10 июня 1940 года в 6 часов вечера Муссолини вышел из своего кабинета на балкон с видом на римскую Пьяцца Венеция, чтобы выступить перед собравшейся внизу толпой, скандировавшей «Ду-че! Ду-че!» – как сотни раз до того. Но эта речь впоследствии будет стоить ему жизни.

«Час, назначенный судьбой, пробил в небе над нашей родиной, – произнес он. – Настало время для бесповоротных решений. Объявление войны уже вручено послам Великобритании и Франции».

Эти слова эхом прокатились по всей Италии. Изо всех громкоговорителей Турина неслись они над величественными площадями Пьяцца Кастелло и Пьяцца Карло Альберто, где люди в восторге размахивали флагами и ликовали. Конец долгому, изнурительному ожиданию! Фашистская Италия наконец присоединилась к своему ключевому союзнику нацистской Германии в войне Гитлера против демократических стран, надеясь одержать молниеносную победу и занять место за столом победителей.

В момент произнесения этой речи Джанни находился в аудитории Туринского университета, где готовился к экзамену по юриспруденции, и, должно быть, слышал приглушенные ликующие крики, доносившиеся с внутреннего дворика барочного здания. Большинство студентов с нетерпением ждали этой новости, но Джанни переполняли сомнения. Он находился под влиянием своего деда, который надеялся, что Италия сохранит нейтралитет. Но Джанни считал, что он выдает желаемое за действительное. Слушая радиосводки новостей, его родные то и дело повторяли, как было бы хорошо, если бы Италия не стала ввязываться в войну.

Джованни долго терпел Муссолини – стабильность режима была на пользу его бизнесу. У него не было выбора, и он никак не старался этого скрыть. «Муссолини – как спрут, которого нужно оставить подыхать в собственном соку, жирном и грязном», – сказал он как-то другому сенатору в 1930 году, в середине двадцатичетырехлетнего периода правления диктатора.

Но к тому моменту, как Италия вступила в войну, ложь, коррупция и лицемерие фашизма насквозь пропитали промышленную сферу страны, и Италия оказалась не готова воевать. Ярким тому подтверждением является итальянская миссия 1937 года в Китае, направленная на поддержку разработки и строительства китайских ВВС для генералиссимуса Чан Кайши. Поставленные самолеты и обучение пилотов делегацией, возглавляемой генералом Сильвио Скарони из Королевских ВВС Италии и включавшей компанию «Фиат», были настолько низкого качества, что оказались совершенно бесполезными. По мнению американского генерала Клэра Ли Шеннолта, ушедшего в 1937 году в отставку из армии США, чтобы работать советником в ЦАР, китайские ВВС «представляют угрозу для самих себя».

Сборочный завод «Фиата» в Наньчане был настоящей катастрофой.

«Здесь в большом количестве выпускались итальянские истребители «Фиат», оказавшиеся в бою настоящими ловушками. Бомбардировщики «Савойя-Маркетти» были настолько устаревшими, что их можно было использовать только для экстренных перевозок», – пишет Джо Арчибальд в своей книге «Командир «Летающих тигров»: Клэр Шеннолт».

Пока Италия сохраняла нейтралитет, «Фиат» мог продолжать вести дела с Францией и Великобританией. Эти потери можно было бы компенсировать перспективами выгодных военных контрактов на поставку пушек, грузовиков и танков, но Джованни не испытывал энтузиазма по поводу войны. Будучи поставщиком вооружений и зная о состоянии вооруженных сил, он понимал, насколько его страна не готова к войне. Он был не единственным влиятельным человеком в Италии, который надеялся, что страна не станет ввязываться в конфликт. Министр иностранных дел граф Галеаццо Чиано, который аргументированно доказывал Муссолини свою правоту, своими глазами видел, как неуважительно относился к своему итальянскому союзнику гитлеровский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, и не питал иллюзий: он знал, что Италия в конце концов окажется в подчиненной роли. Его возражения смогли заставить дуче подождать – но лишь до определенного момента.

* * *

В следующую ночь семейства Аньелли и Нази – а вместе с ними и все прочие семьи Турина – разбудил низкий гул, наполнивший воздух. Он становился все громче и громче, пока наконец не превратился в оглушительный рев девяти истребителей британских ВВС, появившихся в небе над городом. На борту они несли смертоносный груз, обрушившийся на землю взрывами, которые не прекращались 45 минут. В результате этого первого воздушного налета на Турин погибло семнадцать человек. Однако, в отличие от большинства других семей, семейства Аньелли и Нази могли спуститься прямо в пижамах в бомбоубежища, обустроенные в подвалах их особняков за несколько месяцев до начала военных действий.

За девять месяцев, предшествовавших речи Муссолини и объявлению войны, Турин успел подготовиться. 21 мая была организована учебная воздушная тревога с имитацией взрывов и отключением света, а всего за несколько дней до нападения «Ла Стампа» предупредила простых горожан, а также владельцев магазинов и предприятий о необходимости неукоснительно соблюдать режим светомаскировки. По сигналу тревоги требовалось укрывать даже электрические часы и поминальные лампады на кладбищах. Городские власти выделили на строительство бомбоубежищ для населения 7 миллионов лир, но, когда с неба посыпались бомбы, лишь «Фиат» да еще несколько других заводов и банков оказались адекватно защищены.

Некоторые из сброшенных бомб (всего их было тридцать шесть) предназначались для недавно построенного нового предприятия «Фиата» в Мирафиори, церемония открытия которого состоялась всего лишь годом ранее при участии самого Муссолини. Впрочем, ни один из снарядов не попал в цель. Тем не менее ночь 11 июня стала самым настоящим «крещением огнем», как сказал своим акционерам Джованни. Компания «Фиат» и ее предприятия по производству легковых и грузовых автомобилей, поездов и самолетов, а также сталелитейный завод стали эпицентром итальянской военной промышленности, и уничтожение их было главной целью союзнических войск. Это был лишь вопрос времени. Концентрация промышленности в Турине и его окрестностях придает новый смысл термину «моногород». В 1940 году на предприятиях «Фиата» было занято более 60 000 человек, из них 22 000 на заводе в Мирафиори (строительство которого завершилось в 1939 году) и еще 20 000 в Линготто. Кроме того, в неполный список городских предприятий «Фиата» входил завод по производству грузовиков «СПА»[13], сталелитейный завод «Феррьере», изготовитель дизельных двигателей «Гранди Мотори», вагоностроительный завод «Материале Ферровиарио», завод шарикоподшипников «РИВ» и «Фиат-Аэронаутика» на окраине города, где сейчас находится Корсо Франча. При всех своих колоссальных размерах «Фиат» был весьма уязвим и не имел адекватной воздушной обороны.

Но в крайне уязвимом положении оказалась не только промышленность. В конце года общественные бомбоубежища в городе с 600 000 жителей вмещали всего 25 000 человек, а корпоративные и частные убежища – 150 000. Вскоре гражданскому населению Европы предстояло на собственном опыте узнать об ужасах акций, которые на языке военных стратегов назывались «бомбардировкой с целью подрыва боевого духа» или «террористической бомбардировкой»: преднамеренных и неизбирательных бомбардировках мирных жителей, призванных сломить их дух, тем самым приблизив окончание войны. В войнах прошлых лет гражданские лица находились вне зоны поражения – кроме тех несчастных, кто оказался на пути наступающей или отступающей армии. Теперь же британские ВВС устраивали бомбардировки по ночам, уничтожая целые районы городов, а ВВС США предпочитали атаковать военные и промышленные объекты, такие как «Фиат», причем делать это днем.

Когда Италия вступила в войну, Джанни исполнилось девятнадцать лет. Отбросив сомнения своего деда и наставника в том, насколько целесообразным было объявление войны Франции и Великобритании, он решил воспользоваться этим шансом и пойти по стопам отца, записавшись в ряды армии. Вскоре за ним последовала и восемнадцатилетняя Сюзанна, поступившая в 1940 году в Красный Крест в качестве медсестры. Дети Аньелли за свой недолгий век видели лишь диктатуру Муссолини, а отец Джанни Эдоардо с 1926 года был членом фашистской партии. Как и многие его сограждане и современники, Эдоардо считал диктатуру необходимой составляющей стабильности и развития Италии. В этом свете решение Джанни идти на фронт не было чем-то необычным, хотя и не было и неизбежным, учитывая, что его воспитание как части элиты дало ему более широкую перспективу. Родители его были роялистами: наследный принц Умберто Савойский был постоянным гостем в их доме, а дед поддерживал тесные связи с чиновниками королевского дома.

И еще Джанни было гораздо легче, чем какому-нибудь среднестатистическому итальянцу, взглянуть на Италию со стороны. Его мать была наполовину американкой, он бывал за границей и видел мир, неподвластный режиму Муссолини. Всего за несколько месяцев до того, как Италия вступила в войну, Джанни побывал в Соединенных Штатах по случаю окончания школы. В первую ночь в Нью-Йорке, после путешествия через Атлантический океан на роскошном пассажирском лайнере «Рекс», который называли Плавучей Ривьерой, вместе со своим кузеном Джованни Нази Джанни от волнения не мог уснуть и отправился гулять по Бродвею, стараясь вобрать в себя его неповторимую атмосферу. И все же, при всех недостатках фашистского режима и собственных сомнениях в нем, Джанни решил сражаться за свою страну.

В 1940-м он поступил в Академию кавалерии Пинероло и 18 февраля 1941 года окончил ее в звании младшего лейтенанта. Как и его дед, за время учебы он усвоил важные уроки дисциплины и приобрел новых друзей. Среди них были молодой сицилийский аристократ Гальвано Ланца ди Трабиа, всего на три года старше его, и его незаконнорожденный старший брат, двадцатишестилетний сорвиголова князь Раймондо. С того момента судьбы самого Джанни и его сестры Сюзанны стали неразрывно связаны с судьбами братьев. Оба Ланца влюбились в высокую, скромную, умную и волевую Сюзанну, красавицу с длинными волосами, волнами струившимися по плечам и доходившими до талии. Джанни и Раймондо стали неразлучны, как братья-близнецы.

Когда вся Италия, затаив дыхание, ждала объявления о вступлении в войну, Раймондо узнал обо всем в числе первых. Как близкий друг и доверенное лицо молодого министра иностранных дел Муссолини Чиано и его жены Эдды Муссолини, любимой дочери дуче, Раймондо, можно сказать, из первого ряда наблюдал за разворачивающейся катастрофой, которой стал поздний период фашистского режима. К тому моменту, как он вошел в клан Аньелли, Раймондо уже как будто прожил несколько жизней, и ни одна из них не была спокойной и размеренной.

Будучи плодом страстной любовной связи между венецианской аристократкой Маддаленой Пападополи Альдобрандини и сицилийцем Джузеппе Ланца Бранчифорте, князем Скордии, Раймондо вырос во дворце своей бабушки в Палермо. В 1937 году он тайно работал на итальянскую разведку, участвуя в гражданской войне в Испании. Три года спустя, после обращения его бабушки к Муссолини за специальным юридическим разрешением и его получения, он был признан законным наследником семейного состояния и одного из старейших аристократических титулов Сицилии. В тот же год он стал лейтенантом Королевской армии, однако в форме показывался редко, поскольку состоял на службе в Итальянской военной разведке, где наилучшим образом раскрылись его способности.

Сюзанна и Раймондо познакомились в 1940 году на балу дебютанток в римском отеле «Эксцельсиор», когда ей не было еще и восемнадцати. Раймондо был высоким, синеглазым сицилийцем со светлыми, зачесанными назад волосами и тоненькими, как у кинозвезды, усиками. Казалось, что он постоянно пребывает в приподнятом настроении. Сюзанна в бархатном платье с глубоким декольте одиноко стояла в углу, потому что не умела танцевать. Он увлек ее за собой в пустую комнату и поцеловал в губы, а затем спросил, целовали ли ее прежде. «Нет», – ответила она.

Раймондо совершенно очаровал Сюзанну. Он был воплощением легкости, присущей светским людям той эпохи, которых с детства учили обходить серьезные темы, делать вскользь ироничные замечания и в любой ситуации помнить о хороших манерах и этикете. «В комнату он влетал как молния, – вспоминает Сюзанна в своих мемуарах. – Все тут же прекращали говорить или заниматься своими делами: он смеялся, кричал, целовал всех и шутил. Поглощал еду, как бездонная бочка, пил, как засыхающий сад в пустыне, играл на пианино, звонил по телефону и держал меня за руку – и все это одновременно. Мог вихрем взбежать по лестнице, остановившись перевести дух лишь на самом верху; водил машину, как сумасшедший; ложился в изножье моей кровати и болтал без умолку, а потом вдруг вставал, целовал меня и уходил».

Джанни боготворил его и, по свидетельству друга семьи, «учился его манере жить на широкую ногу, быть смелым, мужественным и немелочным. Не бояться всякой ерунды, только чего-то действительно важного».

Неизвестно, поделился ли Раймондо с Сюзанной имевшимися у него сведениями о недостаточной подготовке Италии к войне, только к моменту их знакомства он уже участвовал в антивоенных заговорах Чиано и осуществлял для него секретные разведывательные миссии, а кроме того, спал с девушкой, которая была британским агентом под прикрытием.

В июле 1941 года Джанни вместе с тремя дивизиями Итальянского экспедиционного корпуса, сформированного Муссолини, оказался на русском фронте. В рамках гитлеровского плана «Барбаросса», предполагавшего вторжение в Советский Союз, его корпус был присоединен к немецкому командованию. Джанни не знал, что эта военная кампания войдет в историю из-за своих масштабов, бессмысленности и ужасающих зверств.

Джанни пробыл на войне около года, пока в 1942 году дед не вызвал его обратно в Турин, чтобы завершить обучение. Сюзанна видела, что на смену улыбчивому и беззаботному юноше, которого она знала до войны, пришел циничный молодой человек, старавшийся не рассказывать о том, что пережил. Пока Джанни учился в Турине, Красная армия под Сталинградом разбила гитлеровскую. Джованни было совершенно ясно, что Германия проиграет эту войну. Все вокруг него указывало на то, что страдания, которые принесла война, – разрушенные бомбами дома и фабрики, погибшие в бою люди, целые семьи, умирающие от голода и вынужденные довольствоваться скудными пайками, – одним фактом своего существования ослабляли и подрывали режим Муссолини. В отличие от большинства приспешников Муссолини в Риме, Джованни воочию убедился в индустриальной мощи противников. Он повторял всем, кто его слушал, что Италия ведет войну против врага, обладающего непревзойденным промышленным могуществом. Но Джанни не слушал деда. Получив диплом юриста, он стал настаивать на том, чтобы вернуться на фронт. Дед умолял его: «Ты уже отдал свой долг – теперь нужно подумать о «Фиате».

Джованни был неумолим. Он не хотел, чтобы внук погиб. Этот сварливый старик с нетерпением ждал встреч с Джанни, прислушивался к его мнению, расспрашивал и давал советы. Чтобы удержать внука, основатель «Фиата» даже дошел до того, что попытался связаться с начальником обороны Муссолини Уго Кавальеро, отцом командира Джанни, чтобы по «производственным соображениям» оставить внука в Турине. Тот, однако, уже начал показывать, что он не уступает в силе характера своему деду и настроен не менее решительно. В отличие от многих, он не боялся бросить ему вызов. «Когда ты на войне, то хочешь быть с теми, кто воюет, а не с теми, кто не воюет, – вспоминал он. – Для меня это был невероятный опыт».

Наследник «Фиата» добился своего. Пока Джанни собирался уйти на Северо-Африканский фронт, на Турин обрушилась целая серия воздушных обстрелов, которым, казалось, не будет конца. За двадцать два дня ноября 1942 года союзники сбросили столько же бомб, сколько за истекшие 900 дней с начала конфликта, и эти дни стали самыми страшными для страны. Погибли сотни людей, тысячи лишились крова. «Фиат» был основной мишенью. 18 и 20 ноября бомбы обрушились на новую фабрику в Мирафиори, уничтожив часть производственного предприятия и складские помещения, а разбушевавшийся пожар положил конец планам производства новой партии военных заказов. Завод в Линготто и фабрика по производству грузовиков «СПА» сильно пострадали. Дом топ-менеджера Аньелли Витторио Валлетты был разрушен, и он переехал в расположенную в подвале квартиру в Мирафиори, которую делил с двумя другими руководителями.

Ущерб, нанесенный фабрике Мирафиори, и последовавшие вслед за этим бомбардировки Виллар Перозы, в ходе которых была уничтожена половина семейной виллы в январе 1944 года, сломили дух Джованни. Это был конец надеждам на прибыль от военных заказов, ведь заводы «Фиата» больше не могли производить необходимое количество продукции. В годовом отчете Аньелли правительственным органам в Риме упомянуто более пятидесяти туринских предприятий, поврежденных частично или полностью, что создавало риск остановки военного производства. И еще одно предприятие группы «Фиат» – СПА – пострадало так сильно, что пришлось даже отложить производство нового танка Муссолини. 23 ноября 1942 года после окончания курса военной подготовки Джанни вместе с Первым бронетанковым подразделением в составе Кавалерии Лоди за рулем одного из легких танков производства «Фиата» отбыл в североафриканский город Триполи. И если бомбежка Турина стала «крещением огнем» для Джованни, то для его внука им была Тунисская кампания.

В ноябре 1942 года на экраны вышел фильм «Касабланка», где душещипательная любовная история между персонажами Хамфри Богарта и Ингрид Бергман разворачивалась на фоне сложных маневров военных сил на полях сражений Северной Африки. Джанни же наблюдал эти события своими глазами – он прибыл туда спустя всего несколько недель после отступления войск стран Оси, разбитых в пустыне союзниками в ходе операции «Факел». К тому моменту итальянские войска составляли лишь малую часть вооруженных сил стран Оси в Тунисе. Оснащены они были плохо, и почти вся их экипировка оказалась бесполезной. Стандартный итальянский танк M14/41 представлял собой легкую машину с тонкой броней и плохим прицелом. Итальянская артиллерия была хоть и не современной, но в рабочем состоянии, однако ее противотанковый арсенал базировался на уже устаревшей 47-миллиметровой пушке, которая была неэффективна против современных танков союзников. Это не сулило ничего хорошего ни итальянской армии, ни Джанни.

К концу января его подразделение продвинулось вглубь материка, от прибрежного города Габес в сторону тунисско-алжирской границы. Бронетанковое подразделение Джанни, а также мотоциклетная рота и рота зенитных орудий вместе сопровождали грузовики с оружием и амуницией, предназначенные для того, чтобы отбросить союзнические войска обратно к алжирской границе. Продвигались медленно, поскольку дороги были размыты недавними ливнями, а без карт Кавалерии Лоди оставалось лишь положиться на указания местных проводников-арабов, показывавших дорогу за пачку сигарет. После целого дня пути они остановились в деревушке под названием Меззуна, представлявшей собой горстку палаток на территории, обтянутой колючей проволокой (так называемой зарибой), и всего с несколькими капитальными постройками.

Но не успели они разгрузить снаряжение и установить зенитные орудия для защиты, как их атаковали три истребителя и бомбардировщик союзников. Запись об этом имеется в дневнике командира зенитного отряда Витторио Мангано. Тот приказал артиллеристам открыть огонь, и они сбили низколетящий бомбардировщик. Атака самолетов прекратилась. Бойцы окопались. Джанни и его товарищ на двух танках заняли позицию в обороне.

Второго налета долго ждать не пришлось. На этот раз прилетело двенадцать американских бомбардировщиков, шесть из которых пикировали вплотную к оборонявшимся и еще три одновременно поливали огнем зенитные орудия, отчего земля бурлила, словно кипящая лава, и целый караван арабов вместе с верблюдами полегли убитыми и ранеными. Были ранены и многие солдаты Мангано. Потом бомбардировщики улетели, и все стихло – но ненадолго.

«И вдруг мы слышим рев над головами и ликующий вопль: двоих подбили! – писал Мангано. – Один из них падает вниз, горящее крыло складывается пополам, касается земли и долго горит. Второй пытается набрать высоту, но не может и разбивается в нескольких километрах от нас, сгорая в пустыне… Тут приезжает Джанни Аньелли с куском парашюта от сгоревшего самолета, компасом, да еще с кольтом пилота».

Мангано также осмотрел обломки самолета и обнаружил тело пилота без головы. На жетоне значилось имя Аллен Х. Миддлтон. Его похоронили рядом с самолетом.

В своих воспоминаниях о Тунисской кампании Джанни особо подчеркивал, что исполнял свой долг, невзирая на неприязненное отношение офицера вермахта из Африканских войск Эрвина Роммеля. «По его мнению, мы не умели пользоваться рацией, искать мины или точно определять собственную позицию на поле, – рассказывал он писателю Энцо Бьяджи в 1976 году. – Он нас не любил, а ко мне относился особенно подозрительно. Я же продолжал исполнять свой долг».

Да, так оно и было. Вот только Джанни умолчал о том, что стал свидетелем поражения войск Роммеля, ознаменовавшего неминуемый крах нацистской военной машины. К тому времени для него стала очевидна беспочвенность иллюзий фашизма Муссолини. На смену, должно быть, пришло глубокое разочарование, только усиливавшееся при мысли о том, с каким энтузиазмом он сам вступил в бой за свою страну, и о роли «Фиата» в поддержке режима с его устаревшим военным оборудованием.

Однажды апрельской ночью Сюзанна проснулась оттого, что услышала голоса из спальни своей матери Вирджинии. Это был Джанни, совершенно неожиданно вернувшийся в Турин с тунисского фронта. Молча стоял он в своей военной форме в окружении взволнованно щебечущих сестер в ночных рубашках и горничных, заливающихся слезами облегчения и радости.

7 мая 1943 года британские войска вошли в Тунис, а 13 мая сдалось большинство войск Оси. И снова Джанни успел вовремя выбраться и не застал последнее отступление, в котором мог попасть в плен или вовсе погибнуть. Он был живучим, как кошка.

Однако положение Турина на момент возвращения Джанни было крайне плачевным. Семейное поместье в Виллар Перозе подверглось мощнейшей бомбардировке, а в расположенном неподалеку шарикоподшипниковом заводе «РИВ» семья Аньелли начала строить бомбоубежище для рабочих (уничтоженное в 1944 году). Заводы «Фиата» и снабжающие их предприятия едва держались на плаву из-за военных потерь и нехватки сырья.

Пока Джанни был в Тунисе, Джованни принял важное решение. В феврале он коротко сообщил совету директоров о своем намерении покинуть пост генерального директора с передачей полномочий Валлетте, который первым делом назначил в состав руководства Джанни. Была ли связана потеря Джованни боевого духа с осознанием собственной беспомощности и неспособности остановить разрушение дела всей его жизни в войне, которая уже казалась проигранной? А может быть, он, как обычно, просто опередил события и понял, что будет разумнее удалиться от дел, чтобы не отстать от стремительно меняющейся ситуации? Казалось, Италия достигла дна, но на деле ей предстояло пасть еще ниже. 9 июля союзники вторглись на Сицилию, запустив цепь событий, к которым даже такая семья, как Аньелли, при всех ее связях и влиянии, могла приспособиться с большим трудом.