С Эли было что-то не так. С ней было что-то очень, очень не так.

Я расхаживал взад-вперед перед компьютером, не в состоянии усидеть спокойно. Она взяла свои вещи из шкафчика, и любому, кто знал ее недостаточно хорошо, ее поведение могло показаться совершенно нормальным. Но я знал ее. По крайней мере, я знал выражения ее лица, и прямо сейчас оно было одеревеневшее. Как будто кто-то высосал из нее всю жизнь и оставил функционировать лишь пустую оболочку.

Этот насильник что-то сказал ей? Чертовы камеры в неотложке не записывали звук, и я не слышал разговора, но, судя по лицу Эли, там было что-то мерзкое. Не говоря уже о том, как потом он попытался схватить ее.

Я не знаю, что бы сделал, если бы ему удалось прикоснуться к ней. Было достаточно паршиво знать, что Эли находится рядом с таким ублюдком. Я открыл его досье, когда она собралась к нему, а когда прочел, сразу потянулся к телефону. Да, она попросила меня немножко выдохнуть, но разве предупреждение о надвигающейся опасности не выходило за рамки договоренностей?

У меня все еще болела челюсть – так крепко я стиснул зубы, когда она попросила сестру на линии передать мне, что всё в порядке.

Как только она взглянула на насильника, по ней сразу стало понятно, что ничего не «в порядке». Она была напугана. И это был не такой испуг, который мне нравился, – мимолетный, мгновенно сменяющийся желанием, – но пробирающий до костей страх, от которого вся краска сошла с ее лица. И когда я приблизил лицо Брэдли Блума, я понял почему. У него были такие же глаза, как у отца, и Эли, которая работала в такой опасной обстановке, лучше всех на свете умела определять монстров и чувствовала, когда находилась рядом с ними.

На секунду я почувствовал радость: на меня она так никогда не смотрела. Но потом, когда ко мне пришло осознание, что она находится в непосредственной близости от такого человека, я сразу вскочил на ноги и схватил ключи, даже не подумав как следует. Только на полпути к машине я пришел в себя. Ехать туда и врываться в неотложку в маске из фильмов ужасов было нерационально. Меня бы задержали, а возможно, и застрелили. И как бы мне ни хотелось поехать к ней, явиться в своем подлинном обличье означало бы себя выдать. А я еще не готов был заканчивать нашу игру.

Черт. Это была не вся правда. На самом деле меня останавливали возможные последствия признания в том, кто я на самом деле. Существовал реальный шанс, что она отступится, а я только овладел ею. Я не был готов так быстро от нее отказываться.

Я вернулся к себе в комнату и усадил задницу за компьютер, напоминая себе, какая Эли крутая. Вчера я видел, как она все дерьмо выбила из мужика почти вдвое больше ее. Она была отличным бойцом: быстрым, сильным, смелым на грани с безрассудством. И судя по улыбке на ее лице, драться ей нравилось. Я был уверен, что она сможет защитить себя от кого-то типа Брэда, тем более подобные ублюдки почти всегда трусы. В глубине своих душонок они так же боятся женщин, как и ненавидят. Существовали тысячи историй про Банди, или Ночного Сталкера, или даже про моего отца – как они убегали от своих предполагаемых жертв, когда те давали отпор и начинали их одолевать.

Эли была окружена кучей предметов, которые вполне могли служить оружием, и кучей людей, готовых в любой момент поспешить на помощь. С ней все будет нормально.

Я думал так вплоть до того момента, когда Брэдли открыл свой рот, а челюсти Эли захлопнулись, как будто она изо всех сил сдерживалась, чтобы не огрызнуться в ответ. Я наклонился к экрану, увеличил лицо Брэда, попытался читать по губам. Больше всего мне хотелось стереть эту елейную улыбочку с его рожи. Его взгляд был так же прикован к Эли, как и мой – к нему; он изучал ее от макушки до пят с такой алчностью, что во мне просыпался внутренний пещерный человек.

– Двинь ему по лицу, – сказал я не слышавшей меня Эли. – Разбей его башку о стеклянную панель… Нет, ты права. Гораздо лучше будет задушить его проводом от этого прибора, который ты двигаешь.

К сожалению, ничего из этого она не сделала. И после того, как взглянула на него в самом начале, больше ни разу прямо на него не смотрела. Видимо, он действительно нервировал ее.

Она обошла койку, и мне удалось разглядеть ее лицо. Нет, дело было не в нервах; она была взбешена. Что этот кусок дерьма ей сказал?

– Берегись! – закричал я, когда он потянулся к ней. Если этот козел ее тронет, это будет последнее, что он сделает в своей жизни.

Она легко увернулась, но вместо того чтобы отступить, стала надвигаться на него с таким выражением, какого я никогда не видел раньше. Оно было почти спокойное, но ее глаза горели таким огнем, как будто она хотела воспламенить Брэда одним взглядом. А еще она выглядела слегка безумно, так что, естественно, мой член выбрал именно этот момент, чтобы дать о себе знать. Я даже не пытался остановить реакцию своего тела на Страшную Эли, потому что, твою мать! Когда она предстала перед Брэдом в своей стервозной сучьей ипостаси, это было офигенно сексуально. Если бы она действительно ударила его, я бы мог кончить.

К сожалению, ей не предоставилось такого шанса. Доказывая мой тезис по поводу трусости, лицо Брэда перекосило, и он начал кричать – вероятно, звать на помощь. Мелкий вонючий манипулятор.

Я открыл новое окно в браузере и начал искать всю возможную информацию по этому парню. И вот, спустя пять часов, я пришел к однозначному выводу: Брэдли Блум должен умереть. Чем скорее, тем лучше.

Я подумаю над организацией этого процесса позже, а сейчас я был нужен Эли.

Несмотря на ее столкновение с Брэдом, я не думал, что именно он виновник ее нынешнего настроения. Он ее реально взбесил, но мне показалось, что она достаточно быстро отошла. Даже нагоняй, который она получила в кабинете кадровика, был, судя по всему, не особо серьезный.

Я перестал смотреть, когда они вместе рассмеялись, и погрузился в свои поиски. У Эли случилось что-то еще, когда я отвлекся? Весь остаток смены я время от времени проверял ее, но она казалась вполне нормальной, только, может, немного тихой. Неужели на нее запоздало накатили эмоции после неприятного инцидента с Брэдом, или мое чутье не ошибалось и я что-то упустил?

От неведения у меня тек чердак.

Я не удержался, взял телефон со стола и написал Эли.

«Пожалуйста, не надо ехать домой в таком состоянии. Я знаю, ты сказала дать тебе перерыв, но позволь мне забрать тебя. Или хотя бы вызови ‘Убер’».

На моем экране она посмотрела в телефон все с тем же деревянным выражением. Мне это не понравилось.

«Я вызову ‘Убер’», написала она в ответ, даже не прибавив обычного желчного комментария по поводу моей слежки. Возможно, она, наконец, свыклась с перманентным наблюдением, но в иной ситуации это не остановило бы ее от подколов.

Одна из ее коллег, стройная черная женщина, с которой Эли говорила настолько часто, что их можно было посчитать хорошими подругами, приобняла ее за плечи и заговорила с ней. Мне ужасно хотелось подслушать их разговор. Лицо женщины выражало понимание и сочувствие. Может, Эли потеряла пациента, пока я собирал информацию о прошлых преступлениях Брэда? Я знал, что по ней это всегда бьет сильнее всего.

Их беседа была краткой и закончилась долгими объятиями. Потом Эли отвернулась от коллеги и пошла в сторону двери. С помощью камер я проследил весь ее путь до самого порога больницы, и когда к ступеням подъехал ее «Убер», я окончательно решился. Мне надоел этот перерыв. Я уже дал Эли несколько дней, о которых она просила, и сдерживался при каждом порыве схватить телефон и написать ей.

Прежде я надеялся, что наше воссоединение будет иметь сексуальный характер, но сейчас я просто был ей нужен, и, несмотря на длительный стояк, секс вообще не шел мне на ум. Ей нужно было утешение, поддержка. Человек, который выслушает ее или обнимет, если она заплачет.

В этот раз я сделал выбор в пользу балаклавы, а не маски. У меня было чувство, что утро предстояло долгое, и я не хотел снова застрять в этой пластиковой скорлупе.

Тайлер скоро должен был проснуться. Я написал ему, что мне нужно уйти, взял ключи и рюкзак и вышел за дверь.

Впервые с начала моей слежки Эли ушла из больницы, когда положено, так что солнце еще не взошло и улицы города были полностью в моем распоряжении. Но все равно, она жила ближе к больнице, чем я – к ней, и камера на фасаде показала, что она опередила меня на несколько минут.

Я припарковался за углом, где меня не было видно, и пошел обратно пешком. Я страшно замерз. В новостях предупреждали, что на нас надвигается полярный циклон, но я и забыл, как иногда бывает холодно. Мое дыхание облачком поднималось передо мной, и хотя она еще не была мне нужна, я натянул на лицо балаклаву, чтобы защитить кожу от мороза. Чертова погода.

Я не стал отключать камеру Эли, потому что мое лицо было прикрыто, и не стал стучать в дверь, а просто использовал копию ключа, которую недавно сделал. Фред сразу прибежал ко мне с поднятым хвостом и открытой пастью, исполняя мне песнь своего народа.

Я скинул куртку и взял его на руки, прежде чем пройти в дом.

– Нам нужно поработать над твоими социальными навыками, дружок. Представляешь, если бы мамочка или папочка вели себя так же и с криками выбегали в прихожую каждый раз, когда кто-то возвращался домой.

Услышав звук своего голоса, я остановился как вкопанный. Своего голоса без модулятора. Черт. Покидая квартиру в спешке, я забыл модулятор, который был прикреплен к маске изнутри. Вот она, неопытность! Возвращаться за ним я не собирался – теперь, когда я оказался здесь, прогнать меня могла только Эли. Так что мне нужно было придумать какой-то другой способ с ней общаться, потому что мне до чертиков надоели эти писульки, как, думаю, и ей.

Когда я подошел к комнате Эли, я услышал шум воды в душе. У меня было несколько минут.

– Как тебе? – спросил я Фреда, понизив голос, насколько это было возможно и комфортно. – Я Бэтмен!

Фред посмотрел на меня полуприкрытыми глазами, выпустил когти и начал мять мою куртку. Я решил, что он одобряет.

Я зарылся балаклавой в его шерсть, а потом отпустил и быстро пошел на кухню. Некоторые люди теряют аппетит, когда расстраиваются, так что я не хотел делать Эли очередной сытный завтрак только для того, чтобы он отправился в мусор. Особенно мне не улыбалась перспектива снова жарить бекон. Это напоминало о том изобретательном способе, которым отец решил избавиться от останков своей последней жертвы во время теперь уже печально знаменитой соседской вечеринки на 4 Июля. С тех пор я веган, и даже сейчас, почти двадцать лет спустя, от запаха шкворчащего на огне мяса меня тошнит.

Но что могла захотеть Эли вместо еды? Вина или, может быть, горячего успокаивающего чая? Надо сделать и то и другое. Так у нее будет выбор.

Душ затих почти сразу после того, как заварился чай, так что я взял кружку и бокал вина и направился в спальню. На ней был пушистый белый халат, и она расчесывала волосы перед зеркалом, стоя ко мне спиной.

– Я не знал, чего ты захочешь, так что принес… АЙ!

Она резко развернулась и запустила мне в голову расческу, и, уворачиваясь, я ошпарил себе всю чертову руку кипятком.

– Черт! – заорали мы с Эли одновременно, прежде чем начали говорить наперебой.

– Нельзя вот так ко мне подкрадываться!

– Я думал, ты меня слышала!

Я поставил чай и вино на стол и пошел на кухню сполоснуть обожженную руку.

Эли шла за мной по пятам.

– Что случилось с твоим голосом? Ты что, страшная версия Бэтмена в балаклаве?

– Маскмен? – задумчиво сказал я. – Мне нравится.

– Надеюсь, что еще тебе нравится звук колокольчика, потому что я повешу его тебе на шею, как корове, чтобы ты больше не мог так ко мне подкрадываться.

Несмотря на боль, мое лицо растянулось в улыбке.

– Извращенка.

– Господи боже, – пробормотала Эли.

Я сжал губы, чтобы удержаться от смеха.

– Ну-ка, дай мне посмотреть, – сказала она, когда мы подошли к раковине.

Я включил кран с холодной водой и едва посмотрел на мою страшно побагровевшую кожу, прежде чем перевести взгляд на Эли, которая сдвинула брови и бережно взяла мою руку. Она бегло, профессионально оценила мою новую травму, подкрутила кран, чтобы вода была не ледяная, а чуть теплая, и подставила мою руку под струю.

– Все не так плохо, – сказала она. – По крайней мере, это не та же рука, по которой я полоснула.

Мне хотелось стереть эту глубокую складку между ее бровей, но видеть ее слегка расстроенной было все же лучше, чем совершенно безэмоциональной.

– Да, гораздо лучше лишиться обеих рук, чем только одной.

Она покачала головой и пробормотала что-то нечленораздельное, но как будто бы угрожающее, и я был рад, что она не видит мою широченную ухмылку. Женщинам не нравится, когда их мрачное настроение кажется кому-то умилительным, и не думаю, что Эли была исключением. Но я ничего не мог с собой поделать. Она была очаровательна, тем более после того, как я увидел ее с Брэдом: я понял, что со мной она только лает, но не кусает.

– Очень симпатичное решение с голубыми линзами, кстати, – сказала она. – Но я вижу карюю каемку.

Проклятье. Я так и думал, что надо было делать на заказ.

Ее взгляд совсем ненадолго задержался на мне – только чтобы выразить немой упрек в том, что я не хочу избавляться от своей личины, – а потом снова опустился. Мы молча наблюдали, как по моей руке стекает вода, и я воспользовался этим временем, чтобы насладиться созерцанием Эли. Ее мокрые волосы оставили влажные пятна на халате, а в глазах полопались сосудики, будто она плакала в душе. Под глазами пролегли бледные синяки – явный признак переутомления. Когда я увидел, что энергия жизни снова начинает покидать ее лицо, мне захотелось подхватить ее, прижать к себе и никогда не отпускать.

– Ты здесь, – произнесла она так тихо, что я едва разобрал слова.

Я отнял у нее свои руки и обнял.

– Я был тебе нужен.

Она поднялась на цыпочках, обвила мою шею руками, уткнулась лицом в грудь и вздохнула так тяжело, что ее бока коснулись моих бицепсов. Выдыхая, она начала дрожать, и я исполнил свое желание и подхватил ее, закинув ее бедра себе на талию и подняв над землей. Она крепко обняла меня ногами, крепче сомкнула руки и продолжила прятать лицо у меня на груди.

– Что случилось? – спросил я. – Это не может быть только из-за Брэда.

– Дело в маме, – прошептала она, обжигая дыханием кожу.

Я нахмурился.

– Я думал, твоей мамы уже нет.

Она вся напряглась.

Черт. Видимо, нужно было держать это знание при себе.

Она оторвалась от меня, чтобы заглянуть в глаза, и даже не пыталась скрывать бегущих по щекам слез.

– Ты такой милый, что иногда я забываю, какой ты стремный.

Саркастичный ответ уже крутился у меня на языке, но я решил его попридержать.

– Что ты имеешь в виду? Что-то случилось с твоей мамой?

Она вздохнула и начала высвобождаться, но я удержал ее, не желая увеличивать пространство между нами. Видимо, она сама не особо хотела от меня убегать, так что сдалась, как только почувствовала сопротивление, и снова спряталась у меня на груди.

– Я убила ее.

Настала моя очередь напрягаться – я натянулся как струна. О чем она вообще говорит?

– Я думал, она погибла в автомобильной аварии.

– Так и есть, – ответила Эли. – Я была за рулем. Она пыталась научить меня пользоваться механической коробкой передач, и это был наш первый раз на настоящей дороге. До этого мы практиковались только на пустых парковках, но она решила, что я уже готова к следующему шагу. Я чуть не пропустила красный сигнал светофора и запаниковала, когда машины спереди резко тронулись. Я вдавила ногу в педаль, только промахнулась мимо тормоза и нажала на газ, и мы вылетели на перекресток.

Ох, черт.

– Одна машина врезалась нам в зад, и нас занесло, а потом мы влобовую столкнулись со строительным грузовиком. Водитель в последнюю секунду успел нажать на тормоза, но удар был достаточно сильным, чтобы сработали наши подушки безопасности, а обе мои голени переломались – настолько нам расплющило капот. Еще я стукнулась головой, и минут пять все было как в тумане. Когда я снова пришла в сознание, то почувствовала такую боль, что не сразу заметила стальную трубу, торчащую из груди мамы. Она выскользнула из грузовика при столкновении и проткнула ее.

– Мне так чертовски жаль, – сказал я, крепко сжимая Эли. Слова казались бесполезными. Почему невозможно лучше вербализовать эмоции в такие моменты? Так выразить сожаление, чтобы действительно донести, насколько сильно у тебя болит сердце за другого человека и как бы ты хотел избавить его от этой боли.

Грудь Эли затряслась, когда она проиграла в схватке со слезами. Следующие ее слова уже тонули во всхлипах.

– Я не смогла ее спасти.

Все встало на свои места. Эли не смогла спасти мать и теперь каждую минуту своей жизни посвящала спасению других, в ущерб собственному ментальному и физическому здоровью. Теперь мне еще сильнее хотелось ее защищать. Кого-то настолько неэгоистичного стоило оберегать любой ценой – даже от самого себя, если необходимо.

– Сегодня ночью случилась авария, – сказала она. – Женщина была очень похожа на маму, и я просто… Психанула. Я не смогла осмотреть ее.

Я перешел из кухни в гостиную и опустился на диван, не выпуская Эли из рук.

– Никто не может винить тебя в этом.

Она фыркнула.

– Я виню себя.

Я убрал волосы ей за плечи и стал гладить по спине.

– Не надо. Постоянное прокручивание травмы – не выход.

– Прошло уже почти десять лет. Я не должна быть так травмирована.

Я прижал свои обтянутые тканью губы к ее виску.

– У скорби и травмы нет срока давности.

Она снова отстранилась и взглянула на меня. С покрасневшими глазами и покрывшимися пятнами щеками, она выглядела даже более красивой: ведь она поделилась со мной своей слабостью.

– Ты говоришь, как мой терапевт.

В ответ я невесело рассмеялся.

– Потому что я провел с терапевтами столько часов, что могу предсказать их слова в любой ситуации.

– И что бы терапевт сказал сейчас? – спросила Эли, всматриваясь в мои глаза.

– Психотерапевт сказал бы, что ты не убивала свою мать. То, что произошло, – чистая случайность.

– Справедливо, – сказала Эли, фыркнув еще раз. – Но все же я виновата в ее смерти.

– Контраргумент: виноват водитель, потому что не объехал вас. Или первый водитель, потому что в вас врезался. Или даже твоя мама, потому что выманила тебя на дорогу, когда ты еще была не готова.

– Эй! – В ее глазах мелькнул укор, и она начала слезать с моих колен.

Я крепче обнял ее и сильнее прижал к груди.

– Я серьезно, Эли. Все участники одинаково ответственны. Нечестно взваливать всю вину на себя. Ты бы сказала шестнадцатилетней девочке, оказавшейся на твоем месте, что это она виновата в смерти ее родителей?

Ее передернуло.

– Господи. Нет.

– Тогда почему ты делаешь это с собой? – Она не нашлась что на это ответить, и я решил воспользоваться преимуществом. – Я не знал твою маму, но готов поспорить, что она не хотела бы, чтобы ты наказывала себя за ее смерть. Она хотела бы для тебя жизни, свободной от чувства вины. Она бы хотела, чтобы ты была здоровой и счастливой, а изматывая себя бесконечными сменами, ты активно движешься прямо в противоположном направлении.

– Но это так тяжело, – отозвалась она, впиваясь ногтями в мою рубашку. – В больнице так не хватает персонала.

Я снова схватил ее за бедра, встряхнул и притянул еще ближе к себе, чтобы устранить все оставшееся между нами крохотное расстояние. Мне хотелось залезть внутрь нее, чтобы исправить мысли, заполнявшие ее голову.

– Я знаю, – ответил я. – Но ты никому не сможешь помочь, если доведешь себя до изнеможения. Усталые люди – небрежные люди. Они совершают ошибки и попадаются. – Чертовы мудрости моего отца постоянно проскакивали в моей речи. – То есть попадают в неприятности. Ты никогда не простишь себе, если в очередной попытке выйти за пределы собственных возможностей залечишь пациента так, что ему станет не лучше, а хуже.

Ее теплое дыхание обожгло мне шею, когда она испустила тяжелый вздох.

– Ты прав. Я знаю, что ты прав, но сейчас это уже превратилось в какую-то потребность. – Она звучала бодрее, чем минуту назад, стала больше похожа на себя, и я сразу почувствовал желание ее подколоть.

– Ну, у нас есть две недели, чтобы это исправить.

Она встрепенулась, и я заслужил золотую медаль за то, что продолжил смотреть ей в глаза, а не опустил взгляд на распахнувшийся халатик, обнаживший полоску оливковой кожи до самого пупка. А еще я периферийным зрением уловил, что под поясом халат тоже раскрылся и она была под ним совсем голая.

Черт.

– Откуда ты узнал, что мне дали отпуск? – спросила Эли. – И что ты имеешь в виду под «у нас» есть две недели?

Первый вопрос я проигнорировал. Она уже знала ответ.

– Я тоже взял отпуск. Я решил, что мы сможем отлично провести время все вместе. Я, ты. Наше дурно воспитанное дитя, которое только что ездило задницей по ковру за твоей спиной.

Она резко развернулась, и халат распахнулся еще сильнее.

– Фред, фу! У тебя снова глисты?

Он поднял голову, проснувшись ото сна в своем маленьком фетровом домике у телевизора, и посмотрел на нее с выражением: «Я? А я-то что сделал?»

Она снова повернулась ко мне, и ее лицо приняло страдальческое выражение.

– А ты ничего не можешь с собой поделать, да?

– А зачем, если тебя так легко вывести из себя?

Легкий намек на улыбку коснулся уголков ее губ, и внутри меня будто развязался тугой узел. Она имела полное право огорчаться, и я уверен, что это был не последний наш разговор на тему «ты слишком себя загоняешь», но все равно было приятно знать, что я могу заставить ее улыбнуться даже в самые тяжелые моменты. Это же что-то значило, верно? Что это больше, чем интрижка, серьезнее, чем обычные ночные встречи. Что у нас реальный долгосрочный потенциал, и я не бредил, когда строил планы влюбить ее в себя.

Я поднял ноги и опрокинул ее вперед, так что теперь она лежала на мне, и ее прекрасной кожи, которой меня так и подмывало коснуться, стало не видно.

Она опустила голову мне на плечо.

– Это ты звонил в неотложку, да?

– Я.

– И что ты хотел сказать?

– Я хотел предупредить тебя по поводу Брэда. Я поднял его больничные документы, и у меня возникли неприятные опасения по поводу него.

– И правильно, – ответила она.

Я погладил ее по спине.

– О, ты даже не представляешь.

Она приподняла голову и заглянула мне в глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Его семья покрывала его и подкупала жертв с подросткового возраста.

– Значит, я была права. Он монстр.

Это был не вопрос, но я все равно ответил:

– Так и есть.

Она опустила голову, и ее потемневший взгляд уткнулся в стену.

– Мне хотелось убить его.

Я замер под ней в абсолютной неподвижности.

– Что он тебе сказал?

– Кучу хрени про то, что его жертвы на самом деле сами этого хотели и только наговаривали на него, чтобы получить деньги, – сказала она. – Но дело было не только в этом. Абсолютно всё в нем выводило меня из себя. А когда он попытался схватить меня, я специально стала его задирать, чтобы он сделал это снова или ударил меня и у меня появился повод наброситься на него. – Она понизила голос. – Я рада, что он этого не сделал. Потому что не уверена, что я смогла бы остановиться. У меня как будто крышу снесло. Не знаю, как лучше это описать. Но я словно с катушек слетела и в этот момент могла сделать что угодно.

Я крепче обнял ее, но старался не сжимать слишком сильно, потому что по моим венам сейчас бежало столько адреналина, будто я сам в этот момент находился с ней в неотложке и готовился отправиться в тюрьму за убийство человека.

– Я понимаю, что это звучит как заезженная пластинка, но мне жаль, – сказал я. – И если тебе станет легче, я чувствовал то же самое. А я даже не слышал, что этот ублюдок тебе сказал! Одного выражения его физиономии хватило, чтобы довести меня до белого каления. Мне пришлось призвать всю свою силу воли, чтобы не ворваться туда. Если бы я знал, что он оскорбляет тебя… – Я отвернулся, чтобы она не видела, какая борьба разворачивается у меня в душе.

Нет, я не хотел быть как отец, и нет, я больше не боялся превратиться в него, но все же иногда опасался, что однажды рискую поддаться своим порывам и упасть глубоко в кроличью нору, которая превратит меня в получеловека-получудовище. Как Декстер[3] или Джо[4]. Которые совершали ужасные вещи, но находили способ оправдать их для себя.

Эли оторвалась от моей груди, взяла за подбородок и развернула к себе.

– Я бы хотела, чтобы ты ворвался. – Ее глаза блуждали по моему телу, изучая плотно облегавшую торс майку и упирающийся в застегнутую молнию член, который встал, несмотря на разговоры о насилии. Я боялся, что моя эрекция вызовет у нее отторжение, но вместо этого ее губы изогнулись в похотливой улыбке. – То, как ты выбиваешь из него дерьмо, стало бы самым сексуальным зрелищем в моей жизни.

– Это все еще можно устроить, – сказал я, шутя лишь наполовину.

Она уселась мне на колени, и я чуть не застонал, когда ее халат распахнулся еще сильнее. Я не отрываясь смотрел, как она опускает руку и тянет за один конец пушистого пояса, который едва удерживал на ней ткань. Она опустила глаза и продолжила тянуть, мучительно медленно, закусив нижнюю губу так, что мой член чуть не рвал ширинку.

– Эли, – сказал я с легким предостережением в голосе. Я не для этого сюда пришел. У нее была ужасная ночь. Нам нужно подробнее все обсудить и глубже проанализировать ее стремление ставить других выше себя.

Она подняла на меня взгляд, и, не отрываясь от моих глаз, развязала узел до конца. Халат упал с ее плеч. Мой рот наполнился слюной при виде ее идеально круглых сисек – прекрасных полусфер, достаточно больших, чтобы заполнить мою ладонь. Ореолы пыльно-розового цвета, на несколько тонов темнее кожи, окружали ее соски, которые уже затвердели от желания. Она взяла мои руки и положила их на свои груди, и только титаническим усилием воли мне удалось удержаться от того, чтобы не начать их ласкать.

– Мы должны подробнее поговорить о сегодняшнем, – сказал я.

Она тяжело вздохнула.

– Я не хочу об этом разговаривать. Я думала об этом часами, а теперь я просто хочу ненадолго отключить мозг. – Она наклонилась, роняя груди мне в руки. – Я хочу быть плохой, – сказала она. – Я хочу забыть о Брэде и всем жутком дерьме, которое видела. Я хочу, чтобы ты пользовался моим телом, как игрушкой.

Не в силах больше сдерживаться, я провел большими пальцами по ее соскам.

Она вздрогнула и осела, прижимаясь ко мне своей голой промежностью.

– Я хочу жестко.

Я отодрал взгляд от ее сисек и напоролся на ее взгляд – такой пристальный, что у меня сжались яйца.

– Насколько жестко?

– Жестче, чем в прошлую ночь. Я знаю, что ты сдерживался. – Она опустила руку и положила ладонь мне на член. – Не надо.

Я прорычал:

– Черт, Эли. Ты хоть знаешь, о чем просишь?

Господи, а я сам-то знаю? Я пришел сюда ее утешить, а она отправила весь мой план в трубу со своими заявлениями. У меня в голове было столько жуткого дерьма, что я не знал, где провести черту. Не знал, насколько далеко могу утащить ее с собой во тьму.

– Я знаю, что хочу тебя, – ответила она. – И знаю, что могу доверять тебе настолько, чтобы полностью отдаться под твою милость.

Я ахнул, когда она сжала меня через джинсы, вспоминая, каким приятным был ее рот на моем члене, как скакали ее сиськи, когда я их трахал. Пока что все, что между нами происходило, крутилось вокруг меня и моих желаний. И вот вступила она: достаточно отважная, чтобы доверить мне свое наслаждение, достаточно отважная, чтобы сказать о своих желаниях. Меньшее, что я мог сделать, – осуществить их.

Спокойствие окутало меня, как вторая кожа. Исчезло мое желание дразнить ее. Исчез человек, которого она считала милым, смешным и безобидным; прятавшийся от мира из страха быть узнанным. Осталась только та часть меня, которая срывала с тела всю одежду и измазывалась кровью перед камерой, чтобы ужаснуть и пощекотать нервы миллионам людей из интернета. Эта часть была чистым эго. Я хотел, чтобы Эли пала предо мной на колени, униженная и покоренная. Я хотел видеть, как она ползет ко мне, голая, а потом целует мои ботинки и вылизывает лезвие моего ножа.

Она втянула носом воздух, когда со мной произошли эти изменения, – она смотрела мне прямо в глаза, пока из них исчезала вся человечность и ее заменяло чистое вожделение. Ее зрачки расширились со смесью предвкушения, похоти и легкого оттенка страха. Хорошо. Ей стоило бояться. Я чувствовал, что готов что-то уничтожить.

Я обхватил руками ее бедра и поднялся.

– Никаких стоп-слов.

Она прильнула ко мне и, задыхаясь, повторила:

– Никаких стоп-слов.

Я вошел в спальню и швырнул ее на кровать. Она сдавленно взвизгнула от неожиданности, подпрыгнув на матрасе. Я оставил ее, а сам пошел за рюкзаком в гостиной и заодно проверил, что Фред продолжает заниматься своими делами в фетровом домике и не прошмыгнет к нам в комнату, когда мы будем заняты. То, что я собирался сделать с его мамочкой, не должен видеть ни один ребенок.

Зайдя в комнату, я достал нож из рюкзака и отшвырнул его в сторону. Я захлопнул дверь и начал вытаскивать лезвие из ножен. Мы погрузились почти в абсолютную тьму, но Эли, видимо, почувствовала опасность, потому что попятилась, когда я стал приближаться к ней: страх потеснил похоть.

Я поднял лезвие над головой.

Она забилась в дальний угол кровати.

– Что ты…

Я вонзил нож.

Прямо в угол ее матраса.

Она зажала рот ладонями, чтобы заглушить испуганный крик.

Я поманил ее пальцем к себе.

– Иди сюда, Эли, – сказал я и крепко взялся за рукоятку ножа, чтобы не оставалось никаких сомнений в моих намерениях. – Хочу посмотреть, как ты будешь скакать на этой штуке.