Его крик пронесся по всему зданию, нырнул в канализацию, ударился о стекло и, отразившись, двинулся дальше, сквозь дерево и бетон.

Эйхо. Его имя Эйхо.

Уэда Кёичиро был не кем иным, как жертвой чужих и собственных фантазий, крошечным кусочком пазла на стороне зла, заблудшим, потерянным, несправедливым. Он был мерзким маленьким человечишкой с кротовьими зубами, ничтожным, ненужным. Он был… его хозяином. Эйхо сжал зубы и с тихим всхлипом осел на пол. Сэншу двинулся было к нему, но Овечка бросился наперерез и преградил ему путь. Якко вернулся к окну и, запрыгнув обратно на стол, болтал ногами, ожидая, когда Эйхо вновь сумеет обрести почву под ногами. Довольно мило с его стороны, кстати говоря. Во всяком случае, Якко планировал напоминать об этой минутной вежливости еще очень долго.

Гоюмэ присела рядом. Эйхо отпрянул, не понимая, откуда она появилась. Ее рука устроилась на его плече, и он, повернувшись к ней, уткнулся в ее шею в беззвучных рыданиях. Вся его жизнь – каждая маленькая строчка, каждый взгляд и вдох – все было ложью. Уэда Кёичиро не был человеком, достойным оплакивания, и все же тот, другой Кёичиро, которым он был эти бесконечно долгие дни, отрывался от Эйхо с треском и болью, и от этих чувств он едва мог дышать.

Рофутонин прижался к спине Овечки, будто прячась от потока горечи, перед которой не имел сил выстоять. Лампа над ним мигала и неприятно потрескивала. Каждый звук оставлял след на новой ране в его проклятой памяти.

В его проклятой памяти теперь становилось слишком прозрачно. Его тело на смятой простыне. Это проклятое пробуждение без единого воспоминания и единой осмысленной мысли. Пустота, которая, будучи не в силах вынести саму себя, заполнилась обрывками чужой памяти. Документы в его руках подтвердили его личность, стоило лишь оторвать фотографию. Эйхо двигался точно заколдованный, и события, не укладывавшиеся в новую правду о его жизни, стремительно испарялись.

Хотя, правильнее сказать, «спускались». Туда, вглубь головы, под слой осенних листьев, которых он никогда не видел, и грязи, которая составляла всю его короткую жизнь. Теперь он не помнил ощущения от острия через спинку рюкзака, но помнил скользящую ткань куртки, в которую упирался сам. Множество мелких деталей: его шаги, его взгляд, его мимика и жестикуляция – все это ему не принадлежало. Оно было чужим. Украденным у владельца, которого он не хотел помнить.

Теперь эти два человека – два Кёичиро – стремительно разделялись.

Он – Эйхо.

Он родился среди кленовых рощ и чумазых заплаканных лиц, и все его существование было одним большим криком. Не делай этого. Не надо. Я не хочу. Не режь ее. Его тело входило в чужую плоть, он резал их по велению руки хозяина, и его братья делили с ним отвратительную ношу вины. Это люди называют первородным грехом? Эти мучения, невозможные, невыносимые.

Эйхо поднял влажные глаза на Гоюмэ. Ее лицо ничего не выражало, лишь кожа, став полупрозрачной, будто покрылась дождевыми каплями. Она горевала вместе с ним, оплакивая его искупление и еще – свою хозяйку, сумевшую остановить монстра, вложившую всю себя в маленький осколок стекла для одного-единственного удара. Она – живое воплощение его воли остановиться, прекратить истязать и забирать жизни. Она – единственный свет, к которому он мог стремиться.

Ее холодный взгляд привел его в чувство. Нигде больше – ни в грязном бетоне подворотен, ни в огнях и шуме главных улиц, ни в пустынной тишине этой стремящейся к небесам башни – он не будет рабом чужой воли. Больше нет. Гоюмэ, точно почувствовав произошедшую в нем перемену, поднялась на ноги.

Якко невольно подался назад, подтягивая к себе ноги. Эйхо склонил голову, наблюдая за этим движением. Нет, они не делили чувство вины на троих. Только не с убийцей, продолжившим дело хозяина, и не с лжецом, отказавшимся остановить этот кошмар. Они оба – две остальные его вещи, кукла и часы, – желали совершенно иного. И потому воплощенная божья воля в лице Гоюмэ так жгла их кожу.

Эйхо выпрямился. Его тело обрело теперь крепость, которой он никогда не знал. Мышцы сплотились вокруг костей. Металлический блеск мелькнул в глазах.

– Добро пожаловать домой? – с усмешкой спросил Якко, но голос его больше не звучал весело.

Эйхо с Гоюмэ молча смотрели на него. Они стояли плечом к плечу – она была немного выше, и ее волосы пахли солью.

– Она остановила его, – проговорил Эйхо. Его голос прозвучал тише и… спокойнее? Это странное спокойствие разливалось по его телу, билось с кровью в каждой клетке тела. – А я остановлю тебя.

Губы Гоюмэ дрогнули.

Сэншу выскочил навстречу и примирительно поднял ладони:

– Кё-кун…

– Эйхо, – равнодушно заметил он. – Тебе ведь знакомо это имя.

– Человек сам выбирает себе имя, мой друг. И ты назвался Кёичиро.

– Правда? – Эйхо перевел взгляд на Якко. – Надо же, какой ты стал лояльный. Может, и нашего друга ты принимаешь? Таким, какой он есть.

Сэншу поджал губы:

– Я всегда был лоялен к вам. Ваши интересы я ставил выше любых других. Ты сам знаешь, как важны для меня…

– Уговор, Сэншу-сан. – Эйхо обогнул его. – Ты нарушил уговор. Пожинай теперь плоды того, что посеял.

Гоюмэ встала плечом к плечу с Эйхо. Якко закатил глаза: двое на одного! Он поднялся на ноги прямо на столе и скрестил руки на груди. Пламя, пышущее за окном, теперь не забивалось внутрь. Эйхо видел, как прежняя усмешка безнаказанности сменилась кривой маской страха.

«Слабак» – так сказал Овечка.

Якко взмахнул руками, и огненные ласки бросились врассыпную от его ног. Эйхо подхватил ножку стула и легкими взмахами отрезал их от себя одну за одной. Якко развернулся, намереваясь провернуть фокус с открытым окном, но стекла осколками хлынули внутрь.

Сэншу бросился к Овечке и Рофутонину. Якко закрыл голову руками. Двери лифта с грохотом разъехались, и выскочивший из них Джа только и успел сказать: «Какого черта», прежде чем броситься за стенку, укрываясь от града осколков. Часть из них повисла в воздухе и теперь кружилась, как мобиль над детской кроваткой. Гоюмэ побледнела. Нет, дело было не в цветах. Эйхо завороженно наблюдал, как цвета покидают ее вместе с четкостью линий. Она становилась совсем прозрачной, будто была сделана из лунного камня, и лишь скользящие по ней огненные блики выдавали ее форму.

– Что скажет западная реформация о вашем вопиющем поведении?! – Якко подхватил кусок поваленной ширмы и выставил его вперед как щит.

Осколки кружили над ним как стервятники, но он, подвижный и ловкий, легко избегал их. Колокольчики у него на ногах звенели, когда он кружился, и осколки, следуя за ним, создавали на открытой площадке лабиринт. Оставшиеся целыми окна выгибались, будто под напором жара из печи. Гоюмэ двигалась скупо, избегая становиться лицом к лицу с Якко. Он сделал пробный выпад – она юркнула в сторону и пригнулась к полу, огонь едва зацепил ленты в ее волосах.

Эйхо наблюдал за тем, как Якко и Гоюмэ танцевали в искрах и их отражениях. Два ярких желания, прямо противоположные друг другу, – сосредоточенно прищуренные глаза, плотно сжатые губы, осторожные движения охотников. И вдруг он увидел торчащий из аккуратной сетчатой корзинки канцелярский нож.

Хорошо знакомое ему отторжение поднялось из глубины сознания. Он сроднился с этим чувством, они стали единым целым, но в этот раз что-то изменилось. Уголки губ Эйхо дрогнули. Теперь это чувство неприятия насилия, что он связывал с металлическим блеском и каплями крови на острие, лишилось одной важной детали. В нем не было отвержения. Никто не отвергнут. Никто не проклят. Эйхо протянул руку. Рукоятка удобно улеглась в пальцах.

Он бросился наперерез Якко, картинно принюхивающемуся в поисках Гоюмэ.

Тот остановился, удивленно взглянув на Эйхо:

– Что за фокусы? Планировалось, что роль нападающего будет моей. Довольно невежливо так ее воровать. – Взгляд Якко упал на нож. – О. Как мило. Теперь у тебя внутри наступила гармония и птички поют, а?

– Закрой рот, – Эйхо расчертил ножом воздух.

Якко отпрыгнул и, прокрутившись на носке, двинулся правее, к окнам.

«Гоюмэ», – мелькнуло в голове Эйхо.

Якко захохотал, сплошное голубое пламя укрыло пол. Оно лизнуло ботинки Эйхо, прежде чем он успел запрыгнуть на стол. Гоюмэ зашипела, отступая к авангарду сломанных стульев. Запахло паленой тканью.

Эйхо чертыхнулся и спрыгнул на пол. Ноги обожгло жаром. Он рванул к Якко, схватил его за бумажный воротник и с ходу впечатал в оконную раму. Холодный воздух обжег щеки. Они столкнулись лицом к лицу – снова, – но теперь Эйхо руководил оркестром. Сухая ладонь Якко легла на запястье Эйхо, и его обожгло болью.

– Жизнь ничему не научила тебя, мальчик. Ни прошлая, ни нынешняя. Ты маленькая глупая собачка. Бросили палочку – ты и бросился бежать.

– Что я должен был понять? Что насилие стоит во главе всего?

– Дело не в насилии. – Шепот Якко стал горячим, фанатичным. – Дело в том, что ты можешь позволить себе все. Насилие. Смех. Что угодно. Мир заполнен самыми разными вещами – едва тлеющими или обжигающими, – и ты, если достаточно смелый, можешь взять любую.

– Я хотел бы позволить себе сострадание. Но мы не всегда можем сделать тот выбор, который хотим.

Эйхо выпустил воротник. Якко нахмурился, наблюдая, как противник отступает. В пустом взгляде Эйхо он читал непонятную ему угрозу, однако тот не спешил пускать в ход нож из рукава или выкидывать какой-нибудь подлый трюк. Это было странно. Якко обязательно бы использовал все шансы.

Из размышлений его вырвала внезапно возникшая тяжесть в груди. Сквозь гул ветра он слышал голос Сэншу, бьющегося в руках Джа. Нет, ну какой дурак, а? Думал, ему удастся всех помирить.

Хотя Якко тоже был дураком, по крайней мере мысли пытались убедить его в этом. Он ведь тоже надеялся, что Эйхо… А, ладно. Тяжесть вдруг превратилась в боль. Он опустил взгляд. Резные металлические пуговицы на его парадной рубашке стали такими маленькими. Стены задрожали. Металлический остов окон шумно оторвался от бетона. Кирпичная крошка осыпалась под ноги. Якко смотрел на Эйхо, чувствуя, как несколько острых игл, в которые превратился металл – металл его собственных пуговиц, – прогрызают себе путь наружу через грудь и живот. Тик-так, малыш Якко.

Якко улыбнулся, сквозь разомкнутые губы хлынула кровь. Он покосился по сторонам, скользнул взглядом по Овечке и Сэншу, затем поднялся выше, к камерам видеонаблюдения. Который сейчас час? Когда Букими должен был подняться? И они вместе…

Горло Якко сдавил кашель. В голове ударил гонг. Этот звук поглотил все мысли. Он попытался сделать шаг. Сказать что-нибудь. Пошутить. Чего такие грустные? А?

А?..

Якко рухнул на пол, разметав затоптанные бумаги. Гоюмэ выбралась из своего укрытия, Эйхо мельком осмотрел вздувшуюся кожу на ее шее и руках. Нет, все должно быть не так. Якко попытался помотать головой. Жалкие, глупые вещички, как они могут быть такими спокойными?!

Нет, это он жалок. Перед его глазами мелькали тени: он почувствовал запах кофе и еще запах металла и ощутил чьи-то руки на своих заледеневших плечах. Что это? Это смерть? Вот такая нелепая? Прямо как в американских мультиках? Что же это? Как?..

Сэншу склонился над Якко и рванул края рубашки в стороны. Та с треском разошлась, обнажая залитую кровью грудь. Рот Сэншу скривился, по его лицу текли слезы. Эйхо, не глядя на Сэншу, приобнял Гоюмэ и повел ее к выходу.

– Ты так просто уйдешь?

Эйхо даже не обернулся. Он нажал на кнопку, и двери закрылись за его спиной.

Руки Сэншу дрожали. С последним вздохом Якко внутри него будто сорвалась какая-то пружина, и Сэншу завыл в голос, утыкаясь лбом в окровавленное плечо.

Над неподвижным телом Якко закружилась вереница разноцветных росчерков дыма. Переплетаясь, они сновали туда-сюда, будто котята, яркие и тусклые, мягкие, расплывчатые. Овечка протянул руку; дым прильнул к его пальцам, будто обнюхивая их, и быстро исчез в его рукаве. Джа ошарашенно смотрел на то, как Овечка, хмыкнув, вернулся к Рофутонину.

– Уходим.

– Что? Но, Овечка…

– Уходим.

Овечка двинулся следом за Эйхо и Гоюмэ. Рофутонин, поколебавшись, послушался и шагнул спиной вперед.

– Простите, – только и сказал он, и оба они исчезли, оставляя Сэншу и Джа на холодном ветру.

– Нет, – лепетал Сэншу, беспорядочно мечась над бездыханным телом. – Нет, так не может быть!

– Сэн… – Джа осторожно взял друга за плечи, но тот вырвался с лихорадочной горячностью.

– Нет, нет, нет!

Пространство изогнулось, пошло трещинами и, наконец, треснуло, будто они находились под куполом песочных часов. Затрепетала россыпь стеклянных осколков. Сэншу продолжал причитать как умалишенный, горячие слезы бежали по его щекам и, срываясь с подбородка, терялись в грязи и чужих следах. Секундная стрелка на часах замерла. Джа закрыл глаза.

Эйхо помог Гоюмэ спуститься. В холле было пусто. Букими и след простыл, лишь тошнотворный запах разлагающегося тела прилипал к подошвам. Они вышли наружу, к влажной холодной свежести, к свету, за которым не было видно звезд. Он хотел спросить: что теперь? Но она увлекла его за собой, к светофорам и широким городским улочкам.

Буря налетела так внезапно, что Эйхо едва успел юркнуть под навес. Гоюмэ удивленно взглянула на него. Вода, пролившаяся с неба, раскрасила ее черной краской, оставляя лишь золотой ободок, обнимавший тело. Она будто не видела, как весь мир укрылся непроглядной тьмой.

В ее пальцах вдруг зазвенели ключи. Видение исчезло. Эйхо застыл, глядя, как она копошится в открытом кофре. Не без боли она натянула куртку с защитой на спине и плечах и затем протянула ему шлем. Он устроился на мотоцикле позади нее, и она нажала на рычаг газа. Они растворились в шуме города и свете встречных фар.

– А вот и они, – проговорил Букими, когда Овечка появился на бетонной площадке.

Рофутонин, идя следом за ним, то и дело оборачивался, но не произносил ни слова. Букими оттолкнулся от капота красного «крайслера» и двинулся им навстречу, приветливо распахнув объятия. Овечка обогнул его по широкой дуге и открыл заднюю дверь.

– Он у вас такой очаровашка, – Букими улыбнулся Рофутонину.

Тот слабо улыбнулся в ответ и украдкой взглянул туда, наверх, где от потухшего креста тянулся черный дым.

– Это верно.

– Позвольте поухаживать. – Букими открыл Рофутонину дверь, и тот забрался в салон к Овечке.

Букими устроился впереди рядом с Сэнко. Они оба разлились в причудливых трелях, обмениваясь любезностями одна страннее другой.

Овечка глядел в окно. Через маленькую щель в машину забивался запах гари. Он потянулся к ручке стеклоподъемника, но что-то его остановило. У его пальцев заклубился тихий алый дым. Оторвавшись от кончиков, он пробежался по стеклу и выскользнул в щель.

– Трогай, – сказал Овечка, и Сэнко с готовностью завела мотор.

– Кто это сделал? – Бенни стояла в окружении криминалистов. Вся ее одежда пропиталась сыростью и теперь своим весом тянула ее к земле. – Вы нашли хоть что-нибудь?

– Мы работаем, офицер Бэнуа, – в очередной раз ответил один из работников.

Бенни закусила щеку. Ее глаза сновали туда-сюда, цепляясь взглядом за что угодно, лишь бы не смотреть туда, под мост. Тело Киона, развалившееся, будто тряпичное, нагоняло на нее необъяснимый ужас.

Страху в ее голове не место. Его вытеснит неутомимый дух ищейки и еще – слепая ярость, которую ей с огромным трудом удавалось подавлять. Пока удавалось.

– Предварительная экспертиза показала, что он был застрелен из револьвера, – обратился к ней один из криминалистов. Его лицо выражало участие, отчего Бенни лишь сильнее сжимала зубы.

Она вырвала заключение и направила на лист фонарик.

– Тридцать восьмой калибр… Где его пистолет?

Внутри Бенни заклокотал просыпающийся вулкан. Она поймает ублюдка, и тогда… лучше ему не знать, что она сделает с ним.