Нет точных сведений о том, когда Джанни познакомился с Мареллой Каррачоло ди Кастаньето. По ее словам, они встретились, когда ей было восемнадцать, и «словно знали друг друга всю жизнь». Джанни же никогда прежде не заговаривал с ней и, похоже, даже не замечал: все его внимание занимало покорение старлеток Ривьеры вместе с Раймондо Ланца ди Трабиа, а позднее – званые ужины вместе с Памелой в Шато де ла Гаруп и на вилле Леопольда. Но настал момент, когда он все-таки ее заметил.

Да и могло ли быть иначе? Ведь она была дочерью наследницы состоятельной американской семьи и неаполитанского князя, красивой, образованной, вращалась в тех же кругах, что и он. Неизвестно точно, когда начался их роман – возможно, в тот период, когда Джанни еще встречался с Памелой.

Когда Марелле было чуть за двадцать, состоялась ее помолвка с французским дворянином Шарлем де Гане, однако она порвала с ним после просьбы перенести свадьбу на неделю, чтобы он смог поохотиться на тетеревов. Отвергнув скучного жениха, девушка переключилась на Джанни. Ее покорили водоворот его неуемной энергии, постоянное пребывание в движении, любопытство и жажда жизни. Однако при этом приходилось мириться с его репутацией плейбоя и ловеласа. Она осознанно выбрала человека, который мог принести – и принес – ей много горя.

Марелла выросла во Флоренции, на вилле Канчелли, построенной в XVI столетии на холме на окраине города и купленной ее матерью Маргарет Кларк, наследницей крупной американской фирмы по изготовлению виски родом из Пеории (штат Иллинойс). По сравнению с особняками Аньелли – Виллар Пероза и туринской виллой Аньелли – дом был довольно скромным, но все же достаточно просторным, чтобы маленькая Марелла могла заблудиться в бесконечном лабиринте его комнат. Холл всегда благоухал воском, которым до блеска натирали терракотовый пол. Слева от входа располагалась просторная гостиная с видом на сад, за ней шла столовая, откуда вереница комнат вела в кухню. Справа была полная книг библиотека, служившая отцу Мареллы кабинетом, а также комнаты ее американской бабушки Элис. У Мареллы был старший брат Карло и младший – Никола. В верхнем этаже находились спальни, а также комната, где под присмотром няни и их собственной горничной принимали пищу дети.

Дон Филиппо Караччоло был восьмым князем Кастаньето, но к тому времени, как он стал носить этот титул, семья сильно обеднела. Их спасало лишь состояние жены, но, когда во время краха на Уолл-стрит в 1929 году она его лишилась, князю пришлось искать работу. В 1934 году он поступил на дипломатическую службу, и осенью 1938 года семья отправилась к месту его назначения в столицу Турции Анкару. Во время войны семья переехала в Швейцарию, где глава семейства был назначен итальянским консулом. Дети Караччоло с раннего детства владели итальянским, французским и английским языками.

Поселившись в просторном загородном доме «Иль Ронкаччо» в Альпах, недалеко от городка Порца близ Лугано, родители Мареллы стали участниками антифашистского движения Сопротивления. Одним из их первых тайных гостей был Уго ла Мальфа, ставший впоследствии итальянским политиком и одним из важнейших лидеров Итальянской республиканской партии. Ла Мальфа жил в их доме, выдавая себя за наставника детей Караччоло по физической подготовке. Как и подруга Вирджинии Фрэнсис де Шолле, Маргарет начала сотрудничать с шефом УСС Алленом Даллесом, который не раз бывал у них и всегда готов был дать совет. За свою деятельность Маргарет даже была ненадолго арестована.

Пути семейств Караччоло и Аньелли естественным образом пересеклись, когда в 1944 году Вирджиния приехала в Швейцарию.

«После 8 сентября 1943 года «Иль Ронкаччо» превратился в эдакий подпольный лагерь», – писала позднее Марелла, отмечая, что сама лишь отчасти осознавала важность присутствия среди их гостей таких людей, как Даллес и итальянский партизан, политик-антифашист и будущий премьер-министр Италии Ферруччо Парри.

Брат Мареллы Карло также активно участвовал в антифашистском движении и даже бросил школу, чтобы вступить в ряды бойцов Сопротивления, сражавшихся в горах на севере Италии. Марелла тогда была еще совсем девочкой и не видела всех ужасов войны, а потому не понимала важности работы своей матери.

По окончании войны семья вернулась в Италию и стала жить в съемной квартире на Виа делла Лунгарина, на берегу Тибра, – скромной, по меркам Аньелли. Спаленка Мареллы располагалась рядом с кухней. Светская жизнь в городе постепенно налаживалась. Сестры Аньелли Кристина и Мария Соле жили в доме на соседней улице, и, приходя к ним в гости, Джанни не раз видел Мареллу. Та дружила и с Марией Соле, и с Кристиной, они частенько отправлялись на вечеринки в элегантном «Фиат 1500» Марии Соле. В те дни машины были еще редкостью и еще реже можно было встретить женщину за рулем.

Поначалу Марелла с подругами ходили на вечеринки на окраинах города, в подвальные помещения, превращенные в танцевальные залы для войск союзников, или офицерские столовые, где их угощали крепким алкоголем и шоколадом. Вскоре она попала в группу аристократок-дебютанток, которые приглашали ее в свои расписанные фресками дворцы. Сама она не могла себе позволить дизайнерскую одежду, но ее взяла под свое крыло мадам Анна из ателье «Габриелла ди Робилант» на Пьяцца ди Спанья, позволив носить последние модели одежды, сшитые на заказ.

«Тихая Швейцария осталась где-то далеко, окончилась великая война, а вслед за ней – и партизанская, и теперь я будто бы воспарила над миром, устремившись в Неаполь. Затем, после этого резкого и яркого погружения в ужасы войны, я оказалась в Риме – «Открытом городе», и там гуляла по мраморным лестницам, без единой царапины, замирала в благоговении в великолепных, украшенных фресками залах, слушала журчание фонтанов, а не автоматные очереди и взрывы», – писала Марелла в своих мемуарах.

Она обладала особым талантом чувствовать эстетику жизни, не ограничивавшимся искусством стильно одеваться. Это мог быть и отблеск света на вазе с цветами, поставленной на точно выверенное место, и шелест шелка, и идеальный рисунок, украшающий занавесь. Она всем сердцем любила искусство. Ее родители, вместо того чтобы торопить ее к алтарю, позволили ей следовать зову своего сердца. Она получила художественное образование в Парижской академии изящных искусств, затем в Академии Жюлиан и, наконец, в 1950 году, в возрасте двадцати трех лет, отважилась отправиться в самостоятельное путешествие в Нью-Йорк. Этот шаг был весьма смелым для молодой женщины. Там ее заметил модный фотограф Эрвин Блюменфельд, и вскоре она не только позировала для него, но и стала его ассистенткой, а он в свою очередь научил ее искусству фотографии. Вернувшись в Италию в 1953 году, она получила предложение от издательства «Конде Наст» стать корреспондентом, но предпочла связать себя узами брака.

Семьи Аньелли и Караччоло будто бы жили в параллельных мирах. Первые были предпринимателями, не чуждыми военной дисциплине; вторые тяготели к интеллигенции. Семейство Джанни вращалось в одних кругах с Галеаццо Чиано и Эддой Муссолини, а Караччоло примкнули к Сопротивлению. Марелла увлекалась искусством и фотографией; Джанни и его сестры хохотали над остроумными шутками их общего друга Раймондо Ланца ди Трабиа. Юность Мареллы пришлась на 1930-е годы, когда образ жизни Вирджинии и Эдоардо Аньелли, с их шикарными автомобилями, шумными вечеринками и роскошными домами, сделал их завсегдатаями модных салонов, постоянными героями сплетен о внебрачных связях. По сравнению с обстановкой, к которой привыкла Марелла в родном доме, где тяготели к чтению, консервативным идеям и были частью сообщества, «состоящего преимущественно из богатых эмигрантов, как мать, и представителей старой аристократии, как отец. Они часто навещали друг друга и целые дни проводили в великолепных садах и ветшающих виллах в окрестностях Флоренции, затевая нескончаемые философские споры», – вспоминала Марелла.

И все же она без памяти влюбилась в Джанни, запустив тем самым цепочку неизбежных событий.

– Как мне избежать беременности? – спросила его Марелла.

– Просто пей апельсиновый сок, – отозвался Джанни.

– Думаешь, это поможет? – озадаченно переспросила она.

– Только если будешь пить его вместо того, чтобы заниматься любовью.

Конечно, его совет не сработал. Забеременев в сентябре 1953 года, Марелла призналась в этом Джанни, прибавив, что намерена оставить ребенка и не собирается исчезать из его жизни. Как бы то ни было, это обстоятельство сделало неизбежной их свадьбу – и снова, как и в остальных сферах его жизни, Джанни не пришлось решать самому. Его сестры давно хотели, чтобы он перестал так часто видеться с Памелой и остепенился.

Придя вместе с Джанни в качестве его невесты на свадьбу его младшей сестры Марии Соле с графом Раньери ди Кампелло делла Спина, которая состоялась в сентябре 1953 года, Марелла была поражена тем, насколько время оказалось не властно над загородным поместьем Аньелли. Гостей встречал дворецкий, на котором была та же ливрея, что и во времена деда Джанни. Горничные носили традиционную униформу с юбками, доходившими едва ли не до лодыжек. Даже повара на кухне готовили по тем же рецептам, что когда-то для Джованни и его жены Клары, которой не было на свете уже десять лет. От этого ей сделалось не по себе.

Но главным, что поразило Мареллу, было то, что у двенадцати кузенов Аньелли не было ни родителей, ни бабушек с дедушками, поэтому самым старшим в семье был тридцатипятилетний кузен Джанни Джованни Нази. Самому младшему, Умберто, едва исполнилось девятнадцать. Это была семья детей. Джанни был главой этого странного семейства и именно он унаследовал Виллар Перозу. Совершенно очевидно, что там он проводил мало времени. После свадьбы смена декораций поместья стала обязанностью Мареллы.

Марелле не стоило беспокоиться о том, как ее представят семейству Аньелли на свадьбе Марии Соле, состоявшейся всего парой месяцев раньше их свадьбы с Джанни. Девушки познакомилась давно, еще когда их семьи во время войны жили в Швейцарии. Мария Соле подарила семнадцатилетней Марелле пару красных атласных туфель на высоком каблуке из гардероба Вирджинии.

Когда Джанни приехал в Рим из Турина, чтобы попросить руки Мареллы, ее мать отпугнула его репутация – возможно, потому, что напоминала ей о боли, которую принесли ей любовные похождения мужа. «Этот несносный, несносный мальчишка», – называла она Джанни, обсуждая с мужем этот вопрос. Однако отцу Мареллы Джанни понравился, и он благословил их союз.

Джанни и Марелла поженились 19 ноября 1953 года в Шато д’Остхоффен, близ Страсбурга, куда ее отца направили на дипломатическую службу. Взволнованный Джанни был в парадном костюме и все еще ходил с тростью – последствие аварии. На невесте было длинное атласное платье от Баленсиага, подчеркивавшее соблазнительную фигуру и длинную шею, и она уже была беременна.

Молодожены поселились в тридцатикомнатном особняке Аньелли на Корсо Маттеотти, где еще сохранились любимый камин Вирджинии эпохи Возрождения и французская антикварная мебель XVII века.

Марелла, должно быть, была поражена размерами резиденции, занимавшей целый квартал города. В одном только крыле для гостей было восемь спален и при каждой – собственная ванная, собственная горничная и дворецкий. Комнаты эти соединял скрытый коридор, идущий вдоль задней стены, откуда открывался обзор для прислуги. В доме был даже собственный коммутатор. 9 июня 1954 года родился первенец молодой пары, Эдоардо.

Подстроиться под образ жизни Джанни и его ожидания Марелле порой было нелегко, хотя в некоторой степени она была к этому готова. Молодая семья обитала на вилле Аньелли не одна – вместе с молодоженами, в своем собственном крыле, жил младший брат Джанни, девятнадцатилетний Умберто, чье лицо все еще сохраняло детскую мягкость черт. Умберто был младшим из семерых детей Аньелли и к одиннадцати годам уже потерял обоих своих родителей. Джанни был для него больше чем просто старший брат; их жизни были тесно переплетены. Они разговаривали по телефону по несколько раз на дню. Как и Джанни, Умберто прошел военную подготовку, окончил юридический факультет, а позднее, как и брат, вошел в состав руководства «Фиата». Вот только, в отличие от Джанни, который вечно искал развлечений и не терпел скуки, Умберто вел спокойную и размеренную жизнь.

И если приветливый Умберто был образцом хорошо воспитанного молодого человека из приличной семьи, то другой брат Джанни, Джорджо, вот уже много лет представлял собой воплощение проблемы, которая со временем только усугублялась. Он был выше обоих своих братьев, синеглазый и веснушчатый, очень похож на Вирджинию и оттого был ее любимчиком. Ее гибель, когда Джорджо было шестнадцать, нанесла ему глубокую душевную травму. Ему и прежде было нелегко ладить с шестерыми своими братьями и сестрами, а особенно – сносить резкие придирки и нападки старшего брата Джанни, как отмечала давняя подруга и одна из бывших девушек Джорджо, поэтесса Марта Вио.

К тому времени как в их семью вошла Марелла, Джорджо бросил учебу в Гарварде – случилось это в 1951-м, в середине четырехлетней программы, – и покатился вниз по наклонной, в пучину психических заболеваний. В отсутствие родителей, которые могли бы вмешаться, шестеро братьев и сестер Джорджо, несомненно, были в замешательстве, не зная, как разрешить эту ситуацию – особенно после инцидента, произошедшего ближе к окончанию романа Джанни с Памелой Черчилль. Джорджо направил на нее дуло пистолета и лишь чудом не попал: она успела увернуться, и пуля пробила дверь. Учитывая ее близость к Уинстону Черчиллю, смерть Памелы стала бы не только трагедией, но и международным скандалом.

По свидетельству одного из биографов, Джанни и Сюзанна после этого происшествия решили отправить Джорджо в психиатрическую клинику неподалеку от швейцарского городка Роль, когда тому было 24 года, – то есть спустя некоторое время после свадьбы Джанни и Мареллы. Семья предпочитала не обсуждать короткую, трагическую жизнь своего брата Джорджо. Судя по всему, он страдал шизофренией, однако семья старалась не афишировать эту информацию. В своих мемуарах Сюзанна несколько раз упоминает Галеаццо Чиано, но ни разу – собственного брата Джорджо.

«Он был болен, лежал в клинике. У него было нервное расстройство. Кто-то однажды сказал или написал, что он пытался меня убить, но это неправда», – вспоминал в 1996 году Джанни.

Неудивительно, что Джорджо буквально стерт из семейных воспоминаний. В 1950-х годах душевные болезни еще не были как следует изучены и воспринимались общественностью как клеймо позора. Если у Джорджо и в самом деле была шизофрения, в то время ему бы назначили психотерапию или искусственное введение в инсулиновую кому. Кроме того, вплоть до 1970-х годов пациентам проводили лоботомию. В 1950-х годах в Соединенных Штатах уже практиковалось лечение нейролептиками, но в Швейцарии до этого было еще далеко.

Когда близкий родственник душевно болен, это трагедия для всей семьи.

«К моменту постановки диагноза человек нередко уже эмоционально отстранен от окружающих, – поясняет психиатр Марко Ферретти. – Он недееспособен и уже не может принимать самостоятельные решения. Может даже быть враждебно ко всем настроен. И это, конечно, пагубно сказывается на отношениях, формируя цикл изоляции и отвержения».

Марелле приходилось не только приспосабливаться к порядкам, царившим в клане Аньелли, – ей была попросту непривычна манера Джанни «брать от жизни все». За годы жизни в Нью-Йорке она приобрела навыки фотографа, но понятия не имела о том, как управлять штатом прислуги. А планка была очень высока. Как-то молодоженам позвонила графиня Натали (Лили) Вольпи, вдова министра финансов Муссолини Джузеппе Вольпи, получившего прозвище «последний дож Венеции». Эта пара славилась своими пышными вечеринками в венецианском палаццо Вольпи, где бывали и Уинстон Черчилль, и Коул Портер, и герцог и герцогиня Виндзорские. Недавно Натали вернула былое величие римскому дворцу, сильно пострадавшему от бомбежек во время Второй мировой войны. Джанни попросил графиню поговорить с Мареллой.

– Слыхала, вам нужны уроки домоводства, – произнесла почтенная графиня. – Приезжайте-ка ко мне в Венецию.

«Помните: хоть и говорят, что мужей ловят под одеялом, но, чтобы удержать мужа, нужен целый дом», – заявила она. Марелла недоверчиво слушала, а графиня делилась с ней секретами ведения хозяйства. А вскоре ученица превзошла свою наставницу в умении создавать уютную и красивую атмосферу дома, и ее изысканный интерьер и великолепный сад приобрели мировую известность и признание. Помимо адаптации к традициям семейства Джанни и управления несколькими великолепными особняками, Марелла должна была сопровождать мужа на публичных мероприятиях, причем не только безупречно одеваться, но и хранить молчание. В этой роли она достигла совершенства не в последнюю очередь благодаря природной грации. На публике она вела себя непринужденно и вместе с тем загадочно, а Джанни блистал в лучах всеобщего внимания.

И все же сложнее всего было привыкнуть к поведению самого Джанни. Графиня Вольпи оказалась права лишь наполовину: конечно, красивый и уютный дом помогал «удержать» мужчину, но не гарантировал счастливого брака. А Джанни продолжал вести себя как и прежде, как будто Мареллы не существовало.

Она не могла положить конец его бесконечным поискам любовных приключений. Он запросто мог улететь из Турина в Париж с очередной на все готовой красоткой, которой в тот момент был увлечен. Марелла знала, что Джанни будет ей изменять, а он этого и не скрывал. Женщинам ее социального класса также позволялось иметь интрижки на стороне, лишь бы все было в рамках приличий. Однако ее выводило из себя унизительное пренебрежение со стороны Джанни. Он ненавидел конфликты и избегал споров, пытаясь либо обратить все в шутку, либо попросту не попадаться ей на глаза, сбегая из дома. Так что все ее старания заставить его одуматься были тщетны.

Марелла, должно быть, надеялась, что, став отцом, он остепенится. Вслед за Эдоардо 26 октября 1955 года на свет появилась их дочь Маргарита. Однако уже во время беременности жены Джанни завел роман с замужней римской аристократкой и одной из главных красавиц Италии, княгиней Марией Лаудомией дель Драго Герколани. Она славилась не только благородным происхождением и хорошим образованием, но и заслужила неподдельное уважение в обществе, а позднее, в 1963 году, работала в качестве художника-постановщика над классическим фильмом Лукино Висконти «Леопард». Остроумием она не уступала Джанни и не терпела дураков.

«С первого взгляда становится ясно, что княгиня Герколани разительно отличается от других людей», – писал о ней журнал «Вог» в мае 1962 года.

Джанни начал встречаться с Лаудомией – или Домиеттой, как все ее звали, – летом 1953 года, когда уже был с Мареллой, прежде чем та забеременела. Таким образом, брак, еще не успев начаться, уже превратился в некий «тройственный союз», как много десятилетий спустя случится с принцем Чарльзом и леди Дианой. Хватало уже того, что Джанни совершенно не заботился о чувствах Мареллы и, даже женившись на ней, продолжал вести вольную холостяцкую жизнь. Но фотографии вместе с вызывающе красивой Лаудомией, сделанные зимой 1955 года на склонах горнолыжного курорта семьи Аньелли в Сестриере, когда он нисколько не скрывал своего романа, пока беременная их вторым ребенком Марелла сидела дома, стали самой настоящей пощечиной для нее.

Этот снимок да горстка свидетельств друзей – подобно осколкам древнегреческой вазы: все, что сохранилось от интрижки, едва не разрушившей брак Джанни и Мареллы. Это был «секрет Полишинеля», хотя вслух его обсуждать было не принято. В конце концов Джанни оставил Домиетту, и она улетела залечивать душевные раны в Нью-Йорк, в дом баронессы Альфреды Франкетти, очаровательной венецианской аристократки, не раз заявлявшей, что именно она послужила прообразом для Ренаты в романе Эрнеста Хемингуэя «За рекой в тени деревьев».

Вскоре Джанни и Марелла стали спать в раздельных спальнях, а между слугами пошли толки о том, что от их интимной жизни ничего уже не осталось. Случалось, что они даже не ужинали вместе и он приказывал отнести поднос с едой в ее комнату.

* * *

Год свадьбы Джанни и Мареллы совпал с началом послевоенного экономического бума в Италии. Джованни не зря доверил Валлетте управление компанией, пока Джанни не достигнет зрелости: ему действительно удалось превратить «Фиат» в более крупное и современное предприятие, чем до войны. В 1946 году военное правительство союзников справедливо сочло Валлетту весьма полезным компании. Этот маленький энергичный человечек, настоящая динамо-машина, обладал даром предвидения, который позволял ему посредством амбициозного, даже дерзкого инвестиционного плана превратить «Фиат» в двигатель послевоенного роста экономики Италии. В период с 1946 по 1954 год «Фиат» вложил в новое оборудование 213 миллиардов лир, собранных за счет ссуд и финансирования по плану Маршалла, средств акционеров, включая семью Аньелли, банковских кредитов и облигаций, выпущенных вновь созданным инвестиционным банком «Медиобанка» под руководством столь же дальновидного молодого сицилийского банкира по имени Энрико Кучча, протеже главы «Банка коммерчале итальяна»[17] Раффаэле Маттиоли. За первые четыре года после войны в рамках плана Маршалла Италия получила более 1,2 миллиарда долларов, став третьим по величине бенефициаром в Европе после Великобритании и Франции.

Военные контракты холодной войны для европейских компаний в ходе Корейской войны, а также появление в 1950 году прототипа современного Евросоюза обусловили открытие новых рынков для сталелитейной продукции «Фиата», а Валлетта получил необходимые условия для того, чтобы превратить «Фиат» в компанию, способную конкурировать на новой международной арене.

В 1949 году Валлетта решил, что «Фиат» должен возобновить производство самолетов, пусть даже эра массовых авиапутешествий еще не наступила, так как последующий трансфер технологий мог благоприятно сказаться на развитии его автоинженерной экспертизы. После начала в 1950 году Корейской войны финансирование в рамках плана Маршалла стало направляться на оборонные заказы. В 1951 году «Фиат» выпустил свой первый военный реактивный двигатель G.80, а в 1956-м – первый прототип G.91, выигравший тендер НАТО на производство двигателей для легких реактивных истребителей. Корейская война способствовала ускорению гонки вооружений и повышению спроса на ноу-хау «Фиата» в области авиационных технологий. В 1953 году компания выиграла свой первый американский военный контракт на 22,5 миллиона долларов на производство 70 бомбардировщиков F-86K по лицензии и при технической поддержке американских компаний «Эллисон Энджин Компани», «Норт Американ Авиэйшн», «Интернэшнл Дженерал Электрик» и «Томпсон». После нескольких поездок в США и активного лоббирования военных контрактов в 1953 году Валлетта был приглашен в Белый дом для встречи с президентом Дуайтом Д. Эйзенхауэром.

Новые военные контракты на производство F-86K, выходящие за рамки текущего соглашения о сборке 50 бомбардировщиков НАТО, предусматривали выполнение определенных условий: в начале 1954 года посол Клэр Бут Люс пригласила Валлетту на виллу Таверна в Риме, сообщив ему, что для получения новых контрактов «Фиат» должен сократить число прокоммунистически настроенных рабочих на своих заводах. Она была ярой противницей коммунизма и не имела дипломатического опыта. Ее начальство в Госдепартаменте было встревожено ситуацией с коммунистами в Италии.

«Вы должны понимать, что главная цель помощи США – как экономической, так и военной – состоит в том, чтобы обеспечить оборону для свободного мира и моральную поддержку для тех, кто решительно выступает против его врагов, – говорилось в служебной записке, полученной ею перед подготовкой к встрече. – Коммунисты – и есть враги свободного мира».

По данным Госдепартамента, в 1953 году 66 % рабочих «Фиата» принадлежали к Всеобщей итальянской конфедерации труда. Посол Люс сообщила Валетте, что это количество необходимо сократить, если «Фиат» хочет и далее получать контракты. Учитывая то, что эта конфедерация берет свое начало от первой организации трудящихся, образовавшейся в 1906-м, в год создания первого предприятия «Фиата», Валлетте было непросто обеспечить необходимое равновесие. Он объяснил послу Люс, что подобную политику не реализовать в одночасье.

Валлетта принял ряд мер, направленных на противодействие конфедерации, и в 1955 году число входивших в нее рабочих сократилось на 36 %, а «Фиат» выиграл контракт на производство 221 самолета F-86K. Кроме того, Соединенные Штаты продолжали использовать F-86 и вмешиваться посредством «Фиата» в итальянскую политику. В письме от 17 января 1957 года, направленном помощнику министра обороны США Роберту Мерфи его заместителем Чарльзом Шаффом, говорилось, что «политический расклад на предстоящих выборах в Италии выглядит так, что в интересах Соединенных Штатов будет разместить заказ на производство самолетов в «Фиате» (Италия)».

Тем временем Валлетта вовсю добивался принятия плана по запуску новой, доступной по цене компактной машины «Фиат 600», которая должна была заменить популярный «Фиат 500», так называемый «Тополино», дебютировавший в 1936 году. Вскоре новый автомобиль превратился в символ «Фиата» и возрождения Италии. Новая модель должна была иметь приемлемую для рабочего класса цену, что позволяло создать спрос, который в свою очередь привел бы к появлению новых рабочих мест, общему процветанию и обеспечению социальной стабильности. Результатом стало явление, названное экспертами «экономическим чудом», и успех маленького автомобиля «Фиат» явился одним из первых ощутимых символов восстановления Италии.

«Фиат 600» впервые представили в марте 1955 года на Международной выставке автомобилей в Женеве, а месяцем позже Джанни привез его на Туринскую автомобильную выставку, где показал президенту Италии Луиджи Эйнауди. Автомобиль был намного дешевле «Тополино», чья стоимость была равна семнадцати окладам среднестатистического рабочего. Да и итальянцам тогда было не до автомобилей – большинство едва могли позволить себе велосипед или мотороллер «Веспа». Многие семьи по-прежнему жили в домах, разрушенных бомбежками, и тратили все деньги на еду. Около 70 % жилого фонда послевоенного Милана было повреждено или уничтожено, почти половина уцелевших жилых домов не имела нормальной кухни и три четверти – своего санузла. Валлетта учел все эти факторы и сделал такой автомобиль, который был бы по-настоящему доступным, пожертвовав маржой «Фиата» даже в ущерб инвестициям.

Ставка оправдала себя. В период с 1936 по 1955 год было продано 509 650 автомобилей «Фиат 500 Тополино», после чего его вытеснил «Фиат 600», чьи продажи достигли 2,7 миллиона единиц, вплоть до 1970 года, когда последняя из этих машин покинула конвейер. И это не считая автомобилей, выпущенных по лицензии в Испании, Югославии, Аргентине и Германии. Для сравнения: число проданных «Фиат 1100» с 1939 по 1969 год составило чуть более 2 миллионов. Успех «Фиат 600» превзошел даже более компактный и дешевый «Нуова 500», продажи которого с 1957 – года начала выпуска – по 1975 год составили 3,6 миллиона.

Миниатюрный «Фиат 600», спроектированный Данте Джакозой, сегодня выглядит комично – но не более, чем выпущенные в тот же год «Фольксваген-жук» или «Рено 4CV» (все они имели заднемоторную компоновку). Тогда европейские производители автомобилей задумали посадить за руль широкие массы. Валлетта же намеревался в 1960 году удвоить размеры завода в Мирафиори.

«Фиат 600» стал лишь одним из многих осязаемых сигналов возрождения Италии и возвращения к ней былого оптимизма. Во всех аспектах экономики страны промышленный дизайн и машиностроение задавали новые стандарты креативного превосходства при невысоких ценах. Заводы выпускали мотоциклы и мопеды – «Веспа», «Ламбретта» и «Дукати»; бытовые приборы – «Канди» и «Занусси»; пишущие машинки «Оливетти»; мебель и текстиль. Низкая стоимость этих товаров обеспечивалась за счет массового притока рабочих на промышленный север Италии – главным образом с юга страны, откуда они прибывали тысячами.

В период бума – с 1959 по 1962 год – экономика Италии ежегодно росла более чем на 6 %. За одно поколение страна сделала огромный скачок от образа, показанного в классической киноленте Витторио Де Сики 1948 года «Похитители велосипедов», где целая семья лишилась средств к существованию после кражи велосипеда, до сверкающей Виа Венето из фильма Федерико Феллини 1960 года «Сладкая жизнь», где процветающее общество потребления, которое олицетворяет Марчелло Мастроянни, утратило моральные ориентиры.

В период бума Италия продемонстрировала всему миру искусство наслаждаться жизнью в красивой обстановке, создавая непринужденный и вместе с тем стильный образ. Такая концепция станет повсеместно известна как «сладкая жизнь» («la dolce vita») после одноименного культового фильма Федерико Феллини 1960 года, где режиссер запечатлел блеск и гедонизм эпохи. Образ этот сохранился и по сей день, хотя такие места, как Капри и Виа Венето, уже давно заполонили туристы, стремящиеся проникнуться волшебной атмосферой.

«Фиат 600» стал одним из наиболее заметных символов новообретенной уверенности Италии в себе, но далеко не единственным. В 1951 году на первом показе мод во Флоренции итальянские дизайнеры бросили вызов своим французским конкурентам, когда флорентийский ретейлер Джованни Баттиста Джорджини заманил к себе четырех крупных американских закупщиков из Парижа, чтобы показать им коллекции нескольких итальянских дизайнеров. Среди них был и Эмилио Пуччи, друг Сюзанны и Эдды Чиано, начавший выпускать одежду для отдыха с яркими узорами. «Итальянский стиль завоевал признание американских покупателей», – гласил заголовок на первой полосе модного журнала «Уимэнс Уэа дейли» спустя несколько дней после показа.

В свою очередь, зарождающаяся модная индустрия окутала флером гламура новое поколение американских и итальянских кинозвезд. Рим приобретал все большее значение как съемочная площадка для голливудских фильмов. Именно тогда на окраине города возродилась киностудия Муссолини «Чинечитта», где было гораздо дешевле снимать как эпические ленты вроде «Камо грядеши?» 1951 года, так и более легкомысленные «Римские каникулы» (1953), принесшие волоокой Одри Хепберн премию «Оскар» за лучшую женскую роль. Ава Гарднер носила вещи, сшитые для нее на заказ модным домом сестер Фонтана для съемок в картине «Босоногая графиня» (1954). И сама актриса, и сестры Фонтана шокировали публику, когда в конце 1955 года Ава Гарднер появилась в облегающем черном платье с высоким воротником, явно созданном под влиянием черной рясы священника. Это платье вызвало столь громкое возмущение, что коллекцию, которую так и назвали «Кардинал», пришлось снять с производства. Кинорежиссер Феллини принял это к сведению.

Американские актеры и кинопродюсеры, съезжавшиеся в Рим, собирались на Виа Венето, где встречались с итальянскими актерами и актрисами, как и они, искавшими славы и богатства в охватившей Рим киношной лихорадке. Среди них были Софи Лорен, Марчелло Мастроянни и Джина Лоллобриджида. К великим режиссерам послевоенной эпохи, таким как Витторио Де Сика, Лукино Висконти и Роберто Росселлини, присоединилось новое поколение во главе с Феллини и Микеланджело Антониони. Там были Пьетро Джерми и Марио Моничелли, Дино Ризи и Франческо Рози. Американских и итальянских звезд, а также представителей итальянской аристократии, привлеченных бурной ночной жизнью, день и ночь преследовали агрессивные фотографы на мотороллерах, которые могли заработать целое состояние на снимке, опубликованном в женских журналах, таких как «Дженте», «Сеттимо Джорно», или изданиях из разряда криминальной хроники, например «Детектив Кримен». В журнале «Ло Спеккьо» даже была еженедельная рубрика, посвященная Виа Венето.

Разумеется, Джанни и Марелла уже вовсю наслаждались собственной версией «сладкой жизни». Кризис, наступивший в их браке еще на ранней стадии, разрешился в пользу Джанни, и супругам удалось достичь баланса общих интересов. В свободное время они скупали произведения искусства, которые впоследствии составят всемирно известную коллекцию. К 1961 году она так разрослась, что Марелла поручила архитектору Амедео Альбертини разработать проект павильона в Турине, вилла Бона, который теперь стал признанным шедевром современного дизайна середины ХХ столетия.

Новым и необычным для Италии был международный охват их развлекательной программы. Когда в середине 1950-х годов стали возможны трансатлантические коммерческие перелеты, американский обозреватель Игорь Кассини придумал термин для таких состоятельных людей, как Джанни и Марелла, способных пересечь Атлантику, чтобы попасть на вечеринку: «jet set». Каждый год в ноябре, перед началом рождественских каникул, супружеская чета отправлялась в Нью-Йорк, потом – в швейцарский Санкт-Мориц, где лыжный сезон длился до марта. Лето они проводили на Французской Ривьере. В середине августа семья на целый месяц перебиралась в Виллар Перозу, и Джанни, как и его дед в 1930–1940-х годах, приезжал туда из Турина. А потом все опять повторялось сначала.

Их регулярные поездки в Нью-Йорк начались в конце 1950-х, когда в гостях у актера Генри Фонда и его четвертой жены Афдеры Франкетти их представили американскому бомонду. Джанни и американский инвестиционный банкир Дэвид Рокфеллер, внук основателя корпорации «Стэндард Ойл» Джона Д. Рокфеллера, познакомились в 1957 году на собрании Бильдербергского клуба и в том же году сошлись ближе, когда вместе смотрели телетрансляцию запуска спутника на конференции в Италии. Рокфеллера сразу же очаровали обаяние и ум Джанни. Они стали хорошими друзьями и встречались по нескольку раз в год, часто посещая музеи и коллекционируя произведения искусства. «Мне кажется, вкус у него был более современным и более противоречивым, чем мой», – вспоминал Рокфеллер.

Круг общения четы Аньелли в Нью-Йорке представлял собой эксклюзивное собрание состоятельных и влиятельных людей. Среди них были Джон и Жаклин Кеннеди, будущие президент и первая леди США; Рокфеллеры и сенатор США Джейкоб Джевитс. Был и еще один завсегдатай, Гюнтер Сакс, фотограф и плейбой, будущий третий муж Брижит Бардо. Кроме того, в этот круг входил и внук Генри Форда Генри Форд II и его жена Анна, а также греческие судовладельцы Ставрос Ниархос и Аристотель Онассис, Ротшильды, семейство немецких промышленников Фликов, американские владельцы СМИ Пейли, инвестиционный банкир Андре Мейер, который позже тесно сотрудничал с «Медиобанка» и «Фиатом»; «стальной барон» Ханс Генрих Тиссен-Борнемисса, доминиканский модельер Оскар де ла Рента и итальянские друзья, такие как адвокат, банкир и политик Марио Д’Урсо.

В 1950-х годах свои поездки в США Джанни нередко совмещал с поездками Валлетты, и они обсуждали контракты «Фиата» с Госдепартаментом. Брифинг для одной из встреч в 1956 году показал, что Джанни еще не дорос до роли доверенного советника, которую он примерит на себя в последующие годы.

«В досье имеется крайне мало сведений о молодом Аньелли, – писал дипломат, работавший в Отделе Италии Госдепартамента США. – Однако он уверенно борется с молодыми людьми из семейства Марцотто за место первого плейбоя… Разумеется, интрижки, которые он заводил в двадцать и тридцать лет, несовместимы с его обязанностями вице-президента (а позднее – возможно, и президента) крупнейшего промышленного предприятия Италии. Тем не менее, говорят, в профессиональных кругах он довольно известен и, вероятно, обладает рядом качеств, необходимых лидеру отрасли».

Воспитание детей для представителей элитной тусовки стояло отнюдь не на первом месте. Для людей этого класса родительские обязанности отнюдь не подразумевали тех усилий, которые затрачивают современные родители; они практически не осознавали, что дети нуждаются в любви и ласке. Джанни и Марелла выросли во время войны, их воспитывали няни, и с Эдоардо и Маргаритой они жили на разных этажах, а потому не видели ничего плохого в том, что за детьми ухаживает специально нанятая прислуга. Джанни проявлял к своим детям не более чем мимолетный интерес, и сама Марелла признавалась, что для нее гораздо важнее сохранить отношения с Джанни, чем уделять внимание своим детям.

Эдоардо и Маргарита, должно быть, страдали от неверности своего отца и от боли, которую он причинял Марелле. По сути, Джанни эмоционально покинул свой дом без какой-либо видимой причины, кроме чистого эгоизма, по временам присутствуя физически, но будучи холодным и отстраненным. По его представлениям, он должен был жениться и произвести на свет наследника, что он и сделал. Ему нужен был сосуд, но не его содержимое.

Дети росли в браке, где было очень мало родительского контроля и ласки. Уже в юности Эдоардо как-то горько заметил своему другу: «Мой отец отправляет за своей любовницей самолет, но не удостаивает этой чести мою мать».

Марелла, у которой теперь было двое маленьких детей, решила, что с нее хватит. В 1958 году она ушла от Джанни и на некоторое время поселилась у его сестры Сюзанны, которая вместе со своим мужем графом Урбано Раттацци-младшим перебралась в Аргентину. Там супруги приобрели поместье площадью 5000 гектаров с домом в стиле Тюдор в пампасах, неподалеку от Балкарсе. Сюзанна сумела убедить Мареллу, что от того, что она уйдет от Джанни и будет растить детей в одиночку, лучше никому не станет, – и та вернулась в Турин. Но с того дня она начала мало-помалу отвоевывать свое место в браке. При этом Марелла осознавала, что, если хочет остаться рядом с Джанни, придется поставить его превыше детей.

Между тем супружеская неверность Джанни и его равнодушие к делам «Фиата» стали мало-помалу вызвать беспокойство членов его семьи. Это следует и из служебной записки Госдепартамента о разговоре, состоявшемся 24 марта 1958 года между Питером Тревесом – уроженцем Турина, бежавшим из Италии от фашизма и обосновавшимся в Нью-Йорке, где он стал биржевым маклером, и главой Отдела Италии Госдепартамента Дж. Б. Инглом.

Джанни «не участвовал в сделках «Фиата» в последние шесть месяцев и проводит все свое время в бесконечных поездках из страны в страну в поисках приключений», говорилось в записке. «Брак его переживает не лучшие времена – до такой степени, что жена несколько месяцев назад сбежала от него в Аргентину. Он поехал вслед за ней. Однако теперь они живут раздельно, и он все свое время охотится на других женщин».

Вместе Джанни и Марелла не просто дополняли друг друга. Один из самых завидных женихов мира превратился в половину союза, чей неповторимый стиль стал олицетворением Италии на мировой арене, когда страна вступила в эпоху большей открытости миру, повысив свое международное влияние и внимание к собственному имиджу. Марелла направила весь свой талант на создание образа законодательницы моды и обновление интерьера резиденций Джанни в Виллар Перозу и на Корсо Маттеотти, после чего приобрела дома в Риме, Нью-Йорке, на Корсике и в Санкт-Морице.

Всеобщее признание Джанни и Мареллы главной гламурной парой высшего общества произошло в Неаполе теплым сентябрьским вечером 1960 года, на великолепном Королевском балу, как будто ставшем продолжением кадров феллиниевской «Сладкой жизни». В 1799 году граф Луиджи Серра ди Кассано решил затворить главный вход своего палаццо на площади Плебисцита в знак протеста против обезглавливания своего сына Дженнаро королем Фердинандом из династии Бурбонов. На протяжении нескольких столетий двери оставались закрытыми – вплоть до 1960 года, когда в Неаполитанском заливе состоялась парусная регата летних Олимпийских игр. Тогда потомок графа Франческо Серра ди Кассано решил, что пора вновь распахнуть двери палаццо Серра ди Кассано и устроить бал, какого никто давно не видывал.

Граф пригласил 1000 человек со всего света: там были главы государств, светские львицы, особы королевской крови. В 10 вечера начали съезжаться лимузины. Местные жители выстраивались вдоль улиц, чтобы своими глазами увидеть прибытие именитых гостей из Греции, Швеции, Персии, Марокко, Испании, Нидерландов и Люксембурга.

Бывшая кинозвезда Грейс Келли и ее муж князь Ренье Монакский были приглашены, но не явились. Центром всеобщего внимания стал Онассис – он был в обществе американской оперной певицы греческого происхождении Марии Каллас. Итальянскую знать представляли семейства Колонна, Орсини, Боргезе, Русполи, Барберини, Пиньятелли, Палавичино, дель Драго и Риарио Сфорца.

Джанни и Марелла прибыли вместе с братом Джанни Умберто и его молодой женой Антонеллой Беки Пьяджо – наследницей мотоциклетной империи «Веспа». Джанни был в смокинге и щеголял великолепным загаром, а на Марелле было элегантное и простое белое платье.

Пятьдесят официантов угощали гостей мясом десяти диких кабанов, пятидесяти жаренных на вертеле поросят, ассорти из тридцати видов мяса, а на десерт был кремовый торт высотой с одного из официантов. Развлекал публику не классический оркестр, а приглашенный графом малоизвестный молодой рок-н-ролльщик по имени Пеппино ди Капри. Его итальянский кавер на песню «Let’s Twist Again» в 1962 году стал танцевальным хитом всей Италии.

Менялись представления о роскоши. С появлением в Италии концепции «сладкой жизни» Джанни больше не нужен был юг Франции. Как и прежде, он был в эпицентре развлечений на Виа Венето, вовсю ухлестывая за шведской актрисой и секс-символом международного уровня Анитой Экберг. Их роман продолжался несколько лет, но до нас дошла лишь одна их совместная фотография. Джанни научился держать свои интрижки в тайне от журналистов, пусть даже таких звезд, как Экберг, повсюду преследовали стаи папарацци. Для контроля своего публичного образа он задействовал три различных канала. Во-первых, он и сам владел средством массовой информации – газетой «Ла Стампа». Во-вторых, просто отправлял кого-нибудь напрямую к фотографу, чтобы выкупить негативы нежелательных снимков. А если это не срабатывало, то «Фиат» мог пригрозить журналу или газете, что прекратит печатать на их страницах рекламу своей продукции, если редактор опубликует ту или иную фотографию.

В 1962 году Джанни попрощался с Французской Ривьерой и продал свой увеселительный дворец виллу Леопольда. Марелле он никогда не нравился – несомненно, напоминая ей о Памеле и других любовных победах Джанни. Он же со свойственной ему смекалкой тоже понял, что эпоха авиаперевозок и массового туризма кардинально изменит его нетронутый рай, каким был до сих пор Лазурный Берег. Настала пора двигаться дальше. Дни плейбоя остались в прошлом, а «Фиат» требовал все больше внимания и времени.