Как наследник промышленной империи Джанни первым делом должен был передать «Фиат» следующему поколению и для этого использовать представляющиеся возможности, чтобы сделать компанию больше и лучше, чем она была, когда он сам ее унаследовал. К 1965 году – за год до того, как Джанни занял кресло председателя, – в штате «Фиата» работало более 123 000 человек, а объем производства составлял более миллиона автомобилей в год. Три машины из четырех на дорогах Италии собирались на заводах «Фиата», что делало его вторым автопроизводителем в Европе после «Фольксвагена». Модель 124, выпущенная в 1966 году, стала одной из пяти самых продаваемых в истории, поскольку производилась под разными брендами – в Советском Союзе, Индии, Малайзии, Испании, Болгарии, Турции и Египте. Джанни встал у руля «Фиата» в годы его бурного расцвета.

Достигнув среднего возраста, он имел все, о чем только мог мечтать любой мужчина: был богат, хорош собой, уважаем, почитаем и обладал властью. В 1969 году «Фиат» приобрел завод «Ланча» и 50 % акций «Феррари» – компании, выпускавшей легковые автомобили высокого класса, которая владела ведущей гоночной командой «Формулы-1».

В досье на него, составленном в 1968 году Госдепартаментом, отмечалось, что он «оставил позади свое плейбойское прошлое» и начал «усердно трудиться для того, чтобы вывести собственный имидж на уровень, подобающий руководителю одного из крупнейших европейских предприятий и одному из богатейших людей Европы… Его улыбка лишена тепла, как и его характер в целом… Одним словом, Аньелли – привлекательный, сдержанный, довольно холодный, очень умный плейбой, ставший на путь исправления и обладающий в Италии огромным влиянием, восхищающийся Соединенными Штатами, но не любящий нас», – говорилось в служебной записке американского консула в Турине Дж. Парсонса от 1 июля 1968 года.

Одного ему недоставало – и, к несчастью, над этим он был не властен. С самого начала, когда Эдоардо был еще совсем маленьким, его отцу стало отчетливо ясно, что сын не обладает качествами, необходимыми для того, чтобы занять его место. Как и других владельцев компаний того времени, Джанни никогда не посещала мысль о том, что эту роль с успехом могла бы взять на себя его дочь Маргарита. Сам он принял бразды правления после долгого ожидания, когда Эдоардо было двенадцать, а Маргарите – одиннадцать. Он и прежде пренебрегал своими отцовскими обязанностями, а теперь и вовсе все его мысли занимал «Фиат».

Эдоардо был долговязым мальчишкой с копной кудрявых черных волос и мечтательным взглядом, изящным удлиненным носом и чувственными губами. Для Джанни идеалом семейных развлечений были групповые прыжки с вертолета в море, но его неуклюжий, умный и чувствительный сын не разделял отцовской тяги к риску. Зато Маргарита была самым настоящим сорванцом в юбке, совершенно бесстрашной и даже порой жестокой по отношению к брату.

Как ветеран Второй мировой войны, Джанни был нетерпим к робости, которую видел в Эдоардо. В 1962 году, когда сыну исполнилось восемь лет, он купил ему первую моторную яхту – 27-метровую GA-30 мощностью 4000 лошадиных сил. Джанни нравилось прыгать с борта, и нередко он прыгал даже нагишом. Сын друга семьи примерно одних лет с Эдоардо вспоминал одну из первых поездок на скоростном катере, когда Джанни предложил детям прыгнуть в воду вместе с ним. Сын друга согласился. Когда же Эдоардо отказался, Джанни рявкнул: «Прыгай, что дрожишь, как зайчишка-трусишка!»

По мнению человека из близкого окружения семьи, Джанни постоянно бросал вызов Эдоардо, потому что такой он видел свою собственную жизнь. Эдоардо же в ответ все больше его избегал.

Джанни не задумываясь унижал Эдоардо на глазах у членов семьи своими колкими замечаниями. Один из друзей Эдоардо вспоминает, как в середине 1960-х он вместе с Джанни и его семьей находился на борту яхты «Агнета», заходившей в тосканскую гавань Порто-Санто-Стефано после целого дня плавания. Одним из излюбленных приемов Джанни было войти на полной скорости в порт и отдать приказ развернуться, бросив якорь в последнюю минуту, чтобы великолепная яхта с бордовым парусом могла, скользнув на место, остановиться в метре от причала. Одна ошибка – и «Агнета» разбилась бы о причал; все в порту бросали свои дела и сбегались посмотреть. После этой демонстрации смелости нужно было навести порядок на палубе. Джанни отчитал Эдоардо, который тогда был еще подростком, за то, что тот не помог правильно уложить швартовы «Агнеты».

– Посмотри на своего друга! Вот он учится, а ты – бестолочь! – рявкнул он на сына.

Еще один друг Эдоардо вспоминает эпизод во дворце Аньелли на Корсо Маттеотти в Турине, когда Эдоардо было лет шестнадцать. Они вместе с Джанни, Мареллой, Умберто и Эдоардо были в детской и наблюдали за сыном Умберто Джованни Альберто по прозвищу Джованнино, которому тогда было шесть лет. Мальчик нарезал по комнате круги на велосипеде на пределе скорости в приливе радостного возбуждения, отваги и ликования. «Погляди-ка, – сказал Джанни брату. – Вот это мальчуган! Вот кому достанется «Фиат», а не Эдоардо».

Остальные взрослые согласно закивали, а Эдоардо с другом потрясенно уставились в пол. Должно быть, в ту минуту Эдоардо вновь испытал знакомую досаду от невозможности угодить отцу. «Ты только что кастрировал собственного сына», – подумал друг Эдоардо.

Наверняка Эдоардо рано осознал, что ему никогда не оправдать ожиданий Джанни. А на Маргариту никто особенных надежд и не возлагал. Как и в прошлых поколениях, этих детей воспитывали няни. Эдоардо как-то признался одной из своих подружек в середине 1980-х, что был несчастен в детстве. Его няня-британка была «как из сказки братьев Гримм», а сам он вспоминал, что, когда однажды одна из его тетушек хотела ласково погладить его по щеке, он заслонил лицо руками, будто опасаясь удара. «Тут что-то неладно», – сказала тогда тетушка.

В четырнадцать лет мальчика отправили в английскую школу-пансион «Миллфилд». Там ему сразу не понравилось, и он сбежал. Джанни и Марелла придерживались разных мнений о том, что с этим делать. Джанни хотел отослать мальчика обратно, Марелла – нет. Победила Марелла. Но вместо возвращения в «Миллфилд» или в Турин Эдоардо отправили в римскую школу Святого Стефана, частное международное учебное заведение на тихой улочке Авентинского холма. Позднее Джанни признался одному из родственников: «Позволить ему вернуться в Рим было самой большой ошибкой в моей жизни».

В решении отослать Эдоардо в Рим, казалось, было рациональное зерно. И Джанни, и Марелла имели в городе давние связи и так любили там бывать, что в 1970 году приобрели пятый этаж грандиозного здания на Виа XXIV Маджо, напротив президентской резиденции Италии палаццо дель Квиринале. Джанни настоял на том, чтобы отделать новое жилище в современном стиле, и Марелла согласилась. Результатом стало появление одного из первых образцов минимализма в Вечном городе. В строгом, отделанном травертином фойе гостей встречали древнеегипетская статуя без головы, скульптура работы Альберто Джакометти и портрет лежащей обнаженной женщины кисти Бальтуса. Гостиная площадью 150 квадратных метров с 8-метровым потолком была больше среднестатистической квартиры; центральным элементом был современный черно-белый холст в стальной раме Оскара Шлеммера, висевший напротив работы художника-футуриста Джакомо Баллы, а зал был обставлен плетеной мебелью, которая стала визитной карточкой Мареллы. Стены столовой украшали яркие фрески кисти Марио Шифано, которые Марелла заказала в 1971 году по случаю пятидесятилетия Джанни. В библиотеке Мареллы висел портрет обнаженной женщины Анри Матисса, а из ее ванной открывался вид на крыши Рима.

В этом роскошном дворце у Эдоардо были своя гостиная и спальня, которые он декорировал индийскими тканями, в соответствии с модными тенденциями того времени. Когда Джанни и Марелла приглашали на ужин друзей семьи, Эдоардо и Маргарита надевали парадные платья и садились за стол вместе с ними. Каждое утро горничная готовила Эдоардо одежду к завтраку, а потом – к ужину, а вечером дворецкий наполнял для него ванну. Как и Джанни, он никогда не носил с собой ни кошелька, ни денег. Если рядом не оказывалось дворецкого с деньгами, платить приходилось другу.

Марелла представила Эдоардо сыновьям и дочерям своих друзей из числа римской аристократии и богемы. Он близко сошелся с Джелазио Гаэтани д’Арагона Лователли и его братом Кристофоро, Массимилиано Леонарди ди Казалино, Стефано Алмаджей и Джованни Санюст ди Теуладой. Именно в то время в Эдоардо проснулась любовь к чтению и философии. «Все мы страстно увлекались философией. Помню, как мы часами могли обсуждать Шопенгауэра и Кьеркегора», – вспоминал Гаэтани.

Конечно, были у Эдоардо и обычные подростковые увлечения. Так, он много времени проводил со своим американским другом Джоном Пеппером из школы Святого Стефана, вместе они ходили после уроков покупать пластинки в музыкальный магазин «Рикорди» на главной торговой улице Рима Виа дель Корсо. По вечерам они собирались в гостиной у Эдоардо, на Виа XXIV Маджо, иногда примеряли сделанные на заказ рубашки Джанни с пришитым к ним нижним бельем. Он был обаятельным, умным, бегло говорил по-английски и по-итальянски, и учеба давалась ему легко, хотя он почти не проявлял к ней интереса и частенько ленился. Друзья любили его за чувство юмора. Однажды учитель спросил его, что означает слово «fiat» (в переводе с латыни – «пусть» или «да будет так»), и тот с озорным блеском в глазах ответил: «Fabbrica Italiana Automobili Torino»[19]. Очевидно, Эдоардо вовсе не был равнодушен к «Фиату» и старался подражать отцу, но это была непосильная задача для любого молодого человека. «У Джанни был талант довести ситуацию до предела, а потом найти элегантное решение, ни на минуту не теряя самообладания», – вспоминал Пеппер.

Было в Риме и еще одно преимущество: близость семьи Мареллы. Тосканский городок Гаравиккьо, где располагалось семейное поместье Караччоло, был всего в двух часах езды к северу от Рима. Эта вилла в уютных медовых тонах возвышалась на вершине холма близ Капальбио, а из окон ее открывался вид на зонтичные пихты, оливковые рощи и простирающееся до самого горизонта море. Марелла, а позже и Эдоардо любили здесь бывать. А неподалеку от Гаравиккьо, в Маремме, на побережье полуострова Арджентарио, располагалось имение Сюзанны, сестры Джанни. Эдоардо любил кататься на мотороллере по роскошному курорту в гавани Порто-Санто-Стефано вместе с сыном Сюзанны Лупо Раттацци, на два года старше его, заигрывая с хорошенькими девушками. В этом он имел успех, поскольку унаследовал привлекательность обоих родителей, был высоким и стройным.

«Он был обычным парнем», – вспоминал Раттацци.

Но, хотя Эдоардо был счастлив в Риме, в 1972 году после успешной сдачи итоговых экзаменов в британском Атлантическом колледже в Южном Уэльсе он уехал из Италии, поступив на исторический факультет Принстонского университета. Здесь репутация его семьи также сыграла не последнюю роль – даже в досье на него, сохранившемся в архиве университета, помимо заявления хранится и подшивка статей о «Фиате». На первом курсе оценки у него были неважные: тройки по физике, искусствоведению и истории, двойка по экономике.

Джанни, судя по всему, был разочарован интеллектуальными наклонностями сына, которые, по его мнению, не помогли бы ему преуспеть в бухучете.

«Я был бы счастлив, если бы мой сын заявил, что хочет учиться в военной академии Модены или – того лучше – в Уэст-Пойнте, – признавался Джанни биографу Энцо Бьяджи. – Там он получил бы куда лучшую подготовку».

Увлечения Эдоардо были схожи с интересами других молодых людей из состоятельных семей. Он любил самолеты, и когда на рынок поступили одноместные самолеты Bede BD-5, продававшиеся в виде комплекта для самостоятельной сборки, отправился за ним в Бостон. Он даже показал его сотрудникам отдела корпоративной авиации «Фиата», чтобы те проверили его на возможность постройки, но они сказали, что это слишком рискованно. Двоюродный брат Лупо разделял его страсть к полетам: вместе они готовились к получению лицензии пилота.

Один из его друзей и сокурсников в Принстонском университете вспоминает, что время от времени Эдоардо страдал от депрессии. В такие моменты он замыкался в себе, злился на друзей и отталкивал их. В мае 1975 года его арестовали за неосторожное вождение, когда он и его друг принялись гонять на своих «Фиатах» по шоссе и улицам Принстона. Его оштрафовали на 250 долларов и отпустили под залог. Быстрая езда была почти что семейной традицией; сам Джанни был не чужд этому. Но Эдоардо начал скользить по наклонной. В Принстоне его прозвали Безумный Эдди. Нередко он заявлялся в нью-йоркскую квартиру своей кузины Дельфины и заваливался на диван; и несмотря на свои 2000 долларов в месяц, «вечно был на мели», вспоминает она. Друг Джанни вспоминал, как в середине 1970-х годов однажды столкнулся с Эдоардо в нью-йоркском ночном клубе «Студио 54» и тот был «абсолютно пьян».

Ухудшилась и его успеваемость в университете, а к весне 1975 года он и вовсе перестал посещать занятия. В середине ноября 1975 года Эдоардо вместе с другом семьи отправился в Мексику, не сообщив об этом ни преподавателям, ни родителям. Марелла вылетела в Нью-Йорк, чтобы встретиться с деканом исторического факультета Ричардом Уильямсом и убедить его в том, как важно для Эдоардо окончить университет.

Уильямс вспоминает, что разговор велся на французском, что для Мареллы было довольно странным решением, ведь ее мать была родом из городка Пеория в штате Иллинойс. Марелла упомянула напряженную ситуацию в семье, заверив, что именно этим отчасти и объясняется поведение Эдоардо. Уильямс успокоил ее, сказав, что на будущий год Эдоардо могут вновь принять в университет и что, помимо истории, он мог бы избрать своей специализацией религиоведение, учитывая пробудившийся в нем интерес к духовным практикам. В записях школы его отсутствие обозначено формулировкой «отчисление по собственному желанию».

Поездка в Индию весной 1976 года еще больше отсрочила окончание учебы. 12 февраля 1976 года он написал декану Ричарду Уильямсу письмо из индийского города Варанаси, чтобы объяснить причину своего путешествия.

«Сейчас я, как видите, в Индии, где попытался реализовать уже давно зародившийся в моей голове план уйти в буддийский монастырь. Однако, добравшись до Гималаев, пообщавшись с ламой и понаблюдав за жизнью в монастыре, я решил, что это не для меня», – написал он на канцелярском бланке «Отель де Пари».

В сентябре 1976 года его вновь приняли в Принстонский университет, освободив от службы в армии, которая в 1977-м еще была обязательной, а в июне того же года он был вынужден покинуть университет, так и не закончив дипломную работу.

Сам Эдоардо, похоже, так и не осознал всей серьезности ситуации. В начале мая он написал еще одно письмо декану Уильямсу, спросив, можно ли пожить в общежитии летом.

«Переезд означал бы для меня не только вывоз вещей и книг, но фактически разрушение всего, что я успел здесь создать, и необходимость спешного обустройства на новом месте», – писал он 10 мая.

Разумеется, ему ответили отказом. Той же осенью преподаватель истории попросил Эдоардо вернуть 74 книги, взятые в библиотеке Принстонского университета.

Младший брат его матери Никола Караччоло помог ему дописать диплом. Никола был журналистом «Ла Стампы» и работал иностранным корреспондентом в Соединенных Штатах вплоть до 1969 года и поэтому был знаком с американской контркультурой и даже бывал на фестивале в Вудстоке. Он гораздо теснее общался с молодым поколением, чем Джанни и Марелла.

В 1979 году Эдоардо наконец получил диплом исторического факультета Принстонского университета, и с того момента Никола практически заменил ему отца. Он и его брат Карло дали ему то тепло и участие, каких его лишил родной отец. Эдоардо стал подолгу бывать в загородном поместье Караччоло в Гаравиккьо.

Когда он начал постигать тонкости семейного бизнеса, «Фиат» вступил в один из тяжелейших своих кризисов со времен войны, а Джанни, помимо руководства компанией, назначили главой Конфедерации промышленности. Эдоардо же получил должность в семейном холдинге Аньелли «ИФИ», а также цементном заводе «Уницем», входившем в группу «Фиат». Кроме того, он работал и на компанию «Леман Бразерс» на нью-йоркской Уолл-стрит, под началом друга семьи, банкира и будущего сенатора Марио Д’Урсо. Эдоардо признавался другу, что в «Леман» ему больше всего нравится дремать за своим столом после долгого обеда. По многочисленным свидетельствам, должность ему совершенно не подходила, он был ленив и недисциплинирован. Вполне логично, что работа не приносила ему никакого удовольствия.

В отличие от Эдоардо, который безо всякого энтузиазма тянул лямку в «ИФИ» и других семейных предприятиях, его сестра Маргарита была более вольна распоряжаться собственной жизнью. Ее отправили в школу-интернат в Хитфилде в Англии, а вернувшись в Италию, она поступила на факультет искусствоведения в Риме, где настояла на том, чтобы жить отдельно от родителей, и остановилась у своей тети Сюзанны, жившей в своей квартире в том же здании.

История о том, как в середине 1970-х Маргарита предприняла неудачную попытку шокировать отца и обратить на себя его внимание, обрив голову, стала семейной легендой, которую рассказывали даже два управляющих, работавшие в семье и утверждавшие, что видели все собственными глазами. Джанни сидел у себя в кабинете на вилле Фреско и работал над речью, которую должен был произнести в качестве председателя Главной торгово-промышленной ассоциации Италии – Конфедерации промышленности, когда дверь вдруг распахнулась и вошла Маргарита, обритая наголо.

– Что, черт возьми, ты натворила? – обеспокоенно вскричал Аньелли.

– Рада, что ты все-таки меня заметил, – ответила она, повернулась на каблуках и вышла из комнаты.

В другой версии Джанни ответил унизительной колкостью:

– Если ты думаешь, что шокировала меня, то глубоко ошибаешься.

Маргарита не просто решила жить отдельно от родителей, но полностью дистанцировалась от их образа жизни. Порой она вела себя как хиппи. Ее решение учиться в классическом лицее или выбрать программу с углубленным изучением искусства отражало любовь, унаследованную от бабушки по линии отца Вирджинии и от своей матери Мареллы. Теперь она училась рисовать у Эрнста Кронберга, известного художника-декоратора, имевшего студию на Виа делле Колоннетте, 27, в том же здании, где жил и работал скульптор Антонио Канова. С 1905 года Кронберг создал десятки декораций для костюмированных драм, исторических эпопей и комедий, таких как «Тото против черного пирата».

Маргариту не впечатлял гардероб матери с дизайнерскими платьями, снискавшими мировую славу, и она избрала свой собственный эклектичный стиль. Именно этот образ и привлек к себе внимание человека, который станет ее первым мужем.

Однажды в 1974 году Маргарита со своим кузеном и группой друзей обедала в римском «Антико Каффе Греко», историческом месте, где встречались художники и деятели искусства со времен Байрона и Шелли. На ней была мужская шляпа, а на лице играла обольстительная улыбка. Друг ее кузена Ален Элканн, симпатичный писатель из Нью-Йорка с итальянскими и французскими корнями, был покорен. После обеда компания отправилась в студию Маргариты на Виа Маргутта, где она показала друзьям свои работы, а Алену даже подарила одну картину. Ему было двадцать четыре, а ей – девятнадцать. Позднее они совершенно случайно встретились в Милане.

Они поженились за месяц до двадцатого дня рождения Маргариты, 11 сентября 1975 года, в городской ратуше Виллар Перозы, где со стен на них взирали портреты ее прадедушки Джованни и дедушки Эдоардо. Это был гражданский брак: Ален был евреем, а Маргарита – католичкой. Джанни был мэром Виллар Перозы, но поскольку он не мог провести церемонию бракосочетания собственной дочери, это поручили вице-мэру.

После свадьбы обе семьи и их друзья отправились обедать в Виллар Перозу. Отец Элканна, Жан-Поль Элканн, был промышленником и банкиром, уехавшим из Франции во время войны, опасаясь гонений на евреев в свете принятия расовых законов. Его мать, Карла Овацца, происходила из видной туринской семьи банкиров. На свадебной фотографии Маргарита в розовом платье от Ива Сен-Лорана и венке из цветов радостно улыбается, стараясь скрыть свою беременность. Она так и не получит аттестат зрелости. В апреле следующего года родился ее старший сын Джон. К тому моменту у нее еще не до конца отросли волосы после прошлогодней акции с бритой головой.

После торжественного приема молодожены на несколько дней отправились в отель «Коломб д’Ор» в Сент-Поль-де-Ванс во французском Провансе, а оттуда – в Грецию, где провели медовый месяц.

Но не успела начаться их семейная жизнь в Париже, как случилось ужасное: всего через два месяца после свадьбы мать Алена Карлу похитили в Турине. Целый месяц ее держали в темной комнате с мешком на голове до тех пор, пока родственники не заплатили за нее выкуп.

В то время случаи похищения людей были вовсе не редкостью. Так, в 1973 году в Риме похитили правнука американского нефтяного магната Джона Пола Гетти III и держали в заложниках пять месяцев. А в 1978 году немецкая полиция предотвратила похищение акционера «БМВ» Йоханны Квандт и ее дочери Сюзанны.

«В 1975 году произошло более шестидесяти случаев похищения с требованием выкупа, что на 50 % больше, чем годом ранее, – отмечалось в служебной записке ЦРУ для вице-президента США от 28 января 1976 года. – Многие жертвы происходили из известных и состоятельных семейств».

Риск похищения, а также перспектива прихода к власти коммунистической партии привели к тому, что многие богатые итальянские семьи начали вывозить свои ценности в Швейцарию или другие налоговые гавани того времени. Министр финансов Эмилио Коломбо сетовал на то, что в 1969 году из страны было выведено около 4,5 миллиарда долларов, причем большей частью это был неавторизованный экспорт банкнот.

«Богатые люди перекачивают свои деньги в швейцарские налоговые гавани с той же скоростью, с какой их новенькие, блестящие «Фиаты» и «Мерседесы» въезжают в Лугано», – отмечалось в статье в «Нью-Йорк таймс».

Маргарита и Ален решили начать семейную жизнь в Нью-Йорке, потому что Алену, который был занят в издательской индустрии, предложили пост редактора в издательстве «Бэнтам Букс». Их относительная анонимность в Нью-Йорке делала тамошнюю жизнь гораздо безопаснее для семьи, и это о многом говорит, ведь сам по себе Нью-Йорк место отнюдь не безопасное.

– В 1970-х годах Нью-Йорк был очень оживленным городом, гораздо более богемным, творческим и полным клокочущей энергии, чем сейчас, – вспоминал Ален. – Как раз на тот период пришелся бум поп-арта, студии «Фабрика» Энди Уорхола и галереи Кастелли.

Джон родился в Нью-Йорке 1 апреля 1976 года. В 1977-м там же родился Лапо, а в 1979-м уже в Лондоне – Джиневра.

* * *

Взросление Эдоардо и Маргариты пришлось на период глобальных социальных перемен, политических беспорядков и жесточайшего экономического кризиса в истории Италии со времен войны. Джанни с головой ушел в дела «Фиата». В день свадьбы Маргариты и Алена он воспользовался всеобщим сбором, чтобы сообщить крайне неприятную новость:

– Боюсь, в этом году «ИФИ» не сможет выплатить дивиденды. «Фиат» переживает не лучшие времена.

Это означало, что семьи не получат никаких доходов от холдинга. И в самом деле, впоследствии «ИФИ» заявил об убытках за 1975 год.

Когда в 1966 году Джанни принял бразды правления «Фиатом», компания имела старомодную, чрезмерно централизованную структуру, где женщины-секретари не смели носить брюки и где им запрещалось даже красить губы. Компания будто бы застыла во времени, а ведь все вокруг стремительно менялось. В 1974 году в результате референдума узаконили разводы. На выборах 1976 года коммунистическая партия едва не обошла христианских демократов. Именно тогда впервые заговорили о проблеме изменения климата. Любопытно, что опубликованный в 1971 году сенсационный отчет «Пределы роста», в котором впервые был затронут вопрос глобального потепления, составлен исследовательским центром «Римский клуб», учредителем которого был Фонд Джанни Аньелли.

Забастовки 1968 года стали логичным продолжением периода социальной нестабильности начала 1960-х. К движению рабочих примкнули студенты, поступавшие в итальянские университеты, которых волновали идеи революционного марксизма и гражданских протестов в Париже в мае 1968 года. В свою очередь, рабочие, устав от бездеятельности Итальянской коммунистической партии и профсоюзов, создали первую Унитарную базовую конфедерацию, не подчинявшуюся ни профсоюзу, ни фабричным комитетам.

Джанни и Умберто, назначенный в 1970 году исполнительным директором, ничего не могли поделать с постоянными забастовками, из-за которых простаивали производственные линии на заводах «Фиата». Стратегия Джанни, заключавшаяся в достижении компромисса в работе с профсоюзами, не принесла мира.

«Из-за забастовок и индекса отсутствия, достигшего 14 %, в 1969 году «Фиат» потерял порядка 130 000 автомобилей», – пишет Алан Фридман в книге «Аньелли и сеть итальянской власти» («Agnelli and the Network of Italian Power»). К 1972 году группа потеряла 150 000 автомобилей, используя собственные промышленные предприятия лишь на треть.

К тому моменту на «Фиате» числилось более 200 000 рабочих, которые производили более 2,1 миллиона моделей, в том числе «Фиат 124», «125», «127» и «128». В 1973 году «Фиат» впервые понес операционные убытки и впервые после окончания Второй мировой войны был вынужден отказаться от выплаты дивидендов. Когда в том же году разразился нефтяной кризис, «Фиат» уже погряз в долгах, а вскоре его подкосили забастовки. В 1975 году Джанни, возглавлявший Конфедерацию промышленников, встретился с главой крупнейшего итальянского профсоюза «Всеобщая итальянская конфедерация труда» Лучано Ламой, чтобы подписать документ о реформе соглашения «scala mobile»[20]. Оно индексировало заработную плату в зависимости от прожиточного минимума, чтобы отразить реалии безудержной инфляции в Италии. Джанни надеялся, что это соглашение наконец-то позволит ему обрести спокойствие, необходимое для возвращения «Фиата» к нормальной деятельности. Однако оно подверглось резкой критике со стороны других промышленников, поскольку привело к росту инфляции на годы вперед. Впоследствии его часто использовали как пример того, как «Фиат» мог направлять государственные дела в свою пользу. Как монополист в области производства автомобилей, «Фиат» имел возможность устанавливать цены, чего не могли сделать другие промышленники.

Дабы защититься от критики своих коллег по Конфедерации промышленников, Джанни заявил, что получил карт-бланш от лидера партии христианских демократов Альдо Моро.

– В этих вопросах ты разбираешься куда лучше меня, – сказал ему Моро в январе 1975 года, когда Джанни звонил ему, чтобы посоветоваться перед подписанием соглашения об индексации заработной платы.

Впрочем, соглашение не помогло решить другие проблемы, такие как стремительный рост цен на нефть и укрепление позиций конкурентов. «Фиат» превратился в крупнейшего частного работодателя Италии, однако едва сводил концы с концами. Компании нужны были наличные средства, но продажа доли стороннему покупателю или сбор средств на финансовых рынках означали бы ослабление позиций семьи, а Джанни этого не хотел. Его дед Джованни желал бы сохранить компанию в руках семьи. Вскоре, однако, пошли слухи о том, что семья готова пренебречь этим желанием.

И все же Аньелли удалось и на этот раз удержать бразды правления «Фиатом» в своих руках посредством заключения финансовых сделок. 1 декабря 1976 года Джанни объявил о том, что ливийское правительство приобрело долю в компании размером 10 % на сумму 415 миллионов долларов, в результате чего правительство полковника Муаммара Каддафи стало вторым по величине акционером. Нефтяные державы с каждым днем богатели на нефти, и сделки с «нефтедолларами» становились все более привычными в международном бизнесе. В 1974 году правительство Кувейта приобрело у семейства Квандт 14 % в компании «Даймлер-Бенц», а Иран купил у Круппа 25 % ценных бумаг в сталелитейном предприятии. Сделку провел Чезаре Ромити. Этот человек с квадратной челюстью и скрипучим голосом вошел в состав руководства «Фиата» в 1974 году и по поручению банкира Энрико Кучча из «Медиобанка» навел порядок в финансовых делах компании. В 1976 году Ромити стал генеральным директором наряду с Умберто.

– Это должно положить конец домыслам, что семья сдает свои позиции, – заявил Джанни в интервью «Нью-Йорк таймс».

Деньги Каддафи помогли семейству Аньелли удержать в своих руках контроль над компанией, но расслабляться было рано. В период с 1975 по 1980 год «Красные бригады» и другие вооруженные террористические группировки ранили двадцать семь управляющих «Фиата», из них четырех – смертельно. Предприятия «Фиата» поджигали, а машины членов руководства компании уничтожались.

В одной из бесед, состоявшейся спустя несколько лет, Ромити вспоминал о том, как однажды ему позвонили из полиции и сообщили, что задержаны двое наемных убийц, поджидавших его у стен его дома в Риме. К счастью, в тот момент он находился в Милане.

– Ко мне была приставлена охрана от «Фиата», но не от полиции, – вспоминал он в 2011 году. – Когда мне позвонили и сказали, что возле моего дома пойманы двое наемных убийц, я подумал: «Через несколько часов надо будет ложиться спать. Посмотрим, удастся ли это мне. И на другое утро я проснулся счастливым оттого, что мне это удалось!»

Времена были неспокойные, и Джанни и Умберто повсюду ездили в сопровождении охраны, состоявшей из сотрудников полиции. Когда в 1972 году в Турин вернулась Маргарита, семью предупредили, что оставаться на Маттеотти, в центре города, уже небезопасно и Джанни и Умберто больше не могут, как прежде, жить в одном особняке. Тогда Джанни приобрел виллу Фреско, на окраине Турина, а Умберто – виллу Парко делла Мандрия. Оба дома тщательно охранялись.

Кроме того, семья оплачивала услуги частного охранного отряда, куда входили бывшие «зеленые береты» и другие хорошо обученные бывшие военные, имевшие разрешение стрелять на поражение, если кто-то подойдет слишком близко.

Храбрость Джанни перед лицом физической опасности завоевала всеобщее восхищение. В 1978 году американский журнал «Эсквайр» назвал его «выдающимся капиталистом в стране с самой сильной коммунистической партией в мире».

– Когда в 1950-х годах Италия возродилась после войны, мы решили было, что это навсегда, – говорил Джанни «Эсквайру». – Тем удивительнее видеть ее снова в руинах и начинать все заново.

Тем временем «Красные бригады», задумав напасть на Леопольдо Пирелли, выслеживали его несколько недель. Когда же они своими глазами увидели, как тщательно его охраняют, – как и Джанни, – то передумали. При всем своем бесстрашии левые террористические группировки имели весьма слабую военную подготовку.

– Все дело в том, что для «Фиата» как внутри фабрики, так и за ее пределами подобные жестокие столкновения стали чем-то обыденным и повседневным, – рассказывает Маттео Альбанезе, автор книги «Железные прутья и свинцовые патроны» («Tondini di Ferro e Bossoli di Piombo»). – Именно это постоянное напряжение стало характерной чертой эпохи.

Промышленники, вроде Джанни и Леопольдо Пирелли, могли себе позволить частную охрану, однако политическим деятелям в этом смысле повезло куда меньше. Кульминацией бесконечной череды преступлений стало похищение и убийство бывшего премьер-министра Италии и главы партии христианских демократов Альдо Моро весной 1978 года. В день его похищения, 16 марта, на заводе «Фиата» в Стуре собрались 5000 рабочих, чтобы послушать речь главы коммунистического профсоюза «Всеобщая итальянская конфедерация труда» Бруно Трентина. Профсоюзы вывесили огромный плакат с надписью «Против любого терроризма, за улучшение государства». Трентин осудил похищение, но не все работники «Фиата» относились к случившемуся так же, как он.

«Тридцать лет мы страдаем от терроризма на заводах, от фашистских бригадиров, от многомесячных задержек пенсионных выплат, от неконтролируемой и принудительной миграции… – сказал, по сообщению газеты «Ла Репубблика», один из них. – Я не осуждаю ни «Красные бригады», ни кого-либо еще. Я против терроризма, но знаю, что больше всего нам нужны реформы – и нужны прямо сейчас».

Год за годом, вплоть до 1980 года, «Фиат» заявлял об убытках. В 1979-м компании пришлось уволить 61 человека: их сочли подстрекателями. Но и это не помогло. Рейтинг прогулов в 1978–1979 годах составлял порядка 11–12 %.

В середине июля 1980 года состоялась важная встреча между Джанни Аньелли и банкиром, которому он больше всех доверял, Энрико Кучча. Этот человек, словно монах-затворник, избегал внимания и никогда не давал интервью, а на публике появлялся лишь для того, чтобы сходить из своего миланского офиса в любимый ресторан пообедать. Джанни приветствовал его в своем кабинете, расположенном на восьмом этаже одной из отделанных белым мрамором башен-близнецов «Фиата» на Корсо Маркони. Оттуда, сидя за массивным деревянным столом в углу у окна с видом на туринскую синагогу и башню Молле Антонеллиана, он управлял своей империей. Больше на встрече никого не было. Когда Кучча ушел, Джанни некоторое время совещался с Умберто, потом пригласил руководителя высшего звена Чезаре Ромити, чей кабинет располагался по соседству, чтобы сообщить ему новость.

– В Турин приехал Кучча, чтобы сообщить мне, что вся итальянская банковская система с величайшим беспокойством следит за делами «Фиата», – начал Джанни. – Пора принять ряд непростых решений. Откладывать их дальше невозможно.

По мнению Кучча, из-за большого количества грядущих сокращений рабочих мест семья должна была отойти в сторону и позволить управляющему взять ситуацию в свои руки. И Аньелли согласился.

Джанни понимал, что такое количество увольнений и сокращений станет настоящей травмой для Турина, где «Фиат» служил источником средств к существованию десяткам тысяч людей. Семья рисковала вызвать резкое неприятие не только со стороны профсоюзов, но и со стороны политиков, прессы, а также общественного мнения. И все же он не отступил – ведь выбора не было.

Весь свой августовский отпуск Кучча и Ромити просидели, склонившись над планом реструктуризации, предполагавшим массовое сокращение рабочих мест. Ромити полмесяца провел в офисе «Медиобанка» на Виа Филодрамматичи, неподалеку от знаменитого оперного театра «Ла Скала», работая в связке с Кучча, который методично перепроверял все цифры. От полученного числа голова шла кругом: 14 469. Именно такому количеству людей предстояло лишиться работы, и на этом сокращения не заканчивались. 11 сентября компания, ссылаясь на падение продаж автомобилей, объявила о временном увольнении 24 000 работников до конца 1981 года с вероятным повторным наймом в дальнейшем. В этот период работники будут получать специальное пособие по безработице, равное лишь части своей зарплаты.

Работники туринских предприятий «Фиата» немедленно прекратили работу, и производство остановилось на 35 дней. Ромити предвидел это и заблаговременно обеспечил достаточное количество автомобилей на складах, чтобы не прерывать поставок в дилерские центры.

Тогда многие этого еще не понимали, но сила профсоюзов уже достигла пика. Между тем забастовка затягивалась, и «Фиат» и профсоюзы наконец пришли к соглашению. Оно было достигнуто благодаря субсидируемой правительством схеме увольнений и средств налогоплательщиков. Руководители среднего звена организовали марш «За работу» по центральной торговой улице Турина Виа Рома, держа в руках таблички «Откройте ворота» и «Мы хотим работать». Вид этих «40 000 управляющих» в костюмах и галстуках оказал огромное влияние на общественное мнение. Ситуация изменилась. В 1980 году в «Фиат Ауто», той части компании, которая производила автомобили, работали 134 621 человек, из них 110 049 были сотрудниками автопрома. Всего три года спустя это число сократилось до 98 169 человек, а в 1986 году – до 77 910.

А потом пришли 1980-е с их дружественными бизнесу и уничтожающими профсоюзы правительствами во главе с Маргарет Тэтчер и Рональдом Рейганом. И «Фиат», вместо того чтобы рухнуть под грузом долгов в 7 триллионов лир, оседлал волну экономического процветания, которая сделала семью Аньелли могущественнее, чем когда-либо прежде.