26 апреля 1945 года, в 9 утра, когда войска союзников уже готовились войти в Турин, в кабинет генерального директора «Фиата» Витторио Валлетты пришел рабочий по имени Эджидио Сулотто. Он выступал от имени Комитета национального освобождения, осуществлявшего координацию движений сопротивления фашизму. Сулотто сообщил Валлетте, что комитет и военное командование союзников заняли фабрику в Мирафиори и объявили военное положение. Всех немецких охранников было велено взять в плен, а складские запасы конфисковать и использовать в качестве военного имущества освободительной армии.

– Если у вас есть оружие, лучше сдайте его сразу, во избежание неприятностей, – заявил Сулотто, работавший на предприятии «Фиата» с 1925 года.

Часом позже Валлетта выехал с завода на своем «Фиат-Тополино» на немецкие командные пункты, где офицеры составили и подписали приказ об отходе войск с территории завода. Вернувшись в Мирафиори, Валлетта отдал немецким войскам приказ об отправке, и те незамедлительно ушли.

Двойная игра Валлетты и Аньелли принесла свои первые плоды: немцы покинули фабрику, и теперь ее защищали собственные рабочие и вооруженные партизаны.

Среди прочего, двойная игра подразумевала финансирование итальянского движения Сопротивления, которое на пике своего существования, в 1945 году, насчитывало 300 000 подпольных бойцов различных политических взглядов. Вооруженные группы бродили по сельской местности и скрывались среди холмов, подрывали мосты и железнодорожные пути, убивая немецких солдат везде, где только могли. И хотя Сопротивление не «выиграло войну», как нередко заявляют в Италии, союзники финансировали его в европейских странах как жизненно важную часть своих военных усилий.

В тот самый день полковник Джон Стивенс, глава Союзнической миссии в Пьемонте, отдал 2000 бойцов приказ проникнуть в город с тем, чтобы укрепить и без того мощную оборону заводов «Фиат» и «Ланча», а также защитить электростанцию «Стура» от повреждений со стороны отступающих немцев. Его действия были чрезвычайно важны для обеспечения будущего «Фиата». Вооруженные отряды партизан, связанные с Итальянской коммунистической партией, скорее всего, сами заняли бы заводы, из-за чего возникал риск того, что они начнут казнить высшее руководство за сотрудничество с нацистами или фашистами.

27 апреля началось освобождение Турина. Центр города удерживали немецкие войска численностью около 3000 человек при поддержке 5000 итальянских фашистов. Джованни укрылся в своем особняке на Виа Джакоза, попросив защиту у бойцов из организации «Справедливость и свобода» – одной из крупнейших групп, входивших в движение Сопротивления, чей командный штаб располагался в его доме. Партизаны заняли первый этаж и свободно распоряжались его винным погребом. Джованни и его жене Кларе отвели две комнаты. Ему запретили входить в здание «Фиата». При этом, по воспоминаниям партизана и журналиста Джорджо Бокка, приведенным в книге «История партизанской Италии» («Storia dell’Italia Partigiana»), он оставался невозмутимым. «Однажды утром к одному из партизан, охранявших дом, подошел пожилой человек в халате, протянул руку и сказал: «Разрешите представиться: Джованни Аньелли».

Согласно одному из источников, Джанни также находился в Турине и участвовал в боях вместе с американцами – насколько это было возможно, учитывая травму, полученную летом того же года в автомобильной аварии, когда они с Сюзанной пересекали линию фронта, чтобы попасть к союзникам в Рим. Кроме той поездки, описанной в мемуарах Сюзанны и подтвержденной документами Ватикана, местонахождение Джанни с момента капитуляции Италии 8 сентября 1943 года и до самого освобождения в конце 1945 года остается загадкой. Получить доступ к его послужному списку невозможно.

Джанни решил сражаться на стороне союзников, но позиция Джованни была более осторожной. Как сенатор, служивший при Муссолини, он нуждался в защите. В одном только Турине за первую неделю после освобождения партизаны казнили более 1000 фашистов. Были и те, кто мечтал добавить к списку приговоренных имена Джованни и Валлетты. Что касается последнего, то он вынужден был забаррикадироваться в своем кабинете на заводе Мирафиори до тех пор, пока его практически силой не вывезли на машине скорой помощи Мальтийского ордена, присланной руководителем «Фиата» Карло Шмидтом, который сыграл решающую роль в налаживании контактов «Фиата» с союзниками в Риме.

Ночью 27 апреля немцы покинули Турин, а уже 28 апреля город перешел под власть партизан. Немецкие войска отступали с минимальным ущербом. 29 апреля полковник Стивенс приказал возобновить трамвайное сообщение. По всей Италии бойцы Сопротивления начали наступление на Милан, Геную, Турин и другие города на севере страны, координируя свои действия с прибытием союзных войск. 27 апреля Муссолини и его любовница Клара (Кларетта) Петаччи были схвачены партизанами на холмах к северу от Комо при попытке бежать в Швейцарию и на другой день казнены. Их тела отвезли в Милан и повесили на Пьяццале Лорето, чтобы разъяренные толпы плевали в них и всячески глумились над ними.

Джованни и Валлетте удалось избежать пули в голову во время освобождения только благодаря защите партизан, которых они финансировали во время войны. Но в день казни Муссолини по радио передали новость о том, что Комитет национального освобождения сместил с должностей Валлетту, Джованни и его зятя Камерану, назначив вместо них для управления «Фиата» четырех комиссаров. После освобождения все трое несколько недель избегали появляться на публике. Джованни, должно быть, размышлял о судьбе, постигшей во Франции Луи Рено, чья компания сотрудничала с нацистами после вторжения и учреждения режима Виши. В октябре 1944 года гигант французского автопрома был захвачен временным правительством и национализирован. После освобождения страны Луи Рено был арестован за коллаборационизм и впоследствии умер в тюрьме. Его семья не получила никакой компенсации. После войны компания стала крупнейшим государственным предприятием Франции.

Джованни пришлось отойти от дел, чтобы выжить. 4 мая он ушел с поста председателя «ИФИ» и попросил наделить Валлетту «особыми полномочиями». Теперь судьба семейства Аньелли была в руках Комитета национального освобождения, который также подчинялся союзникам. А учитывая то, насколько тесно «Фиат» во время немецкой оккупации сотрудничал с союзниками, было неудивительно, что военное правительство, вступившее в свои права 9 мая, немедленно заинтересовалось компанией. Уже через несколько дней после вступления в должность военный комендант Пьемонта Ганнибал М. Фиоре указал Комитету национального освобождения на договоренность с итальянским правительством и союзниками о том, что решения о чистках или отстранениях должны быть одобрены Союзным военным правительством.

Командный штаб союзников в Турине немедленно заинтересовался делом Валлетты и добился скорейшего завершения процесса, вплоть до того, что его кандидатура даже была выдвинута в созданный в Милане летом того же года Комитет промышленников, когда он еще находился под судом. Двойная игра принесла именно те плоды, на которые надеялась семья Аньелли. В служебной записке УСС от 1 мая содержался призыв к «Союзному военному правительству быть готовым дать распоряжение о пересмотре некоторых дел», включая дело Валлетты. Далее говорилось, что Валлетта – «единственный человек, которому под силу управление такой крупной организацией, как «Фиат», и что именно он провел всю сложную работу, направленную на саботаж немецкого производства и подготовку к перестройке в мирное время».

По свидетельству другого агента УСС, лейтенанта Альдо Икарди, «местные финансовые круги глубоко озабочены судьбой Валлетты». В служебной записке от 6 мая агент написал: «Однако, по последним сведениям, Комитет национального освобождения пересматривает свою позицию в отношении Валлетты в свете весьма грамотно спланированной операции по саботажу, проводившейся с 8 сентября 1943 года».

К середине мая Валлетта уже вполне мог организовать временный офис в самом сердце Турина, на месте нынешней улицы Грамши, и связаться с Комитетом национального освобождения, руководившим фабрикой. Кроме того, он начал разработку собственной линии защиты на предстоящем суде по восстановлению репутации перед Комиссией по чистке. В качестве вещественного доказательства Валлетта представил благодарственные письма от полковника Стивенса и других офицеров армии союзников, подтверждавшие факт его помощи в организации подпольного движения Сопротивления. Кроме того, он приложил к делу и телеграммы от гестапо, требовавшие его ареста, от 10 октября 1943 года.

В своих письменных показаниях объемом в двадцать три страницы от 13 мая 1945 года Валлетта скрупулезно указал все аспекты, в которых «Фиат» и семейство Аньелли оказывали помощь «военным чиновникам и функционерам, сохранившим верность национальному делу, а также комитетам и патриотическим формированиям, созданным после 8 сентября 1943 года». Показания Валлетты содержат примеры «прямого и косвенного саботажа производства в военное время», защиты и помощи рабочим «Фиата» во время немецкой оккупации, а также усилия по защите станков от захвата немцами. И наконец, что не менее важно, в показаниях задокументирована помощь, оказанная руководителями «Фиата» союзникам при подготовке к освобождению. По словам Валлетты, семья Аньелли передала партизанам «более 100 миллионов лир» наличными, а «Фиат» – еще 500 миллионов лир в виде материально-технической и медицинской помощи со дня капитуляции Италии 8 сентября 1943 года. Были упомянуты и продовольственные пожертвования.

Валлетта вылетел в Рим на борту военного самолета союзников, чтобы во всех подробностях рассказать о своем деле министру финансов Марчелло Солери. Делом заинтересовался будущий премьер-министр Алчиде де Гаспери. Валлетта поднял вопрос о возможной поездке в Соединенные Штаты и Великобританию для получения кредитов на восстановление предприятий. Суд над ним начался в июле. Союзное военное правительство по-прежнему оказывало давление на послевоенное правительство Италии во главе с премьер-министром Ферруччо Парри, требуя избавиться от четырех комиссаров, курировавших «Фиат», которые так или иначе часто консультировались с Валлеттой. В середине августа в качестве компромиссного решения их заменил один комиссар по имени Антонио Кавинато. Валлетта снова встал во главе «Фиата».

2 мая 1945 года нацисты наконец капитулировали в Италии, что стало их первой капитуляцией в этой войне. В Риме, на встрече, организованной при посредстве Вирджинии, между Вольфом и папой римским начались переговоры, вошедшие в историю как операция «Санрайз». Капитуляция подразумевала мирное отступление, избавление гражданского населения Италии от новых страданий, разрушений и кровопролития. Дома были уничтожены бомбардировками, однако многие фабрики промышленного треугольника Италии – Милана, Турина и Генуи – уцелели, как и железнодорожные и трамвайные пути. В целом север Италии претерпел за годы войны гораздо меньше разрушений, чем юг, – промышленная база Италии пострадала всего на 8 %, что позволило ускорить процесс восстановления, заложив основу для итальянского «экономического чуда» 1960-х. Впрочем, были компании, которым пришлось тяжелее остальных. Согласно отчету за 1949 год, объем разрушений «Фиата» составил одну треть от его фиксированного капитала.

Вирджинии не суждено было насладиться миром, для восстановления которого она столько трудилась: 21 ноября 1945 года она погибла в автокатастрофе неподалеку от Пизы, по дороге из Форте-дей-Марми в Турин. Водитель выехал на встречную полосу, пытаясь обогнать военный автомобиль, и в темноте столкнулся лоб в лоб с американским грузовиком. Смерть наступила мгновенно. «Смерть Вирджинии – ужасный удар, большое несчастье! – писала Эдда Чиано Фрэнсис де Шолле, подруге Вирджинии, которая так ей помогла в Швейцарии в конце 1945 года. – Вот уж действительно, смерть ходит за нами по пятам, готовая настигнуть в любой момент».

Похороны Вирджинии, состоявшиеся 24 ноября в Виллар Перозе, и в самом деле были грустным событием. Тело ее привезли на кладбище прямо из Тосканы. На момент ее гибели в Турине была одна Сюзанна, потому что Джанни уехал в командировку в Швецию, а четверо других детей все еще были в Швейцарии. В конце концов они все-таки успели на похороны, но Джанни – нет. На церемонии присутствовали все обитатели городка Виллар Пероза и все рабочие шарикоподшипникового завода «РИВ», а также дети и близкие родственники Вирджинии. Ее похоронили рядом с Эдоардо.

Вирджинии было всего сорок шесть лет. Джейн Кэмпбелл была права, когда предсказала своей дочери «яркую и неординарную» судьбу. Учитывая связи с высокопоставленными офицерами нацистской армии и агентами американской разведки, остается лишь догадываться о том, какие тайны она унесла с собой в могилу. И она, и ее муж погибли не своей смертью в достаточно молодом возрасте. Сама Вирджиния была необычайно свободолюбивой и наверняка чувствовала бы себя гораздо уютнее в 1960-х. Ее аристократическое воспитание и тяга к независимости придавали провинциальной семье Аньелли особенную элегантность, которую Джанни сделал своей визитной карточкой во время долгой и успешной карьеры промышленника.

Вирджиния прожила свою жизнь ярко и стремительно, как падающая звезда летней ночью, оставляющая за собой чудесный сверкающий след. Однако осязаемые следы ее существования почти полностью стерлись из памяти, если не считать ярко-желтого двухдверного автомобиля «Фиат» с инициалами «В. А.» на приборной панели где-то в дальнем углу Туринского автомобильного музея. Всю свою сознательную жизнь Джанни хранил у своей кровати ее фото.

Ее смерть стала очередным ударом для Джованни. К концу войны он страшно постарел, и исхудавшее лицо его было почти неузнаваемым. С трудом встав с постели, чтобы пойти на похороны Вирджинии, он упал и сломал плечо. Из своей спальни он больше не выходил. Последние дни он провел в своем доме на улице Джакоза, где его навещали высокопоставленные священнослужители, итальянские политики и лидеры союзников. Глядя из окна на голые декабрьские деревья в парке на другой стороне улицы, Джованни успел достаточно поразмыслить о разрушениях, оставленных войной. Почти две трети зданий в центре Турина лежали в руинах, а из центра города были видны лишь окружающие его холмы. Многие семьи лишились крыши над головой. На элегантной площади Сан-Карло – традиционном месте встреч и общения – брусчатку на мостовой заменил щебень, и вся земля была испещрена трубами подземных бомбоубежищ. Все изменилось, и повсюду царила атмосфера безысходности.

Не обошла беда стороной и его детище «Фиата»: гоночный трек на крыше завода в Линготто, куда Аньелли в 1923 году приглашал Муссолини полюбоваться полетом самолетов «Фиат», лежал теперь смятый и искореженный посреди руин фабрики, как выброшенная на свалку игрушка. Заводы «РИВ» и Мирафиори нужно было отстраивать заново. Джованни так и не смог вернуться в свой кабинет, хотя постоянно об этом думал. Не раз он просил шофера провезти его мимо фабрики, чтобы снова и снова своими глазами увидеть, насколько она пострадала, или подняться на холм, чтобы посмотреть на предприятие издалека.

Должно быть, он проклинал Муссолини. Пока Джованни лежал в собственной постели в разрушенном Турине, ему постоянно докладывали о ходе судебного процесса над ним. Как и другие сенаторы, он находился под следствием по обвинению в пособничестве фашизму, хотя за все время не произнес ни одной речи и не подготовил ни единого законопроекта. За несколько дней до смерти ему неофициально сообщили, что обвинения вот-вот снимут. По тому, насколько быстро завершился для Валлетты процесс с последующей реабилитацией, Джованни должен был понимать, что и с ним поступят так же. Но полной уверенности не было.

Легко представить, что Джанни в последние дни жизни деда не раз поднимался по главной лестнице особняка в его спальню. Поверял ли дед молодому наследнику свои тревоги и страхи или же держал их при себе? В последующие десятилетия, когда Валлетта или его банкиры из «Медиобанка» советовали Джанни продать «Фиат», он лишь отмахивался, отвечая, что дедушка хотел оставить «Фиат» в семье. Он видел, сколь шатко положение компании в мировом автопроме, но все равно не продал «Фиат», и контроль семьи над ним нисколько не ослаб. Впрочем, неизвестно, насколько тому причиной стало обещание исполнить предсмертную просьбу старика, или же все дело было в том, что он очень уважал деда и восхищался его достижениями.

Джованни умер утром 16 декабря 1945 года в своем доме, в возрасте семидесяти девяти лет, от оторвавшегося тромба. Его внуки, в том числе и Джанни, Лаура Камерана с мужем Джанкарло и ее старший брат Джованни Нази, собрались у постели умирающего. Его жена Клара, которой тогда исполнилось семьдесят шесть, вот уже несколько лет была прикована к инвалидной коляске, и ей сообщили о его смерти, когда это уже невозможно было скрывать. Все руководство «Фиата» пришло выразить свои соболезнования. А в Виллар Перозе, где Джованни сорок лет занимал пост мэра, в знак траура закрыли магазины.

Умирая, Джованни не мог быть до конца уверен в том, что «Фиат» его переживет даже при поддержке союзников. Конечно, фабрики можно было отстроить заново, но была другая серьезная проблема: армии союзников не останутся в городе навсегда, а если Итальянская коммунистическая партия в конце концов победит на выборах, компанию ждет национализация. Он никак не мог предвидеть, насколько тесные связи сложатся у «Фиата» и семьи Аньелли с Соединенными Штатами во время холодной войны, когда Италия из-за своей близости к Восточному блоку и популярности коммунистической партии внутри страны превратится в последний оплот против коммунизма. Как не мог он себе представить и того, что, заняв в середине 1960-х годов пост председателя правления «Фиата», Джанни станет лицом возрождающейся Италии. Должно быть, он и не предполагал, что его внук будет всемирно известным лидером, чья компания немало способствовала экономическому возрождению Италии, превратив ее в одну из ведущих индустриальных стран мира.

Джованни умер за три дня до того, как в суде должно было слушаться его дело. 19 декабря он был полностью реабилитирован, но уже не успел узнать об официальном решении. Наверняка суд учел факт его поддержки антифашистского движения в период немецкой оккупации, о чем свидетельствует обращение архиепископа Турина Маурилио Фоссати к государственному секретарю Ватикана Джованни Монтини в середине ноября с просьбой «замолвить словечко» за Джованни.

«Даже в последние годы как лично, так и через непосредственные отчеты он активно участвовал в деле сопротивления нацистско-фашистской оккупации. «Фиат» оказывал всестороннюю поддержку партизанам, выделяя средства на продовольствие и делая все возможное, чтобы ни одного рабочего не отправили в Германию, а также блокируя поставки немцам. В то же время компания щедро отправляла жизненно важные продукты питания жителям Турина. Лично я в долгу перед «Фиатом» за то, что с октября 1944 года мог раздавать бедным по 6000 бесплатных обедов каждый день», – писал Фоссати.

Похороны Эдоардо Аньелли стали делом государственного масштаба; на них присутствовали правительственные чиновники, фашисты в форме и толпы местных жителей, стекавшихся по улицам, чтобы посмотреть, как проезжает кортеж. О них писали в передовицах газет. А на похоронах его отца Джованни присутствовали лишь мэр Турина, префект города и глава Комитета национального освобождения. Джованни распорядился, чтобы не было ни цветов, ни музыки. Но от толп скорбящих никуда было не деться. Тут были рабочие с автомобильного завода «РИВ» в Виллар Перозе, со сталелитейного завода «Фиата», вагоностроительного завода, завода двигателей «Гранди Мотори», предприятий «Фиата» по всей Италии, а также работники других компаний, понимавшие важность его достижений. Домашние работники внесли гроб с телом Джованни в разрушенную бомбами церковь Сакро-Куоре-ди-Мария. Семья попросила похоронный кортеж остановиться перед заводом «Фиата» в Мирафиори, когда он будет проходить по холодным улицам разрушенного города, но было решено, что это слишком опасно, ведь теперь завод был в руках партизан Национального комитета освобождения, в котором доминировала коммунистическая партия. Похоронили его в Виллар Перозе. Как ни странно, сегодня Джованни называют «сенатор», чтобы выделить его среди потомков, однако это почетный титул был присвоен ему опальным диктатором, убитым собственным народом. Сам Джованни так никогда по-настоящему и не принял этого поста.

Клара пережила его чуть более чем на год. Она умерла в возрасте 77 лет, у себя дома, 25 ноября 1946 года. «Ла Стампа» не упомянула причину смерти, ограничившись сообщением о том, что она «некоторое время болела и болезнь ослабила ее», да еще отметив, что она «прожила всю жизнь в тени», посвятив себя мужу и детям. Человека, с которым она прожила в браке 57 лет, не стало, она потеряла сына и дочь, и теперь мало что удерживало ее в этом мире.

Двадцатичетырехлетний Джанни стал главой семьи, и теперь у него не осталось ни деда с бабкой, ни родителей, которые могли бы дать ему совет. «В Турине меня приветствовало море красных флагов, – вспоминал он момент своего возвращения в город сразу после войны. – Конечно, я испытывал некоторую радость, но и страх тоже… на улицах было столько детей… и все нужно было отстраивать заново».

В середине января семейный холдинг «ИФИ» одобрил финансирование реконструкции завода в Мирафиори и «РИВ», которые пострадали сильнее всего. Семья также утвердила Валлетту на посту руководителя. Судебное следствие над ним закончилось довольно быстро, и в конце марта 1946 года он уже вернулся в Мирафиори.

При более благоприятном стечении обстоятельств Джанни несколько лет работал бы вместе с отцом и лишь затем стал бы председателем. Но ранняя смерть Эдоардо сделала подобный сценарий невозможным. После юности, проведенной рядом с дедом, Джанни бросил ему вызов и отправился на войну. Его первые взрослые годы прошли на фронте, а не в офисах «Фиата». Дед считал, что Джанни еще не готов к управлению компанией и Валлетта прекрасно обойдется без него. Однако Джованни – дальновидный, как всегда, – даже с того света продолжил диктовать будущее внука. Он завещал разделить имущество на равные части между семью детьми «со стороны Аньелли» и пятью детьми «со стороны Нази». То есть на почти равные части, потому что Джанни получил двойную долю, обеспечив себе положение будущего лидера. Джованни установил принцип, который определял преемственность династии Аньелли: «Лишь один человек может руководить компанией». Никакого разделения власти или грязных склок. Такого решения впоследствии придерживался и сам Джанни, когда для него пришло время выбрать своего наследника. Принцип, согласно которому управлять может только один наследник, соблюдается в семье и по сей день, являясь источником ее долголетия.

Джанни получил величественное поместье в Виллар Перозе; особняк на Виа Джакоза в Турине, где жили Джованни и Клара, достался старшему из детей Нази – Джованни. Кроме того, Джанни отошел и «РИВ». Джованни одинаково относился к своим внукам мужского и женского пола (за исключением, разумеется, Джанни), но оставил Вирджинию (погибшую незадолго до того в аварии) буквально ни с чем. Предполагалось, что она будет получать от детей небольшое содержание.

Джованни запретил своим двенадцати внукам вступать в наследные права, пока младший из них не достигнет совершеннолетия (плюс один год). Поскольку Умберто родился в 1934 году, это означало, что ждать им придется до 1953-го. Кроме того, он «желал и советовал» своим наследникам пожить еще лет десять, прежде чем вступать во владение своим наследством. Таким образом, Джанни должен был стать полноправным владельцем лишь в 1963 году. До того его акциями и акциями 11 других внуков будет управлять совет из трех попечителей, а они будут получать ежегодный доход.

Завещание определило всю дальнейшую жизнь Джанни. Оно означало, что молодому наследнику одной из крупнейших в Европе бизнес-империй придется ждать до 1963 года, чтобы заполучить в свои руки контрольный пакет акций «Фиата». То есть восемнадцать лет. Целую вечность.