После смерти Эдоардо Джованни Аньелли ощутил весь груз своих шестидесяти девяти лет.

«Мой долг – продолжить то, что должен был сделать мой сын», – то и дело говорил он руководству «Фиата», вернувшись к работе после траура.

Джованни полагал, что руководство семьи играет ключевую роль в обеспечении независимости «Фиата», а потому назначил своего двадцатисемилетнего внука Джанкарло Камерана, сына своей любимой племянницы Лауры Нази, заместителем председателя вместо Эдоардо. Джанни еще был слишком молод, однако и его уже начали готовить к роли наследника. Груз этой новой и внезапной ответственности, помноженный на боль от утраты отца, положил конец его безоблачному детству. А между тем череда потрясений на этом не закончилась.

Все ждали, что после несчастного случая тридцатипятилетняя Вирджиния станет вести спокойный и размеренный образ жизни уважаемой вдовы. Положение ее было непростым: детям предстояло унаследовать состояние деда после смерти, но ей самой причиталось лишь поместье мужа. К несчастью для нее, Джованни не выделил активов Эдоардо, и теперь Вирджиния оказалась в финансово нестабильной ситуации. И все же она обладала некоторой властью, поскольку ее дети были несовершеннолетние и она имела право распоряжаться от их имени их средствами. Однако, видя, как тщательно Джованни опекает других своих внуков после смерти Тины, Вирджиния должна была понимать, что любые меры, касающиеся воспитания ее детей, будут рассматриваться под лупой. При таком сценарии оптимальным решением было бы надеть черное и смиренно носить траур, как предписывал этикет. Но она этого не сделала. К концу года у Вирджинии появился новый любовник – журналист и писатель Курцио Малапарте.

Вирджинию влекла творческая среда, она часто общалась с теми же людьми, что и ее невестка Кэй. Один из них, художник-сюрреалист Станислао Лепри, был ее любовником. Партнерша Лепри Леонора Фини написала в 1939 году портрет Вирджинии, который Джанни позже повесил в своей спальне.

Однако, даже если бы Вирджиния дала объявление в газету, она и то не сумела бы найти более сомнительного поклонника, чем Курцио. Малапарте был авантюристом, сражавшимся в окопах Первой мировой войны, где в битве при Блиньи в 1918 году получил повреждение легких в результате атаки с использованием химического оружия. Позже он с энтузиазмом принял фашизм. Но в 1931 году, после публикации в Париже книги «Государственный переворот: Техника революции» (Tecnica del colpo di stato), в которой он критиковал и Муссолини, и Гитлера, Малапарте рассорился с режимом, а в 1933 году его исключили из фашистской партии и сослали на маленький вулканический остров Липари у побережья Сицилии. Но хуже всего то, что его недолюбливал свекор Вирджинии, уволивший его в 1931 году с поста редактора «Ла Стампы» после того, как Малапарте выступил против режима. Надо сказать, что увольнение происходило в весьма резкой форме. «Вот ваш конверт с выходным пособием, – сказал Джованни Малапарте. – Конверт попрошу вернуть».

Предположительно их роман начался в конце лета или осенью 1935 года – всего через несколько недель после смерти Эдоардо. Малапарте как раз освободился из заключения на острове Липари, куда был помещен за антифашистскую деятельность, и находился под домашним арестом в Форте-дей-Марми. Первой элегантного темноволосого мужчину, прогуливающегося по пляжу со своим белым псом, заметила княгиня Джейн и велела служанке позвать его в свой пляжный шатер.

– Вы ведь Малапарте, не так ли? – спросила она. – Подите-ка сюда, я хочу с вами поговорить. Вы очень хороши собой.

Тридцативосьмилетний Малапарте с напомаженными и зачесанными назад черными волосами, блестящим от масла для загара телом и гладко выбритыми подмышками был похож на звезду немого кино. Награжденный орденами герой войны и автор бестселлеров обладал и неким флером исходившей от него опасности как враг фашистского режима. Джанни невзлюбил его с первого взгляда.

«Такой весь лощеный, надушенный, в голубом блейзере с золотыми пуговками и вечно отпускающий плоские шуточки», – заметил он в одном из своих интервью 1976 года.

Но женщины семейства Аньелли были с ним не согласны. Малапарте был талантлив, общителен, умел увлечь и рассмешить и вскоре совершенно их очаровал. Сестра Джанни Мария Соле вспоминала: «Мы, бывало, отправлялись вместе покататься на велосипеде, и он рассказывал нам разные забавные истории». Малапарте присутствовал на семейных мероприятиях – например, на обеде по случаю шестнадцатилетия Клары – в остерии «Буонамико» во Вьяреджо, одном из любимейших мест семьи Аньелли.

Для свободолюбивой Вирджинии Малапарте представлял собой резкую противоположность ее монотонной, полной обязательств туринской жизни. Его же интерес к ней мог быть вызван куда более низменными желаниями, но, если верить его полным самолюбования мемуарам 1940 года под названием «Такая же, как я» (Donna come me), это была любовь с первого взгляда.

«С самого первого дня, с того самого момента, как ты развернула в мою сторону свою вороную лошадь и взгляд твой встретился с моим (твои волнистые волосы мягко струились по плечам), ты уловила ту самую тайну, скрытую истину, заложенную в моей природе. Ты поняла, что я не просто мужчина, но и женщина, и пес, и камень, и дерево, и река».

Первое документальное упоминание отношений между Вирджинией и Малапарте содержится в ее досье, составленном ОВРА, от 9 декабря 1935 года. «В журналистских кругах поползли слухи, что Курцио Малапарте увлекся вдовой нашего дорогого покойного Эдоардо Аньелли. По всему выходит, что связь между ними крепнет настолько, что упомянутая дама объявила о своем намерении выйти замуж за Малапарте и шантажировать этим своего свекра. Сам же Малапарте повсюду рассказывает о том, что как только они поженятся, он изыщет способ завладеть «Фиат» и сделаться главным редактором «Ла Стампа».

Пара и в самом деле намеревалась пожениться, как вскоре выяснилось из судебных документов. Однако в этом деле до сих пор много неясного. Если Вирджиния действительно думала, что сможет использовать угрозу предполагаемого брака с неблагонадежным писателем, чтобы вымогать деньги у свекра, значит, она всерьез и не собиралась за него замуж и рассталась бы с Малапарте сразу после получения денег. Но этого не произошло.

До сих пор неизвестно, когда об их отношениях узнали в Турине, но вряд ли будет преувеличением предположить, что Джованни пришел в ярость. Он уже привык к тому, что и на предприятии, и на заседаниях совета директоров, и в залах суда все подчиняются его воле, и собирался пустить в ход все имеющиеся рычаги, чтобы не дать Вирджинии вести себя как ей вздумается. Что бы он ни думал на самом деле о полицейском государстве Муссолини и как бы к нему ни относился, это не помешало ему обратиться к ОВРА с просьбой установить слежку за своей невесткой, чтобы собрать компромат на нее и Малапарте. По его требованию с 1936 года ему начали поступать подробные отчеты об их перемещениях.

Но разве может частное лицо обращаться с агентами ОВРА так, словно они – его подчиненные? Да, если это частное лицо носит фамилию Аньелли. Джованни велел директору римского офиса «Фиата» писать непосредственно шефу полиции на гербовой бумаге, сообщая обо всем, что делает и где бывает Вирджиния, и запрашивая информацию. В письмах, датированных концом 1936 года, упоминается «та же персона» и просьба о «той же услуге».

Суть стратегии использования этих сведений для очернения Вирджинии очевидна. «Поведение этой дамы в течение некоторого времени нарушает общественную мораль, – следует из первых страниц длинного отчета ОВРА от 15 апреля 1936 года. – Ей приписывают ведение беспорядочного, богемного и безнравственного образа жизни. Говорят, что она состояла в любовной связи со многими друзьями семьи».

Два шпиона ОВРА, нанятые Джованни, дошли даже до того, что усомнились в законном происхождении ее детей, что ранее никогда и ни у кого сомнений не вызывало. Но что гораздо важнее, им удалось-таки найти подтверждение тому, что о ее любовной связи уже несколько месяцев было известно всему Форте-дей-Марми. Досье буквально взрывается от рассказов о приездах и отъездах пары, об их поездках по побережью, о долгих прогулках по пляжу. «Думаю, все в Форте-дей-Марми, даже рыбаки, ловившие моллюсков, видели автомобиль «Фиат», которым управляла лично донна Вирджиния, припаркованный у виллы Марио Сакерта [где жил Малапарте] по нескольку часов в день», – писал один из агентов.

Так Вирджиния, на свою беду, узнала, что никакие богатства и привилегии, которыми наделены представители династий, не дают им права самостоятельно решать, как и с кем жить. Мужчины обязаны работать на семейное предприятие; женщины – произвести на свет наследника мужского пола и того, кто мог бы его заменить, как было заведено испокон веков.

Постепенное ухудшение отношений между Вирджинией и ее свекром вылилось в итоге в семейный совет. Курцио и Вирджиния назначили свадьбу на 10 октября 1936 года в Пизе, а собрание состоялось 7 октября. Джованни требовал опекунства над семью детьми Вирджинии в обмен на денежное пособие в размере 5 миллионов лир и право выйти замуж за Курцио. Разразился спор между Джованни с одной стороны и матерью и дядей Вирджинии – с другой. Им не удалось убедить Джованни отклониться от намеченного курса.

В свою очередь, Вирджиния отказалась принять предложение свекра и отложила свадьбу. Курцио написал ей из Форте-дей-Марми 15 октября, всего через несколько дней после переноса первоначальной даты. «Дорогая Вирджиния, мне горько и больно за тебя; но я полон храбрости, твердости и решимости и как никогда полон любви. Это подлое высокомерие, эта убийственная жестокость, жертвой которых стали мы оба, не должны нам помешать – и не помешают. Да, сейчас мы страдаем, но от этого наши стремления и порывы не ослабнут, им не запятнать чистоты наших сердец и наших поступков. Душою я рядом с тобой, как брат с сестрой и как одно любящее сердце с другим. Ты мне больше, чем сестра, больше, чем просто возлюбленная».

Как бы то ни было, перенос даты свадьбы не смягчил Джованни, который решил во что бы то ни стало забрать у Вирджинии своих внуков. «Сенатор в ярости и не желает, чтобы она виделась с детьми, – писал агент ОВРА в своем отчете от 29 октября. – Поговаривают даже о том, что она способна на жестокое поведение по отношению к своему престарелому свекру».

А между тем обрученные продолжали бесстрашно встречаться, а Малапарте даже начал перевозить кое-какие предметы своей мебели в новое жилище Вирджинии в Риме, в районе Боско Паррасио. В городе, полном дворцов, построенных для пап и аристократов, это было одно из самых необычных строений. Вилла на вершине холма Яникул с видом на город имела даже свой собственный театр под открытым небом, размещенный прямо в холме, по образу древнегреческого театра Эпидария. В XVII столетии здесь располагалась Академия литературного общества «Аркадия». Садовые дорожки с фонтанами и скамейками террасами спускались с холма к большим белым воротам. Отсюда открывалась одна из самых красивых панорам столицы – на крыши, купола и древние памятники Рима в окружении Альбанских холмов. Вирджиния превратила арендованный дом в салон, где часто бывали супруга наследного принца Умберто, принцесса Пьемонтская Мари-Жозе, представители римской знати и Малапарте. Разговоры велись на английском языке, и гости не стеснялись выражать свою неприязнь к фашистскому режиму.

Вскоре, однако, терпению Малапарте пришел конец. В конце октября он написал Джанни письмо, в котором осуждал его деда в надежде найти союзника. По всей видимости, и Вирджиния начала сомневаться в правильности принятого решения, поскольку он написал и ей – о том, что она «несправедливо» обвинила его в «желании жениться на ней без любви». Писал он и Джованни о том, что не боится «ни вашей тирании, ни ваших миллионов», и обвиняя в распускании грязных сплетен о Вирджинии сразу после смерти Эдоардо.

«Будь вы способны на сентиментальные чувства, вашу жестокость по отношению к Вирджинии, вероятно, можно было бы объяснить (но не оправдать) тем расстройством, которое произвела в ваших мыслях и вашем сердце трагическая потеря сына. Но, к несчастью, вы прославились как холодный, жесткий и беспринципный человек», – писал Малапарте, которому вскорости предстояло узнать, на что способен убитый горем отец и разгневанный свекор.

18 декабря в дверь комнаты Вирджинии в их семейном поместье в Турине постучали. Некий чиновник вручил ее дворецкому предписание суда, согласно которому она должна была немедленно покинуть дом. Туринский суд по делам несовершеннолетних вверил Джованни опеку над семью детьми Вирджинии и Эдоардо. Почему? «Мать вскоре после смерти мужа вступила в отношения, которые продолжаются до сих пор и последствия которых не могут не оказывать серьезное влияние на благополучие несовершеннолетних, их материальное и моральное состояние и успеваемость», – говорилось в постановлении суда. Это постановление давало Вирджинии право видеться с детьми два дня раз в две недели в месте, выбранном ее свекром, и запрещало увозить их из Турина без его разрешения.

Быть может, сердце Джованни и дрогнуло при виде внуков после похорон Эдоардо, но это не помешало ему развернуть против Вирджинии самую настоящую битву за опекунство над ними, которая продолжалась весь 1937 год. Он думал, что она испугается и покорится ему, но ошибся. Вместо того чтобы покинуть дом в соответствии с предписанием, она позвонила своим адвокатам, но не успокоилась на этом, а связалась с кабинетом Муссолини, чтобы испросить встречи с единственным человеком во всей Италии, превосходившим могуществом ее свекра. Ей ответили, что дуче согласен ее принять.

– Наденьте пальто, – велела она детям.

Вирджиния и дети, взволнованные, «словно беженцы», как писала об этом Сюзанна, сели в поезд до Боско Паррасио. Однако далеко им уехать не удалось: едва отъехав от Генуи, поезд резко затормозил, и в него вошли сотрудники полиции, которые быстро их обнаружили.

– Лучше сойдите с поезда, – сказал офицер, кивнув в сторону детей. – Поймите, мадам, учитывая обстоятельства, эти дети считаются похищенными.

Детей посадили в машины и увезли в роскошный отель в Генуе, где их уже ждал их дед, а Вирджиния отправилась в Рим на встречу с дуче. Ей пришлось дожидаться его несколько часов, но вот наконец Муссолини принял ее у себе в кабинете, в Комнате карт мира палаццо Венеция. Это был огромный зал с высоченными колоннами; стены его украшали фрески Андреа Монтеньи. Когда она шла к стоявшему в углу письменному столу Муссолини, по всему залу гулким эхом отдавались ее шаги. В одном конце помещения было окно с выходом на балкон, откуда он произнес свои самые знаменитые речи, в том числе и провозглашение Итальянской империи, состоявшееся чуть ранее в тот самый год. Муссолини ее выслушал.

Вирджиния, не испугавшись ни величественной обстановки, ни самого дуче, принялась отстаивать свои материнские права. «Нельзя допустить, чтобы у нас в Италии у женщины могли преспокойно отобрать детей только за то, что у нее появился любовник!» – воскликнула она.

Быть может, Вирджиния надеялась задеть за живое человека, настолько ненасытного в любовных утехах, что, по слухам, он не мог прожить и дня без того, чтобы не заняться сексом с любой подвернувшейся под руку партнершей. Но Муссолини был непреклонен. Он посоветовал Вирджинии направить апелляцию на решение суда и ждать результатов.

Битва в суде за опекунство над детьми Аньелли была лишь началом. Первым шагом Вирджинии было получение регистрации местожительства для себя и детей в Боско Паррасио. Спустя несколько недель, в канун Рождества, она написала Малапарте: «Я совершенно разбита, не думала, что такое возможно. Но я люблю тебя».

После Рождества Вирджиния и Джованни заключили перемирие, и весной она забрала всех семерых детей с собой в Рим, где продолжала видеться с Малапарте. Но мир длился недолго.

В апреле 1937 года Джанни пропал. По всему выходило, что его похитил из Рима один из его гувернеров. Вирджиния позвонила в полицейское управление Рима, и выяснилось, что Джанни был в Рапалло вместе с одним из гувернеров, откуда его увезли в Турин. Вмешались карабинеры и вернули его в Рим. Вирджиния немедленно подала на гувернера в суд за похищение несовершеннолетнего.

Но худшее было впереди. 18 мая колонна из десяти автомобилей остановилась у Боско Паррасио. Это были адвокаты Аньелли, служащие и чиновник из туринского суда по делам несовершеннолетних с документами, в которых говорилось, что она должна передать своих детей под опеку Джованни. Детей посадили в четыре машины и повезли в Турин. Однако те не собирались сдаваться без боя. Во главе с пятнадцатилетней Сюзанной они решили во что бы то ни стало показать деду, как сильно любят свою мать. Сюзанна была самой упрямой из детей: однажды, выйдя во двор особняка Аньелли в Турине, она принялась громко кричать – так, чтоб слышали соседи, – что хочет вернуться к матери, и не желала успокаиваться до тех пор, пока дед не пригрозил отправить ее в закрытую школу-пансион.

21 мая Вирджиния направила встречный иск. Это была тщательно продуманная стратегия: ее адвокаты утверждали, что поскольку она живет в Риме, то дело находится в юрисдикции Рима, а не Турина. Кроме того, она направила запрос в Верховный кассационный суд, требуя перевести дело в юрисдикцию Рима и аннулировать предыдущие постановления. 19 июня Верховный кассационный суд вынес решение в пользу Вирджинии. Дело должны были передать в Рим, где Джованни уже не мог подчинить суды своей воле.

После вынесения решения Джанни приехал к деду и попытался объяснить, что дети хотят жить со своей матерью. Джованни выслушал, а затем заметил, что, если дети так сильно любят свою мать, значит, наверное, не так уж она и плоха. Вирджиния победила. Ей разрешили оставить детей и продолжать встречаться с Малапарте.

Однако в конце июня она сама положила конец их отношениям. Похоже, это был один из пунктов их уговора с Джованни, обеспечивший финансовую стабильность ей самой и ее детям. Тон телеграммы, в которой она сообщала о разрыве, был холодным и формальным: «Подтверждаю соблюдение договоренностей с моей семьей. Возвращаюсь к детям. Мой долг – посвятить им всю свою жизнь, по собственной воле. Решила думать только о них и ни о чем больше. Искренне надеюсь, что ты сможешь целиком посвятить себя работе». Впоследствии Малапарте напишет два романа, которые теперь считаются современной классикой: «Капут» («Kaputt») и «Кожа» («La Pelle»).

Вирджиния и Джованни помирились за ужином, где она была счастлива и благодушна. Ей удалось отвоевать детей и при этом достало ума не злорадствовать по поводу своей победы.

– Ты так молода и красива, – сказал он ей. – И дети тебя любят. Думаю, тебе нужно на некоторое время покинуть Италию. Право, Вирджиния, поезжай в какое-нибудь местечко на юге Франции, где можно провести летние каникулы. Развлекись и отдохни. Да и детям будет полезно сменить обстановку. Им понравится.

Вирджиния последовала его совету, сняла домик в Кап-Мартен и обосновалась там со своими горничными, поварами, нянями, водителями и автомобилями «Фиат». Жизнь превратилась в настоящий хаос. Дом вечно был полон гостей. Сюзанна и Джанни – оба без водительских прав – рассекали на семейных машинах по всему Лазурному побережью. Вирджиния каждый вечер выходила в свет. Сюзанна с сестрами ходили в шортах, едва прикрывавших зад, и с распущенными длинными волосами, доходившими до края шорт. Княгиня Джейн, приехав с визитом однажды утром, пришла в ужас, застав детей полураздетыми, распивающими ананасовый сок и шампанское прямо в постели.

– Шампанское? За завтраком? – спросила она.

– А что? Вкусно же, – ответили ей, после чего она вихрем влетела в комнату Вирджинии, настежь распахнув дверь, и закричала:

– Вирджиния, ты с ума сошла!

Роман Вирджинии с Малапарте заставил Джанни быстро повзрослеть. Должно быть, оказавшись между молотом и наковальней в ходе конфликта матери и деда, он переживал смятение и боль, и хотя в разговорах с Джованни защищал мать, но много лет спустя в интервью признался, что в тот период дед был ему гораздо ближе. Джанни был наследником империи «Фиат» и обладал достаточной проницательностью, чтобы понимать: каковы бы ни были его личные чувства, будущее его неразрывно связано с компанией, а значит, ему надлежит быть на стороне деда. Дела важнее чувств.

К счастью, последние годы десятилетия были для семейства Аньелли благоприятными; это было время воссоединения и восстановления после трагических потерь и семейных неурядиц. Дети проводили беззаботные каникулы на юге Франции. Режим Муссолини принес стране несколько лет стабильности. Это были последние годы мира, покоя и единения семьи. Вторая мировая война изменит все.