Сэншу первым вошел в вагон и занял место у окна. Овечка устроился рядом, Кёичиро, то и дело потирающий локти, – позади Овечки. Поезд постоял у платформы некоторое время, а затем медленно пополз по рельсам в сторону города. Будто ему самому того не хотелось. Кёичиро откинулся на спинку кресла. Он разрывался между стремлением обернуться и нежеланием выпускать из зоны видимости темный тамбур.

«Просто… просто вдруг?» – думал он.

Кёичиро все же обернулся. В небольшом, выкрашенном под дерево вагоне почти не было людей, лишь почтенная бабушка с внуками. В дверях не стояло ни призраков, ни монстров; в окна заглядывали сумерки. Кёичиро потер воспаленные глаза.

– Изволите газету, молодой человек?

Кёичиро вздрогнул. К нему беззвучно подкралась бойкая продавщица лет сорока, которая толкала торговую тележку, доверху груженную всякой всячиной: от мороженого до одноразовых пластмассовых трубочек для выдувания пузырей. Детские сказки и книжки по воспитанию соседствовали с аудиокассетами и фонариками без батареек; выцветшие упаковки украшали яркие стикеры ценников. Кёичиро в изумлении пялился в ее смуглое лицо, не в силах выдавить из себя ни звука.

– Ну нет так нет, – улыбнулась продавщица и налегла на тележку, которая со скрипом тронулась с места.

Кёичиро проводил ее озадаченным взглядом и заглянул за спинку кресла.

– Ты это видел? – спросил он Овечку.

Тот коротко пожал плечами:

– Я не верю в необычное, если ты об этом. Раз что-нибудь случается, значит, может случиться, а значит, явление обычное. – Он не сводил глаз со струящихся за окном волн проводов.

– Ты говоришь такие вещи, – Кёичиро нахмурился. – У меня от тебя голова идет кругом.

– Это хорошо? Хотя, судя по выражению твоего лица, не очень.

Кёичиро открыл было рот, чтобы ответить ему, но слова так и не нашлись. Овечка выглядел совершенно невозмутимо, и его открытый взгляд обезоруживал. Он, должно быть, и знать не знал ни о каких поездах, или торговцах, которых в поездах не бывает, или о том, к чему прикован его взгляд, – черным блестящим змейкам, снующим от одного столба к другому. Что Кёичиро мог ему противопоставить? Все знания мира меркли перед чистой новорожденной непосредственностью.

– Я пойду подышу, – сказал он, оттягивая воротник (тот оказался почти сухим), – на пять минут.

Овечка снова пожал плечами.

Кёичиро поднялся на ноги, отряхнул брюки от невидимых пылинок и поторопился в тамбур. Лицо обожгло холодным воздухом. В крохотную щель между дверями задувал ветер; ныряя в коридорчик между вагонами, он пел на два голоса. Кёичиро глубоко вдохнул и закашлялся. Его мутило от голода. От мерного стука колес закладывало уши. Кёичиро привалился к двери и прижался лбом к холодному стеклу. Пару минут он не открывал глаз, пока поезд не замедлился.

Перед ним текла бетонная площадка под узкой крышей. Запахло смолой и свежескошенной травой. Он различил одинокую фигуру: узкие плечи, горящие светлые глаза и пружинки волос, торчащие в разные стороны. Кёичиро бросило в жар. Улыбающаяся белая маска, нарисованная поверх лица, исчезла так же быстро, как и появилась.

Кёичиро опрометью бросился в вагон.

– Он здесь, – выпалил он, едва успев добраться до Овечки.

– Нет, его здесь нет, – ответил Овечка и кивнул в сторону окна.

Сиденье Сэншу пустовало.

Кёичиро схватился за голову и опустился на свое место.

– Послушай. Тебе нужно спрятаться.

– Зачем? – Овечка склонил голову.

– Потому что он пришел за тобой.

– И что с того? Вы тоже пришли за мной, разве нет?

– Это совершенно другой случай. – Кёичиро потер горящие щеки. – Он… такой человек. Он может причинить тебе вред.

– Никто не может причинить мне вред. – Овечка отвел взгляд, явно теряя к разговору всякий интерес.

– Пытаясь оградить кого-то от сложностей, ты лишаешь его возможности научиться самостоятельно противостоять им, – проговорили вдруг справа.

Кёичиро развернулся. По правую руку, у окошка, сидела молодая женщина с длинными черными волосами, разметавшимися по плечам. Серый свитер, натянутый на старую водолазку, растянулся. Одетые в потрепанные перчатки руки держали бумажный конверт с чем-то приятно пахнущим. Она отдаленно походила на Овечку своим совершенно отрешенным видом.

Когда она подняла на него взгляд, он все понял: в темных провалах глаз клубился белый дым, он струился по ресницам, чтобы затем исчезнуть в душном теплом воздухе.

«Призрак», – мелькнуло в голове Кёичиро.

– У меня в голове будто пелена тумана.

– Понимаю. – Кёичиро изогнул брови. – Мы можем тебе чем-нибудь помочь?

– Не думаю.

На мгновение очертания ее тела будто расплылись и сама она сделалась полупрозрачной. Лампы замигали, вагон будто слегка пошатнулся, но затем все вновь пришло в норму. Почтенная бабушка с подозрением уставилась на их компанию.

– Твой хозяин умер, да? – прозвучал голос Овечки.

Кёичиро поднял голову: Овечка стоял над ними, уцепившись руками за спинки кресел.

– Как и твой, – ответила она, даже не повернувшись в его сторону.

– Очевидно, – согласился Овечка. – Но моя оболочка крепче твоей.

– Овечка! – Кёичиро зашипел, но едва ли это подействовало.

Женщина молчала. Она медленно поднесла дымящийся сверток к лицу, потянула носом. Улыбнулась. Кёичиро смотрел то на нее, то на Овечку, кружащего над ней как коршун. Ее он, впрочем, не пугал, напротив, она встряхнулась и опустила напряженные плечи.

– Если честно, – вдруг сказала она, – я не помню своего хозяина. Ничего, кроме растрескавшейся кожи пальцев и грязных ногтей.

– Память – сомнительная ценность. За нее цепляются только люди. Места, где прежде бывала, тоже не помнишь? – осведомился Овечка.

– Их было слишком много. И все, как одно, ужасно… холодные. Этот мир точно спящая вода под кромкой льда…

– Ты ничего не знаешь о мире. – Губы Овечки дрогнули. – То, что помнит твой разум, – всего лишь иллюзия. Мечты. Особенно когда твой внутренний мир состоит из одного лишь тумана.

– То, как ты воспринимаешь мир, и есть самый настоящий мир.

Она развернулась, теперь плывущий в глазницах туман смотрел на Овечку. Взгляд Кёичиро метался между ними, боясь пропустить момент, после которого произойдет непоправимое.

– Наше восприятие – самое настоящее, что у нас есть. Ты заблуждаешься, маленькая овечка.

Овечка усмехнулся. Кёичиро вжался в спинку кресла. Разговор, которые вели эти двое, его утомил. Быть может, вспомнить какую-нибудь песенку? Все приходившее ему в голову звучало похоронным маршем. Овечка запустил пальцы в его волосы. Это были машинные движения, лишенные всякой теплоты. Будто он просто хотел навести порядок.

– Моей оценке можно доверять. Я, по крайней мере, знаю своего хозяина.

Женщина отвернулась к окну. Зря Овечка ждал ответа: ее взгляд приковали исписанные красками стены и сбегающая к земле вода. Маленькие очаги травы, поднявшие голову тут и там, соседствовали с выжженными провалами, ныряющими из оврага в овраг; сухие соцветия пушицы возвышались над спокойной, поросшей тиной водой. Мертвые стволы мелких сосен торчали из топей, как сломанные мечи.

– Ты сказал, что в памяти нет ценности. Значит ли это, что быть всеми забытым – это на самом деле не проклятие?

– В твоей жизни нет человека, и все же ты апеллируешь к ценностям людей. – Овечка дотронулся и до ее головы. Туман окутал его руку и заструился по запястью. – Что значит быть «проклятым»? Приносить несчастья? Так ли важно, что ты приносишь? Никто не проклят, Ису.

Она улыбнулась. Ее голова запрокинулась, белая ладонь Овечки накрыла ее лицо.

– Никто не проклят, – повторила она одними губами. – Кое-кому стоило бы услышать эти слова.

– Вы… говорите о Якко? – выдавил из себя Кёичиро. Он совсем потерял нить их разговора.

– Это ты говоришь о Якко, – ответил Овечка. Его пальцы мягко перебирали пряди волос Кёичиро. – Бесконечно по кругу – Якко, Якко, Якко.

– Никто не проклят, Кёичиро, – посмеиваясь, повторила Ису.

Пальцы Овечки, двигаясь ото лба женщины к ее щеке, вдруг провалились под линию ее очертаний; она «мигнула», и свет мигнул вместе с ней. Почтенная бабушка прижала детей ближе к себе. Кёичиро не заметил этого, он следил за тонкими пальцами, плывущими в молочном тумане, которые смазывали контуры, превращая кожу женщины в завихрения пара и пыли. Когда Овечка отдернул руку, она подалась вперед, хватая губами воздух, и уперлась лбом в кресло впереди. Некоторое время она судорожно дышала.

– Стало легче? – осведомился Овечка.

Кёичиро не мог понять, он шутит, говорит серьезно или и вовсе издевается. Ису, кажется, было все равно. Она оперлась на поручни и откинулась на спинку. Волосы разметались по синей ткани.

– Тяжелее. Но правильнее, – она улыбнулась. – Спасибо.

Овечка кивнул.

Рука Ису накрыла руку Кёичиро. Ее ладонь оказалась теплой и очень сухой, она скользила по тыльной стороне его ладони, поглаживая ее.

– Все, чего я хотела бы, – сказала она, – чтобы для него все закончилось не здесь. Не в душном вагоне под осуждающими взглядами, не в белых стенах под пищащими приборами, нужными лишь для того, чтобы сообщить о его смерти. Не среди тех, кто закрывает лицо платком или перебирает четки, молясь о том, чтобы не стать таким, как он. Я хотела бы, чтобы он встретил смерть в настоящем доме.

Кёичиро взял ее за руку. Посеревшие пальцы расплылись, расползаясь белесым туманом. Нити свитера дрогнули и распустились, оседая на ее чудовищно похудевшем теле. Туман скрыл лицо; последними исчезли острый подбородок и сухой лоб.

– В его собственном доме, – она улыбнулась, он понял это по интонации.

Овечка протянул руку к форточке. Сизая дымка вспорхнула с кресла у окошка и, простелившись по стеклу, исчезла на свежем, влажном ветру. Кёичиро потянул носом. Легкая темно-зеленая дымка заклубилась у подголовника; тонкие белые пальцы протянулись ей навстречу.

– Не смей! – Голос Сэншу разрезал повисшую тишину. Его пальцы сомкнулись на запястье Овечки, не давая дотронуться до частички души.

Овечка мрачно взглянул на Сэншу. Они помолчали некоторое время, и после он отнял руку. Кёичиро рассматривал высохшие следы на деревянном полу.

– Он отдал ее. – Овечка опустился на место у окна и равнодушно уставился на провода. – К чему вам беспокоиться о ней, если не беспокоился ее хозяин?

– Ты плохо знаешь людей, – ответил Сэншу. – Порой из-за нужды им приходится совершать ужасные поступки. Отдать свою вещь – не самое страшное, что они могут сотворить в отчаянии.

– Ты, я гляжу, очень хорошо их понимаешь, – сказал Овечка и замолчал.

Пожав плечами, Сэншу присел рядом с ним и тронул Кёичиро за плечо:

– Ты в порядке?

Кёичиро кивнул и торопливо провел ладонью по щеке:

– Якко здесь.

– Весьма наблюдательно. – Светлая макушка просунулась в дальние двери. – Леди, не могли бы вы оставить нас на пару минут?

Бабушка, к которой он обратился, быстро схватила внуков за руки и поспешила в тамбур.

Якко заулыбался:

– Как я люблю, когда попадаются сговорчивые экземпляры! Этот малыш меня понимает.

Он двинулся вдоль пустующих кресел. Его ноги, приплясывая, звонко шаркали о деревянный пол, пружинки волос шутовски падали к выкрашенному в красный кончику носа. Белая краска была ровно размазана по всему лицу, кроме левого глаза, темная помада оставила несколько следов на щеках. Вместо джинсовой куртки на нем красовался красный клоунский костюм с огромными пуговицами на груди.

– Называть меня «Якко» вообще-то не очень вежливо, – улыбнулся он. – Просто говорю. Если что-то написано на твоем ценнике, не факт, что это соответствует действительности. Вон у малыша вообще не было ценника! Только череп. И что-то не вижу, чтобы вы звали его os parietále.

– Ох. – Лицо Сэншу свело, точно от зубной боли. – Якко, я не в настроении.

– Приходить, когда ты в настроении, было бы очень глупо, потому что стоит тебе поймать хоть ка-апельку вдохновения, как ты начинаешь свои речевые обороты, что твоя юла. – Якко скуксился, но тотчас же снова заулыбался.

– Учусь у лучших, – ответил Сэншу.

– Кё-чан! – Якко обогнул Сэншу по широкой дуге и насыпал на колени Кёичиро горстку мелочи. – Я принес тебе восемь йен! Теперь ты не обижаешься?

Кёичиро затравленно взглянул на него и отвернулся к окну. В воздухе еще висел белый туман, и все же – он постепенно исчезал.

– Если ты пришел издеваться, то выбрал неудачное время, – едва слышно проговорил он.

– Что? Нет! Как вы могли подумать?! Делаете из меня какого-то монстра! – Якко протиснулся мимо Кёичиро и просунул голову между кресел. – Я пришел поболтать с малышом. Привет!

Овечка ему не ответил. Его взгляд скользил от одного фонаря к другому по блестящим линиям электропередач.

– Только не говорите, что он у вас немой. Эй! – Якко перегнулся через спинку кресла и помахал рукой перед лицом Овечки.

Тот прикрыл глаза. Глубоко вздохнул.

– Это о тебе тут все говорят? – Овечка поднял взгляд, и Якко растекся в умиленной улыбке.

– Кто говорит?

Кёичиро почти физически почувствовал взгляд Овечки через спинку кресла.

– Правда? О, мне так приятно! Кё-чан, или как там тебя, ты иногда просто душка! В основном, конечно, нет. Но иногда да!

Кёичиро закрыл лицо руками. Его губы зашевелились в немой мольбе о скорейшем завершении этого дня, возможно даже метеоритом, упавшим прямо на их вагон. Как угодно. Лишь бы это все наконец закончилось. Ладонь Сэншу вновь легла на его плечо.

– На самом деле, дружок, я принес тебе невероятно заманчивое предложение! – Якко склонился к Овечке и возбужденно зашептал: – Бросай этих дурачков. Они ничему тебя не научат. Ничего тебе даже не предложат. Я их знаю, особенно вот этого… – он кивнул в сторону Сэншу. – Поверь мне, с ними тебе ловить нечего. У меня же… Ну, стильный прикид. Бесплатный белый грим. Нечеловеческая сила, а еще я всегда возвращаю долги. Спроси Ки-чана…

– Его зовут Кё, – сказал Сэншу, но Якко только отмахнулся.

– Мне это неинтересно. – Овечка не шевелился. – Но вижу, что ты не сдаешься так просто. Поэтому для тебя я повторю во второй раз. Мне это неинтересно.

– Глупости! Ты просто не представляешь, от чего отказываешься. Давай заключим пари – ты даешь мне пятнадцать минут, я возвращаю назад старушку с выводком, и затем ты видишь ошеломляющий, кружащий голову результат. Ну, как тебе?

Овечка пристально смотрел на Якко. Тот принял как можно более эффектную позу. Ну чтобы запомнилось. Для только что рожденных предметов очень важно, чтобы все запомнилось правильно. Якко мог бы прочитать об этом целую лекцию.

– Ты слабак, – со вздохом сказал Овечка, – и дело не в волшебных силах или какой-то подобной глупости. Ты слабак сам по себе, внутри этого несуразного тела. Поэтому преследуешь Кёичиро, поэтому бахвалишься и нарываешься на неприятности. Это твой способ общаться, и это – способ слабака.

Якко склонил голову. Улыбка исчезла с его лица.

– Поэтому я не пойду с тобой. И они не пойдут.

– А я их и не зову, – фыркнул Якко. Он вновь протиснулся мимо Кёичиро, заставив его сжаться. – Ты, главное, не плачь ночью в подушку, когда до тебя дойдет, какую сторону ты выбрал.

Овечка пожал плечами. Якко передразнил его движение и бодро пошлепал по направлению в тамбур. Кёичиро обернулся и одними губами прошептал: «Спасибо».

Джа поднял взгляд на резко распахнувшуюся дверь. Вымокший до нитки Сэншу прошел через весь зал, схватил первую попавшуюся бутылку с барной стойки и исчез в служебных помещениях. Кёичиро остановился у входа, приобнимая утонувшего в кожаном пальто Овечку. Джа покачал головой и поставил на стойку два стакана.