Уэда Кёичиро, двадцати девяти лет от роду, открыл двери магазина ровно в семь часов сорок пять минут. Он бережно притворил за собой дверь и осторожно прошел в темноте по узкому проходу между стеллажей. Его встретили тишина и запах средства для чистки стекол – как и всегда. Когда он потянул вниз рубильник, одна из ламп замигала, точно никак не могла проснуться. Он понимал ее, как никто другой.

Часы, проведенные в холодной от влаги и пота постели, бесцельное наблюдение за ползущей минутной стрелкой, чтобы забыться ненадолго и спустя полтора часа вновь открыть глаза… Кёичиро со вздохом опустил рюкзак на стул за прилавком. Таблетки перестали помогать еще пару месяцев назад.

Или он просто перестал их принимать?

Он миновал ровный ряд холодильников, сияющих белизной и скидками. Прошел к черному ходу, как обычно делал это в собственном доме, сбегая из своей крохотной квартирки от любопытных соседей с Фукузавой-саном во главе, от почты, телепередач и капель ржавой воды, разбивающихся о парапет. Кап-кап. Капли сочились откуда-то с потолка, из-под мигающей лампы. Кёичиро потряс головой и потер глаза, а после поспешил за шваброй.

«Должно быть, сегодня будет тяжелый день» – так он подумал.

А за тяжелые дни полагается награда, не правда ли?

Уэда Кёичиро неловко елозил в мягком кресле. Свет в кабинете был приглушен. За окном сновали пухлые черноглазые зяблики – прыг-скок, туда-сюда. Едва слышно пел старомодный маленький фонтанчик, устроенный на подоконнике рядом с игрушками. Тамара-сан, похоже, иногда принимала детей или их родителей. Во всяком случае, все эти мягкие тона, негромкий свет, умиротворяющие картинки и легкий аромат ванили должны были расслабить пациента и настроить его на дружелюбный лад.

Пациента. Ха-ха. А ведь когда-то здешние служащие желали ему приятного аппетита за обедом. До того, как все это случилось. До того, как ему пришлось просыпаться за белыми дверями, а после – выгрызать свое право ходить по улицам, вставать по будильнику и оплачивать счета.

Кёичиро хмыкнул, растянув губы в улыбке.

Тамара-сан подняла голову, отрываясь от папки с делом:

– Чему вы смеетесь, Уэда-сан?

– Припомнил одну забавную историю из прошлого, – ответил Кёичиро. Его голос дребезжал, точно ветер в стеклянной трещине. Голова, вжатая в плечи, несмело поворачивалась то в одну, то в другую сторону, когда он рассматривал хорошо знакомую ему обстановку.

– Хотите рассказать? – после некоторой паузы спросила Тамара-сан. Это была немолодая женщина в зеленой форме работницы клиники, невысокая и очень худая, с испещренной точками веснушек кожей. Ее светлые волосы с идеально ровными кончиками спускались до плеч, выбиваясь из ее общего, объятого тенью образа. Кёичиро было неприятно на нее смотреть – слишком острая, слишком несгибаемая, слишком…

– Нет, – ответил он и отвел взгляд.

Тамара-сан выдержала еще одну паузу. Она осталась за столом, как и всегда. Кёичиро сидел, сжавшись в сухом, искусственно согретом воздухе, в фальшивом уюте, созданном рукой равнодушного человека. Неживая Тамара-сан, водящая по бумаге ручкой, точно робот, отгородилась столом, как щитом, от его неумеренной живости. Точно пустыня, боящаяся, что изменится, стоит капле святой воды попасть в земляную трещину.

Кёичиро усмехнулся этой мысли, и она вновь подняла на него взгляд.

– Вы нуждаетесь в психологической переоценке? – переспросила она, и Кёичиро ощутил, как нечто тяжелое, плотное шевельнулось в его желудке.

– Мне нужна бумага, если не возражаете. Мой руководитель настаивает на этом, – ответил он чуть громче.

Минутная стрелка больше не ползла, она бежала изо всех сил. Тамара-сан задерживала его, будто что-то чувствовала.

– Без консультации?

Кёичиро показалось, будто в ее глазах мелькнуло разочарование, но он знал, что это лишь иллюзия. Мертвецы не способны испытывать подобные чувства, лишь отмечать события, факты. Собирать истории. Он кивнул. От ее блеклых глаз прямо над россыпью морщин становилось не по себе. Он постарался представить ее с естественным цветом волос. Такой, какой она была бы, будь она женщиной, а не автоматической ручкой. Нечто плотное в желудке двинулось отчетливее, и бедра сжало коротким импульсом. Часы на запястье левой руки потяжелели. Я знаю, приятель. Я все понимаю.

Тамара-сан откинулась в стуле и сложила руки на манер психологов из американских фильмов. Хватит! Хватит изображать из себя человека!

– Уэда-сан… я понимаю, что терапия порой бывает довольно… сложной, даже болезненной вещью. Некоторые события из нашего прошлого могут ранить хуже ножа…

По спине Кёичиро пробежал жар, поднимаясь от паха к позвоночнику и шее. Он чувствовал его физически – щеки покраснели и глаза заблестели, так что вся остальная обстановка еще больше померкла. Он втянул воздух сквозь раскрытые губы и откинулся на спинку, будто пародируя Тамару-сан. Колени разъехались в стороны. Все же ей было бы лучше оставаться женщиной. Это больше ей шло.

– …но нельзя вечно бегать от себя, – она склонила голову. Ни тени улыбки, ни грамма сочувствия, лишь холодная стена прямо перед ее серым лицом, стремящаяся отгородиться от его промежности.

Люди порой такие забавные. Особенно когда мертвые.

– Я следую вашим рекомендациям, – парировал Кёичиро. – Выполняю все предписания. Кроме того, я правильно питаюсь и хорошо сплю. Сон, снова сон…

Он молчал, представляя, как мурашки ползут по ее дряблой коже. Довольно забавно, как женщины умеют бояться. Мужчине сложно это понять, его затылок не шепчет без умолку о постоянной опасности. Глаза не привыкли считывать язык тела всякого встречного, не умеют искать скрытую угрозу в шевелении пальцев и движении ресниц. Только женщина способна испытать настоящий ужас. Должно быть, этот яркий росчерк ножниц по волосам не лишил Тамару-сан последней ноты женственности, ведь что есть женственность, если не уязвимость и страх?

В его памяти всплыли все они, одна за другой. Они не знали, что такое настоящий страх, пока не встретились с ним. Он сделал их женщинами.

– Этого не…

– Тамара-сан, – Кёичиро наклонился вперед, и Тамара-сан вздрогнула, – вы консультировали меня ранее. Вы все обо мне знаете. Знаете, по какому распорядку дня я живу, какие препараты принимаю и как далеко я продвинулся в подавлении…

– Проработке…

– Подавлении, – резко оборвал он, – недопустимых мыслей. Вам известно, что мы достигли немалого прогресса. Я не прошу вас называть меня нормальным…

– Мы не используем подобные термины.

– Я лишь хочу работать, чтобы иметь возможность есть и платить за квартиру. Ничего больше я у вас не прошу, поймите.

«Старая потаскуха, поставь чертов штамп!»

Тамара-сан мученически изогнула брови. Несколько секунд они провели в щемящей тишине, которая действовала Кёичиро на нервы. Чертовы проверки, чертовы кипы бумажек, необходимых для того, чтобы ты мог пробивать безалкогольное пиво по восемьдесят две йены и произносить как робот: «Спасибо за покупку, приятного вечера». Толпа безмозглых, бесполезных кусков дерьма, придумывающих правила для правил, вавилонские башни законов, бесконечные потоки слов, смысл которых сводится к мусорной корзине. Тамара-сан в последний раз подняла взгляд на Кёичиро, и тот в последний раз изобразил, будто не может смотреть ей в глаза. Фонтанчик сбился с ритма. Бездушная дешевка.

Он покинул приемный покой в половине десятого со всеми необходимыми бумагами. Огни оживленной улицы обвили его щуплое тело, забираясь под безразмерную куртку, путаясь в мелких пуговицах. Тяжелые ботинки оставили след в весенней грязи, когда он свернул на перекрестке. Его шаги удалялись от центра, и он спешил, точно опаздывая куда-то.

Куда?

«На свидание» – так он сказал бы, если бы его спросили.

Огни затихающих улиц вместо свечей, звон консервных банок вместо движения смычка по струнам, стены кафе – те же самые, только снаружи. Кёичиро остановился в паре зданий от входа в это красочное место: крыльцо хост-клуба обвивали огоньки, точно пузырьки шампанского, декоративные пластиковые пальмы щекотали кончиками листьев занавешенные окна. Росчерком красного вывеска зазывала туда, внутрь, где тепло и весело и разговоры сливаются в жужжание. Где снуют туда-сюда девушки, и среди них она, та самая, четвертая. Отоки-чан, смешливая, подвижная и совсем-совсем живая.

Кёичиро обдал ладони горячим дыханием. Его тонкие кости жаловались на холод, но он не смел разочаровать леди. Она ведь ждет его. Вот-вот выпорхнет из дверей и одарит его теплым взглядом, как и всегда. Кружащаяся, скользящая, сжимающаяся в страхе от мигания теней в свете фар. Его милая Отоки-чан.

Она вышла позже обычного; ее руки, закутанные в шарф, держали распахнувшийся ворот. Берет съехал набок, темные волны волос растрепались и укрыли плечи. Помада немного смазалась в уголке губ. Каблуки бодро застучали по мерзлому асфальту.

Мужчина, вышедший вместе с ней, проводил ее до остановки. Кёичиро посмотрел на часы. Да, приятель, этот день наступил. Осталось подождать совсем немного.

Мама говорила, что четыре – это очень опасное число. Когда смерть слышит четвертый удар, она считает, что ее руки развязаны. После четвертого удара наступают четыре минуты, когда смерть может делать что угодно. Кёичиро помнил правила: всегда делать пятый шаг, пятый стежок, пятый звонок. Дожидаться пятой минуты, прежде чем переступить порог. Он и сейчас сделал это – выбрал пятую, чтобы не давать смерти шанса. Мию-сан, должно быть, торопится, чтобы успеть к одиннадцатичасовому выпуску новостей. Кёичиро – джентльмен и потому даст ей запомнить каждую строчку.

Отоки-чан смело шагнула в открывшиеся двери автобуса. Кёичиро прибавил шагу и запрыгнул в последнюю дверь. Она села в самом начале салона, он же забился в угол в конце. Она обернулась лишь раз, и ее теплые, ласковые глаза, точно соленая карамель, оплели его уставший разум. Ох, как тяжело ему становится засыпать в эти, последние перед свиданиями, дни. Но ничего. Скоро сны вернутся. Они обязательно вернутся.

По мягкой коже Отоки-чан ползли один за другим отсветы рекламных баннеров и уснувших витрин. Фонари оставляли блики в волосах. Короткие, совсем детские пальчики сжались на вороте пальто. Кёичиро едва слышно вздохнул. Любовь никогда не бывает простой. Он прижал рюкзак к груди и провел по нему ладонью; маленький человечек внутри, должно быть, ответил ему улыбкой. Он всегда улыбался, что бы ни случилось, именно поэтому Кёичиро не смог оставить его там, дома, как и некоторые другие вещи. Часы, тикавшие в тишине, когда он слышал шарканье отцовских ног. Перочинный ножик, которым он вырезал слоги на стволах деревьев. Мягкие меховые варежки, совсем облысевшие от времени. Ледяные следы мужских ладоней на теле, ведь порой отцовские ноги останавливались у его постели. Того самого маленького человечка из дерева и ткани. Многие, многие вещи, к которым каждый из нас так сильно привязан.

Отоки-чан вышла на своей остановке. Точно по плану. Она, быть может, действительно хотела держать его за руку и смотреть в его глаза, пока горят огни и музыка улиц поглощает ее сдавленный вздох. Кёичиро слишком хорошо знал этот сценарий. Он спотыкается на ровном месте и едва не падает. Ее теплые глаза смотрят на него с сожалением, даже с жалостью. Она протягивает ему руку, как и все они, ведь женственность – это сочувствие, а сочувствие – это уязвимость, и… вторая часть окажется за ним.

Страх в глазах Отоки-чан не больше чем естественное проявление ее натуры. Женщина и страх сплетены так тесно, что никому не под силу их разлучить. В их генах, в их росте, в их обучении друг у друга страх вопит и бьется, делает их жизнь приятно невыносимой. Кёичиро умеет казаться безобидным, и еще – он умеет пугать в те крошечные мгновения, когда их сердца еще бьются. После он всегда говорил себе: тебе следует давать им быть собой подольше, но… так тяжело удержаться, когда ее маленькое тело трепещет у самого острия, когда оно дрожит и бьется, ощущая проникшее под ребра лезвие. Кёичиро вводит его медленно, с усилием, и ему хочется закрыть глаза и не видеть, как жизнь покидает ее тело.

Никакой ошибки быть не может. Должно быть, некоторые вещи уготованы нам судьбой, или, быть может, мы слишком небрежны, чтобы предотвратить очевидные ошибки. Смерть ждет четвертого раза, чтобы взять свое, и Кёичиро… Ох, как ему больно.

Ему хотелось бы проткнуть ее еще раз, один только раз, ощутить, как на старом, сточенном лезвии трещит чужая плоть, как кровь заливается в рукава, как запах смерти кружит голову. Еще один раз, он ни о чем больше не попросил бы, но… Кёичиро схватился за горло. Кусок стекла блеснул в ладони Отоки-чан, острие вошло сбоку и прорезало его трахею. Он криво дернулся, силясь сделать вдох, прежде чем в глазах поплывет. Отоки-чан рухнула на землю; ее кровь расплылась по грязному асфальту, затекая под баки и множество осколков, руки и ноги свело судорогой, а глаза… эти ласковые глаза стали совсем стеклянными. Кусок стекла выпал из ее израненных пальцев. Лицо совсем не выглядело испуганным.

Кёичиро повалился рядом. Ее лицо, лишенное страха, неприятное, сосредоточенное… Его рука напоролась на стекло, пока он искал свой рюкзак, а вместе с ним – маленького человечка из дерева и ткани, в своем поблекшем клоунском наряде и со сколовшимся гримом у левого глаза… Своего Якко.

Женщина склонилась над ним. Незнакомая, высокая, совсем прозрачная. Острые черты ее лица слились в одно большое белое пятно, на фоне которого выделялись лишь яркие голубые глаза. И затем – затем наступила темнота.