спросили о будущем «Фиата», тот ответил, что намеревается «заявить о своих правах» на место в компании, а затем произнес слова, которые будут преследовать его до конца его дней.

«Не исключено, что в один прекрасный день завод «Фиат» в Мирафиори будет производить не машины, а цветы».

По возвращении Эдоардо из Кении Джанни позвонил одному из друзей семьи, с которым его сын общался и не раз делился своими планами вступить в права наследника семейного предприятия. Друг сказал, что Джанни велел ему больше не общаться с Эдоардо, потому что «ему было стыдно за сына».

После ареста в Кении положение Эдоардо в семье серьезно пошатнулось. По словам Ромити, Джанни даже до унизительной истории в Малинди никогда не рассматривал его в качестве члена руководства «Фиата», считая, что сын «не годится для работы в компании». Но после Малинди перемены стали радикальными. До конца своих дней он практически исчез из поля зрения общественности, отправившись на виллу Бона, по соседству с принадлежавшей Джанни и Марелле виллой Фреско, где за ним велся постоянный надзор. Этот небольшой дом, построенный в 1961 году, окруженный деревьями и зеленым парком, словно перенесся сюда прямиком с холмов Лос-Анджелеса. Марелла и Джанни задумали его как хранилище растущей коллекции произведений искусства. Теперь эта резиденция, обставленная авангардной мебелью от Миса ван дер Роэ и Ээро Сааринена, превратилась в золотую клетку для Эдоардо. Там у него был свой повар и прислуга, а за каждым движением следили телохранители. Джанни как будто бы оставил последнюю надежду на исправление или исцеление сына. Обеспокоенная Марелла попросила своих братьев Николу и Карло активнее участвовать в жизни Эдоардо. С тех пор все время, когда он не жил на вилле Бона, позже переименованной в виллу Соле, Эдоардо проводил в Гаравиккьо с Николой Караччоло и его семьей, которые всеми силами старались ему помочь.

Несмотря на то что Эдоардо обитал в непосредственной близости от своих родителей, эмоционально они были далеки. Ни один из них не участвовал в его повседневной жизни, и, живя буквально в соседнем доме, Эдоардо не имел даже номеров телефонов родителей на вилле Фреско. Он мог звонить лишь дворецкому отца Бруно Гаспарини, у которого каждый день справлялся о здоровье Джанни. Дворецкий по приказу Джанни отвечал: «Отлично». Эдоардо не ел за одним столом с родителями и вообще виделся с ними редко.

Конечно, и Джанни с Мареллой приходилось нелегко. Семья обратилась в центр под управлением священника дона Марио Пикки, в 1971 году основавшего первый в Италии реабилитационный центр для людей с психическими отклонениями в центре Рима, в небольшой квартирке, которую он получил от Ватикана. Эдоардо проходил реабилитацию в одном из этих центров, но, судя по всему, не завершил курс лечения. Именно у дона Марио Пикки он познакомился с бывшим пациентом по имени Альберто Бини. Джанни попросил Бини заняться Эдоардо, и тот начал работать с ним по нескольку часов каждый день. Кроме того, он обращался и к психиатру Роберто Бертолли из клиники по лечению депрессии, тревожности и шизофрении «Группо Джинестра», и к Эрнесто Чонини Чарди из туринского некоммерческого терапевтического общества «Ареа».

Не смог Эдоардо обрести счастье и в личной жизни. Его роман с Верой Арривабене, продолжавшийся девять лет, окончился в 1983 или 1984 году расставанием, болезненным для обоих. В 1985 году Вера вышла замуж. В 1986-м на свадьбе друзей он встретил Паолу Уголини и с первого взгляда в нее влюбился. Но и эти отношения не привели ни к свадьбе, ни к появлению детей, и, даже продолжая общаться, они постепенно отдалились друг от друга.

После Малинди Эдоардо подолгу жил на вилле Соле – это было частью лечения. Он всегда любил писать длинные письма, а с начала 1990-х они стали еще длиннее, что служило дополнительным сигналом все большей его оторванности от реальности. Он все реже встречался с людьми и, как явствует из его письма отцу и дяде, написанного в 1993 году, на несколько месяцев лишался права пользоваться телефоном, банковским счетом и автомобилем. По возвращении Эдоардо из Кении некоторые родственники и близкие друзья начали подозревать, что у него расстройство личности. На то указывало множество признаков. Обращение Эдоардо в ислам сопровождалось периодическими видениями и экстравагантными заявлениями. Его тяга к разглагольствованию – о капитализме, о том, как технологии однажды захватят весь мир, – стала принимать все более причудливые формы. Изоляция Эдоардо только усугубила его поведение: люди стали его раздражать, а сам он начал совершать мелкие саморазрушительные поступки, казавшиеся многим попыткой привлечь внимание своей семьи. К сожалению, это имело обратный эффект, так как отвращало от него окружающих, отчего он становился еще более изолированным.

Джанни, вероятно, был в отчаянии от того, что Эдоардо мог повторить печальную судьбу его младшего брата Джорджо, умершего 2 апреля 1965 года в психиатрической больнице Пранджинс. Ведь брат когда-то стрелял в него, и у Джанни, несомненно, остались болезненные воспоминания о том периоде. Именно ужас пережитого мог стать одной из причин, по которой Джанни не мог в этот период общаться с Эдоардо.

Причину смерти Джорджо никогда не предавали огласке, а историю его болезни обнародовали совсем недавно. Его бывшая девушка Марта Вио утверждала, что он покончил с собой, но, кажется, все было не совсем так.

По словам одного из членов семьи, Джорджо умер во время терапии глубокого сна, весьма распространенного в 1960-х годах метода лечения шизофрении, применявшегося до развития фармакологического лечения. К несчастью, результатом подобного лечения нередко становилась смерть.

Вся семья, включая Джанни, навещала Джорджо в больнице, но с друзьями о нем предпочитали не говорить.

«Однажды я сопровождал Джанни во время одного из таких визитов, но внутрь не вошел, – вспоминал один из друзей семьи. – Спустя несколько дней Джорджо умер, а Джанни не проронил ни слова».

И не только Джанни видел сходство между состоянием Эдоардо и болезнью его покойного дяди. Об этом думала и Сюзанна, о чем свидетельствовали мемуары Ромити. «Сюзанна как-то сказала мне: «Всякий раз, видя Эдоардо, я вспоминаю Джорджо».

Психические заболевания, такие как шизофрения, часто являются наследственными в семье, но считается, что они не передаются посредством одного гена. По мнению экспертов, есть люди, имеющие к ним определенную предрасположенность, и в этом случае болезнь могут спровоцировать те или иные события. В семье Аньелли и среди близких им людей уже много лет было ясно, что Эдоардо никогда не пойдет по стопам отца и не станет председателем совета директоров «Фиата», хотя эта тема была почти что табу и открыто не обсуждалась. Джанни нашел способ изолировать и нейтрализовать угрозу, которую представлял для семьи и компании Эдоардо, сделав изгоем своего сына и назначив преемником Умберто после того, как через несколько лет покинет свой пост. В 1991 году ему должно было исполниться семьдесят лет, а в 1994 году, в возрасте семидесяти трех, он намеревался уйти в отставку. План был идеально продуман, но его реализации помешали мировые события.

* * *

1989 год был для «Фиата» успешным: ему принадлежало 57 % итальянского рынка. Но в дальнейшем таких хороших показателей у компании не будет еще очень-очень долго. В 1990-х «Фиат» начал медленное и мучительное падение в пропасть, и Джанни было не под силу его остановить. Более того, возможно, отчасти он сам и отправил компанию в штопор. В условиях новой обстановки, сложившейся в деловой среде, «Фиат» должен был стать глобальной компанией, возможно, посредством слияния. Джанни был не готов на это пойти. Он все еще был одним из бесспорных лидеров итальянской промышленности и одним из самых узнаваемых итальянцев, но мало-помалу становился похож на дона Фабрицио Корбера, трагического персонажа романа Джузеппе Томази ди Лампедузы «Леопард». В этом романе стареющий сицилийский дворянин представляет собой бесспорный авторитет для своего общества, но его положение постепенно оказывается все более шатким из-за неспособности с достоинством принять перемены, связанные с возрастом.

В 1990 году доля «Фиата» на рынке начала неуклонно снижаться. Как обычно, антенна Джанни улавливала тревожные сигналы от глобальной элиты, на которую он тратил так много времени. Падение Берлинской стены в 1989 году положило конец холодной войне – периоду, когда «Фиат» и Аньелли были для Италии якорем стабильности. Закрытые рынки, постоянно меняющиеся правительства, клубный семейный капитализм, которым руководил Энрико Кучча из своего офиса в «Медиобанка», помогли стране стать одной из ведущих экономик мира. Но все это изменит новый мир открытых границ, и Джанни должен был хотя бы отчасти предвидеть грядущие перемены. Председатель совета директоров «Фиата» резюмировал ситуацию в одном из своих знаменитых крылатых выражений.

«Вечеринка закончилась», – сказал он акционерам «Фиата» 28 июня 1990 года.

И не просто закончилась, но оставила после себя ужасное похмелье. 17 февраля 1992 года полиция ворвалась в офис предпринимателя Луки Маньи и арестовала Марио Кьезу, лидера Социалистической партии Милана, в тот самый момент, когда Маньи давал ему взятку. Это был первый арест в рамках скандальной антикоррупционной операции «Чистые руки», захлестнувшей правящий класс Италии, топ-менеджеров государственных компаний, а в 1993 году коснувшейся и компании «Фиат», когда в ходе расследования дела о незаконном финансировании партии арестовали финансового директора Франческо Паоло Маттиоли. Ромити оказался под следствием.

Коллапс послевоенной политической и экономической систем Италии усугубился глобальной рецессией, оказавшей губительное воздействие на автомобильный рынок. Несмотря на двухлетний спад продаж автомобилей в Европе и нескончаемые потери доли внутреннего рынка, а также резкое сокращение прибыли в 1991 году, «Фиат» все же придерживался своего долгосрочного инвестиционного плана, предусматривающего вложение 40 триллионов лир в течение следующих 10 лет только в автомобильное подразделение.

Джанни пережил Вторую мировую войну и «Красные бригады», но трансформация внутреннего рынка в глобальный, произошедшая в 1990-х годах, стала, пожалуй, первым случаем, когда он не смог вовремя сориентироваться и взять перемены под контроль. Вдобавок к коррупционному скандалу и мировой рецессии итальянский автомобильный рынок открылся Японии, и «Фиат» стремительно терял свою нишу, уступая европейским конкурентам на собственной территории. В ближайшие годы автопроизводитель, судя по всему, был обречен терпеть убытки, и это в то время, когда для финансирования новых моделей, способных защитить его долю на внутреннем рынке, которая упала уже до 43 %, нужен был солидный приток капитала.

На этот раз не было ливийского инвестора, готового немедленно прийти на помощь. Слухи о том, что «Фиат» нуждается в срочном притоке свежего капитала, поползли по миланскому фондовому рынку в мае 1992 года, но на июньском собрании акционеров Ромити исключил такую возможность. Однако разные домыслы и пересуды окружали «Фиат» весь оставшийся год, а за ним и весь 1993-й. Между инвесторами на рынке пошли разговоры о возможном объединении с другим европейским автопроизводителем. Но лишь 6 сентября, когда Джанни и Умберто были замечены в миланском офисе «Медиобанка», где целый час совещались с Энрико Кучча, акулы почуяли кровь. Аналитики пророчили компании в 1993 году потери в размере 1 триллиона лир.

И вот 28 сентября было объявлено, что в обмен на сумму 3,1 миллиарда долларов банкир «Фиата» Кучча требует пересмотра плана замены Джанни вице-председателем Умберто после предполагаемого ухода Аньелли с поста в 1994 году.

Кучча настаивал на отстранении Умберто, поскольку сомневался в его управленческих способностях, и требовал назначить вместо него Ромити. Джанни был вынужден подчиниться требованиям Кучча, даже если это означало, что он не сможет выполнить обещание, данное брату. У него не было выбора. Будущее компании было важнее сентиментальных соображений. Вместо того чтобы уйти в отставку, Джанни вместе с Чезаре Ромити согласился остаться на посту до 1996 года.

Джанни и Умберто были чрезвычайно близки, порой разговаривали по нескольку раз в день. Джанни заменил Умберто отца, которого тот потерял еще во младенчестве. В 1970-х, когда они старались удержать на плаву «Фиат», Джанни, бывало, звонил Умберто в 10 вечера, перед тем как лечь спать, или, наоборот, Умберто звонил брату, а на другое утро, в 6 часов, они первым делом снова созванивались. «Какие новости?» – спрашивал Джанни. «Что могло измениться за ночь?» – не выдержала однажды жена Умберто Аллегра.

Однако отстранение Умберто было не единственным условием. Семье пришлось согласиться на учреждение контролирующего синдиката с четырьмя другими крупными инвесторами, которые стали акционерами: компаниями «Алкатель Алстом», «Дойче Банк», «Ассикурациони Дженерали» и «Медиобанка». Все они получили места в совете директоров, и их голоса учитывались при принятии важных решений.

«Со вчерашнего вечера семья Аньелли больше не обладает абсолютной властью в «Фиате», – написал в газете «Ла Репубблика» экономический обозреватель Джузеппе Турани.

Узнав об условиях притока капитала, Умберто в ответ пригрозил продать свои акции в «Фиате». Подобный шаг даже в лучшие времена был бы немыслимым для семьи, а в ее нынешнем положении, когда она погрязла в долгах, постоянно терпела убытки и нуждалась в наличных средствах для инвестиций, это поставило бы под угрозу само привлечение средств. Нужно было срочно искать альтернативное решение. И оно нашлось.

Собрали семейный совет, чтобы составить компромиссное соглашение, для утверждения которого понадобилось несколько недель телефонных переговоров, совещаний и обмена документами по факсу. На этапе подготовки к увеличению капитала семья собралась в квартире Умберто в Риме на улице XXIV Маджо. В то время Джанни, Умберто и Сюзанна жили в одном элегантном здании напротив президентского дворца Италии, а римский офис «ИФИ» располагался на третьем этаже. К ним присоединились Клара, Мария Соле и Кристина, а также их дети и мужья. Эдоардо и Маргарита не пришли.

Семья устроилась на больших красных диванах в гостиной Умберто, где, в отличие от апартаментов Джанни, была терраса с видом на сады палаццо Колонна. Организацией встречи и информационной подготовкой семьи занимался Джованнино – в феврале его назначили председателем компании Piaggio, и теперь он приобретал все больший вес в обществе. Однако, несмотря на его объяснения, настроение у собравшихся было мрачное. Когда подали кофе и другие напитки, Джанни не стал ходить вокруг да около и перешел сразу к делу. Дабы соблюсти условия рефинансирования «Фиата», необходимого для дальнейшего существования компании, Умберто великодушно согласился отказаться от планов стать председателем после ухода Джанни на пенсию.

– Умберто вплотную займется управлением семейных инвестиций в «ИФИ» и «ИФИЛ»[21], – сообщил собравшимся Джанни. – Как вы все прекрасно знаете, они являются важным источником дивидендов, компенсирующих цикличность автомобильной промышленности. А чтобы гарантировать постоянное присутствие членов семьи на руководящих постах в «Фиате», мы предлагаем ввести в состав совета директоров «Фиата» Джованни Альберто.

В обмен на свой уход из «Фиата» с сохранением акций Умберто потребовал включить своего сына в состав совета директоров предприятия. Семья согласилась. В конце концов, Джованнино показал себя отличным кандидатом на пост председателя и приложил все усилия для того, чтобы заблаговременно объяснить ситуацию своим тетушкам, и даже попросил их поддержать Умберто в новом качестве. Тут слово взяла Кристина, самая младшая из семерых наследников Аньелли.

– Мой дорогой Джанни, что, если… не приведи Господь, конечно, но я должна это спросить… – начала она. – Что, если с тобой что-нибудь случится? Унаследует ли Марелла твою долю в семейном предприятии? И к кому она обратится за советом? Полагаю, к своему брату Карло?

– Если со мной что-нибудь случится, – отозвался тот, – я не вижу повода отказать кому-то из детей Маргариты в праве стать после меня контролирующим акционером.

В гостиной повисло молчание: собравшиеся пытались переварить услышанное. Все привыкли считать будущими наследниками Джанни Эдоардо, или мужа Маргариты Сержа, или Джованнино. Джону, старшему сыну Маргариты, было всего семнадцать, а Джанни никогда прежде не намекал на вероятность наследования через поколение.

Умберто был весьма разочарован таким поворотом событий. Он согласился с решением Джанни, потому что знал, что так будет лучше для компании. Он был не единственным, кого разочаровало это решение: Эдоардо пришел в ярость, когда ему сообщили о том, что место в совете директоров, которое должно было достаться ему, узурпировал его более молодой и харизматичный кузен Джованнино, но ничего не мог с этим поделать.

Со стороны подобный план преемственности выглядел крайне невнятным и ненадежным. Бизнес-инвесторы поневоле задавались вопросом о том, что происходит.

«Ожидается, что публичная эмиссия прав, которая завершится на этой неделе, принесет 5 триллионов лир для поддержки масштабной инвестиционной программы компании, чья доля на европейском автомобильном рынке за истекший период с 1989 года упала с первого места до пятого», – писал 15 ноября 1993 года «Уолл-стрит джорнал».

На какое-то время «Фиат» был спасен, однако Джанни пришлось дорого за это заплатить: теперь в семье к нему относились хуже, чем к Эдоардо. Они с Джованнино были близки, но когда тот отправился в Турин на свое первое собрание совета директоров, то допустил ошибку, не навестив Эдоардо и не позвонив ему. Тот в отместку написал ему язвительное письмо, приложив к нему копию «приветственного послания», адресованного другому новому члену совета директоров «Фиата». «К сожалению, я не могу приветствовать вас столь же любезно, – писал Эдоардо своему кузену, обращаясь к нему на «вы», как к чужому. – Причина, с вашего позволения, кроется в том, что вы не сообщили мне и не предупредили меня, когда приехали в Турин, где, как вы знаете, я в данный момент проживаю. Этот факт, учитывая, что мы принадлежим к одной семье и оба являемся держателями контрольного пакета акций общества с ограниченной ответственностью, а также прямыми акционерами «Фиата», можно истолковать как акт пренебрежения основополагающими правилами, регулирующими эти вопросы, если не как прямое их несоблюдение».