Кёичиро вернулся перед самым рассветом, когда гул ночного города стих, уснули машины, и только его шаги пронеслись тихим отзвуком меж окружавших храм зданий. Кёичиро остановился у его порога, вдохнул глубже и потер щеки пальцами. Свернутая афиша зашуршала во внутреннем кармане. Он с удивлением обнаружил, что от пятна его крови у порога не осталось и следа.

«Джа-сан невероятен, когда дело касается уборки», – мелькнуло в его голове, и губы сами собой растянулись в улыбке.

Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Бар пребывал в полудреме; потухли огни, разошлись завсегдатаи. Джа нигде не было видно. Кёичиро юркнул к вешалке и скинул куртку, чтобы затем вытащить из кармана листок бумаги.

Вкрадчивый кашель заставил его подскочить на месте.

– Так-так, – Сэншу стоял, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди, – блудный сын вернулся домой.

Кёичиро устало вздохнул.

– Я переживал. Хотел послать за Чиджином, но Овечка сказал, что это дурость, – Сэншу усмехнулся. – Что это у тебя?

Кёичиро немного поколебался:

– Та женщина… Мы видели ее раньше, когда только с тобой познакомились, и еще потом, когда я встретился с Якко, – осторожно начал Кёичиро. – Она нашла меня вчера вечером.

Сэншу помрачнел, под его глазами залегли темные круги – Кёичиро понял, что он действительно не спал. Ждал его.

– Я даже догадываюсь, что она тебе сказала.

– Ты… знаешь ее? – Кёичиро опустился на диван.

Сэншу сел рядом:

– Она иногда приходит и ко мне. Не сказать чтобы мне были приятны эти встречи. Она довольно напористая, как считаешь?

– Я бы сказал, упорная. Она не сказала мне своего имени, как бы я ни спрашивал.

– Хотела, чтобы ты спросил у меня. Чтобы ты наверняка завел со мной разговор о том, что у тебя в руках.

Кёичиро закусил губу:

– Так… как ее зовут?

– Гоюмэ, – Сэншу вздохнул. – Послушай. Она может требовать чего угодно. Держу пари, вы говорили о Якко и…

– Мы говорили о звездах, – Кёичиро смущенно улыбнулся. – Еще о виниловых пластинках. О переработке пластика. О собаках. Кхм… и о Якко тоже.

– Она хочет, чтобы ты… – подсказал Сэншу.

Кёичиро развернул афишу. В ярких красках несколькими росчерками был выведен заголовок: «Воскресная ярмарка майского цвета». Чуть ниже текли строчки иероглифов, обещающих торговые лавки, конкурсы, аттракционы и веселье, о котором ни за что не пожалеешь. На фоне ровными линиями вырисовывались американские горки.

– Она знает, что Якко там появится. Он готовит какое-то дельце, и, кажется, не один. – Кёичиро взглянул на Сэншу. – Сейчас они затихли для того, чтобы завтра…

– Это ее мнение, – отрезал Сэншу.

– Даже если он ни при чем, – смягчился Кёичиро, – на ярмарке точно появится тот, кто стоит за всеми этими убийствами. Это большое событие для такого маленького города, Сэншу-сан, подумай сам. В последние дни мы ничего не слышали о новых жертвах. Теория Гоюмэ довольно стройная. Я считаю, что нам нужно…

– Я обдумаю твои слова. – Сэншу встал и двинулся к барной стойке. – Обсудим это утром. Тебе нужно поспать. Нам обоим это, в общем-то, не помешало бы.

Кёичиро кивнул и тоже поднялся. Сэншу окликнул его, когда парень оказался в дверях:

– Кё-кун, пожалуйста, не верь им. Хотя бы… верь не до конца, ладно? Якко взбалмошный. Дурной, с этим не спорю. Может быть, в происходящем есть часть его вины, но зачинщик не он.

– Ты мой друг, – Кёичиро кивнул. – Я верю тебе.

– Спасибо, – Сэншу едва заметно улыбнулся. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Кёичиро зарылся в подушку и накрылся пледом с головой. Из окон струился все тот же тихий ровный свет. Его мысли текли неторопливо: Сэншу и Якко, росчерки сажи на стенах, завтрашняя ярмарка… Он подумал и о ней – о голубых глазах и ярких лентах в волосах. Гоюмэ. Неуловимая, точно сон. Ему казалось, будто он не знает о ней ничего и в то же время знает так много, что не уместить в голове. Кто она такая? Совершенно никаких идей. Ее любимый вкус молочного коктейля? Клубничный, какой же еще. Бесконечная череда вопросов убаюкивала, через пару минут веки потяжелели и Кёичиро наконец уснул.

Он проснулся, должно быть, после полудня. Живот неодобрительно урчал, когда он натирал шею мокрым полотенцем. Кёичиро вынырнул в неоновый свет, ореолом окружавший собравшуюся в баре толпу.

– Доброе утро! – крикнул Рофутонин. Его торчащие в стороны короткие волосы были совсем рыжими, из-за огромных очков на Кёичиро смотрела пара зеленых глаз. Губы, окрасившись черникой, улыбались. От роскошных одежд не осталось и следа: простенькое льняное кимоно было подпоясано обычным синим поясом. На ткани красовалась золотая брошь, изображающая журавля. Возле него ютился Дзу-чан с неизменным стаканом в руках.

– Доброе утро, – успел сказать Кёичиро, прежде чем троица юношей налетела на него, точно ураган. Лицо Нэ-чана прижалось к его собственному, чьи-то руки стиснули в объятиях, а кто-то даже укусил. – Ай!

– Ну-ка, брысь! – Джа погрозил мальчикам полотенцем. – Никаких поеданий Кёичиро с утра пораньше! Тем более вы уже завтракали.

– Хочу мяса, – едва слышно проговорил О-чан и привстал на носочки, чтобы заглянуть Кёичиро в глаза. – Можно один пальчик?

– Прости, но мне нужны все десять, – Кёичиро виновато улыбнулся, и О-чан со вздохом отправился назад на диван.

Сэншу сидел за столиком поодаль, Овечка расположился напротив него и грел руки о кофейную чашку. Они обсуждали что-то вполголоса. Кёичиро прищурился, пытаясь прочитать содержимое беседы по губам, но ничего не сумел понять.

– …это может закончиться плохо, – услышал он, когда приблизился.

– Не просто может. Это закончится плохо, причем в любом случае. Ты выбираешь между двумя абсолютно равнозначными вариантами. Единственное, что может внести сумятицу, – это Сотня-сан, если она решит объявиться там.

– Не думаю, что Гоюмэ сказала ей. – Сэншу уронил голову на руки.

Овечка пригубил немного кофе:

– Прости, но я считаю, что она права. Там что-то произойдет. Я не могу сказать что, но, будь уверен, ничего хорошего.

Сэншу вздохнул и взглянул в сторону двери. Кёичиро осторожно присел за стол. Ми-чан поставил на стол тарелку с паровыми булочками, краем глаза Кёичиро заметил, что вокруг пояса он повязал белый фартук. Это что, какая-то игра? Он огляделся: один лишь Дзу-чан не двигался с места, остальные же суетились вокруг барной стойки, кто с подносом, кто с тряпками и шваброй. Среди них затесался и У-чан – его глаза сияли, а рот смеялся.

– Значит, ты думаешь… Кё-кун, присоединяйся к беседе. – Сэншу взял одну булочку в руки. – Повтори, что сказала Гоюмэ.

– Она сказала, что ее преследуют. Она прячется. Считает, что это какие-то приятели Якко. И еще сказала…

– Что затишье бывает перед бурей, – отрезал Овечка. – Я согласен с ней. Зная твоего братца, не сомневаюсь, что он предпочел бы хаотичное движение разумному ожиданию. Значит, в этом вынужденном ожидании есть необходимость. Что-то заставляет его.

– Или кто-то, – мрачно заметил Сэншу. – Значит, решено. Мы будем там.

– Ребята, потише! – засмеялся Рофутонин, уворачиваясь от носящихся с ведром и шваброй О-чана и У-чана. Он подошел к их столу и сел рядом с Кёичиро, подтянув колени к груди. – Мы снова куда-то идем?

– На ярмарку, – Кё-кун благодарно улыбнулся Сэншу и повернулся к Рофутонину: – Там будет много вкусной еды и, возможно, даже фейерверки.

– Здорово… – Торчащие в разные стороны завитки волос покачивались при каждом движении. – Овечка, тебе нравятся ярмарки?

– Мне нравится тишина, – ответил Овечка.

Через полчаса они вышли из бара. Солнце, миновавшее зенит несколько часов назад, проглядывало сквозь скудную листву. Смех Рофутонина плыл в прозрачном воздухе. Он сам будто упал в чан с краской и не смог отмыться.

Рофутонин дотронулся до плеча Кёичиро и улыбнулся:

– Сэншу-сан обещал купить на всех попкорн.

– Не больше стакана в одни руки, – Сэншу обернулся на них с самым строгим видом.

– Напоминаю, что мы идем туда искать следы потенциального преступника и… – Овечка слегка нахмурился, глядя на Сэншу, – защищать жизнь гражданских? Это что еще значит?

– Мы не позволим причинить вред людям, – мягко произнес Сэншу. – Если, конечно, кто-нибудь попытается это сделать.

– Тебе необязательно все время повторять, что Якко не виноват, – Кёичиро поравнялся с ним. – Мы на твоей стороне. Правда, ребята?

– Правда, – выпалил Рофутонин, кажется даже не особо вдумываясь в суть вопроса. Овечка кивнул.

– Спасибо, – Сэншу улыбнулся, но улыбка вышла совсем невеселой. – Правда.

– Лучше скажите, что продают на ярмарках! – сменил тему Рофутонин. – Может, тайяки? [5] Джа говорил, что тайяки – это пища богов. Наверное, боги тоже будут?

– Боги вряд ли, но я и правда частенько видел там тайяки, – Кёичиро задумался. – Какие твои любимые?

– О, я… не знаю. Овечка, какие тайяки мне нравятся?

– С бобами. Твой старик пошутил бы, что ты не о́ни [6], раз можешь это съесть.

– Да, это было бы в его духе.

– Прошу прощения, – юная девушка, остановившись на перекрестке рядом с Рофутонином, коротко поклонилась ему. – Если вас не затруднит, не могли бы вы сказать, какой грим используете? Этот красный цвет на вашем лице будто светится…

– Он не помнит, – Овечка выступил вперед, загородив уже было открывшего рот Рофутонина. – Однако на южной улице продают отличные китайские краски. Попробуйте спросить там.

– Благодарю, – девушка смущенно потупилась и отошла. Сэншу едва слышно рассмеялся.

Компания миновала сухие бетонные переулки и пару полос сияющих витрин. Свернула к центру, прямо перед большой автомобильной парковкой. Доска объявлений приветливо шелестела у выхода с главной площади; за добрую сотню метров было видно, что праздник в этот раз отмечали с куда бо́льшим размахом, чем в прошлые годы. Кёичиро не сдержал восторженного вздоха: лабиринт палаток сиял множеством разноцветных лампочек, он вел в три стороны, и каждая тянулась к лавкам с конкурсами и аттракционами. Возле высокой, разукрашенной под гору Фудзи стены на шлейке сидел тигренок; он озирался, точь-в-точь как Рофутонин. В этих диких зеленых глазах цветочки огней сияли пополам с любопытством. Сэншу взял Рофутонина за рукав и двинулся вперед.

Кёичиро поспешил их нагнать:

– Заглянем за онигири? [7] Я видел, в этот раз есть с угрем.

– Пожалуйста, давайте поскорее купим тайяки с бобами, – попросил Рофутонин.

– Про попкорн уже забыли? – возмущенно спросил Сэншу. – Что с вами будешь делать… Берем по одной единице еды в руки!

– То есть мы не сможем купить такояки? – с сожалением спросил Кёичиро.

Сэншу вздохнул:

– Ладно, берите что хотите! Но чтобы потом не жаловались, что у вас живот болит.

Рофутонин захлопал в ладоши от радости. Кёичиро наблюдал за ним с улыбкой. Его взгляд перескочил с Рофутонина на картонные арки с изображением журавлей, витрины маленьких лавочек и стоптанный асфальт под ногами.

– Хочу вон на ту штуку, – Рофутонин указал на миниатюрное колесо обозрения. Кабинки украшали головы и крылья лебедей.

– Напоминаю, что мы здесь по делу, – со смехом сказал Сэншу.

– Конечно, по делу! Правда, Овечка?

– Правда, – ответил Овечка, завороженно глядя на кружащуюся за стеклом сахарную вату.

Кёичиро похлопал Сэншу по плечу:

– Я бы предложил рассредоточиться, чтобы быстрее все осмотреть, но боюсь, что это не очень хорошая идея.

– Согласен. – Сэншу держал Рофутонина за рукав.

Тот подпрыгивал от нетерпения перед лавкой с тайяки.

– Думаю, мы ничего не потеряем, если немного повеселимся, как считаешь?

Сэншу вздохнул:

– Конечно. Просто все эти подозрения… Я хотел бы покончить с ними поскорее.

– Обязательно. Я буду смотреть в оба.

Сэншу не ответил, но его теплый взгляд коснулся лица Кёичиро, и уголки губ растянулись в улыбке.

Ничего не произошло, пока они выбирали начинку для тайяки. Не произошло и позже, когда Кё предложил прокатиться на колесе обозрения; кабинку то и дело потряхивало на ветру, что вызывало приступ смеха у Рофутонина и россыпь мурашек у вжавшегося в сидушку Сэншу. Они были вынуждены уйти, когда Рофутонина поймали за попыткой откусить лепесток у керамического цветка в украшении. Солнце клонилось к закату, блестящие крыши купались в его золотых лучах. Просыпались разноцветные огоньки, озаряя лица торговцев радужными переливами. Тьма неторопливо наступала, чтобы утопить главную площадь города в ярких всплесках огня и горячих лучах прожекторов.

Леди в старомодном костюме вышла на сцену и осторожно постучала по микрофону.

– Кто это? – Рофутонин склонился к Кёичиро.

– Юми Тачибана с местного телеканала. Рассказывает про туристические маршруты и все в таком духе. Ты никогда не видел ее?

– Я никогда не смотрел телеканалы, – весело ответил он.

Тачибана-сан поднесла к губам микрофон.

– Добрый день, дорогие гости ярмарки! – бодро возвестила она. Толпа начала собираться перед сценой, торговцы высунули головы из-под навесов. – Рада объявить открытие юбилейной, двадцатой воскресной ярмарки майского цвета! Мы многого достигли за последние годы, и особенно в свете надвигающихся…

Ее речь вдруг оборвалась. Кёичиро нахмурился, взглядом скользя по разношерстной толпе народа, все прибывающего и прибывающего на площадь: работяги, переговаривающиеся за кружкой пива, женщины и мужчины в традиционной одежде, прогуливающиеся от лавки к лавке, уставшие матери с детьми и старшими родственниками. Над их головами вилась почти невидимая нить, тянущаяся через площадь. Кёичиро охнул. Едва заметная, она переливалась в свете фонарей и пролегала между торговыми лавками к самой сцене.

– Сэншу-сан, это…

– Я вижу, – отрезал Сэншу. – Оно сдавило ее горло.

Он решительно двинулся к лавке теппанъяки [8] и схватился за бутафорский вакидзаши [9] на магнитной подставке, но, увы, не успел: легкая вибрация прошла по нити, разнося низкое жужжание, похожее на пение струн. Юми Тачибана, пошатываясь, отступила на шаг и широко раскрыла рот. Сдавленный хрип смешался с нарастающим гулом, тело пронзило судорогой, руки накрыли посиневшее горло. С утробным рыком она дернулась в сторону; одежда сползла с нее, обращаясь в лохмотья, и следом с костей, пенясь кровью, слезла кожа. Смрадное желе растеклось по сцене, Кёичиро задохнулся от вони. Первые крики ужаса достигли его ушей. Люди озадаченно озирались.

Сэншу выступил вперед:

– Все в укрытие! Немедленно!

Люди ринулись в стороны. По площадке эхом прокатился детский плач. Овечка рванулся к лавке, вжимая потерянного Рофутонина в стенку. Топот тысячи ног поднял пылевую завесу, Кёичиро на ходу закрыл нос и рот краем футболки и, путаясь в ногах, добрался до одной из лавок. Нити протянулись одна за другой, обращая в труху дерево и ткани и тела бегущих.

– Хватит! – рявкнул Сэншу.

Нить прочертила полупрозрачную линию прямо перед его лицом, но он даже не дрогнул. Шаги людей удалялись от эпицентра событий, несколько десятков изувеченных тел в копне лоскутов лежали ничком тут и там. Холодный ветер раскачивал потускневшие флажки между лавками.

Дверь комнаты страха – крошечной, разукрашенной клоунами бытовки – со скрипом отъехала в сторону. Белесая макушка показалась в проеме. Якко, облаченный в атласный шутовской наряд, вышел на крыльцо и картинно вскинул руки. Вокруг его шеи красовался мятый бумажный воротник – Кёичиро видел его раньше. Часть грима вокруг левого глаза отсутствовала.

– Приветствую! – громогласно объявил он.

Следом за Якко из темного проема появился незнакомый мужчина. Он был ниже и моложе Якко. Темные волосы обрамляли его круглое лицо, челка спускалась до самых бровей, на голове сидел аккуратный цилиндр. Скромная белая рубашка, в отличие от одежды Якко, сияла чистотой, сверху был надет скромный клетчатый пиджак. Человек молчал, в то время как Якко продолжал раскидывать свои бессмысленные показушные трели.

– Ты, – выдохнул Сэншу. Он невольно подался вперед.

Овечка высунулся из-за стенки лавки, все еще удерживая Рофутонина. Лишь когда нити ослабли и исчезли одна за другой, он наконец вышел на площадку. Рофутонин показался следом.

Якко поднял руку, обрывая Сэншу на полуслове.

– Полагаю, меня представлять излишне, – улыбнулся он, – и все же я напомню. Мое имя – Ко, как в слове «сэйко» [10], «указание». Поэтому я, друзья мои, рекомендую вам послушать данные рекомендации и исполнить каждую из них. Начнем, пожалуй, с Сэншу-сана, которому я советую тщательно подбирать слова…

Прозвучал короткий звуковой сигнал. Якко осекся и взглянул на мужчину по левую руку.

– Ты опять меня перебил! – он недовольно фыркнул, глядя, как его приятель достает из кармана пейджер и тыкает кнопки. – Что там, она нашла ее?

Последовала небольшая пауза.

– Нет. – Голос «приятеля» оказался довольно низким. – Зато ей удалось урвать форель по скидке. Собирается запечь ее в апельсинах. Это все сообщение.

Якко изогнул брови, глядя на своего друга в упор:

– Скажи мне, у вас вся семья такая, а?

Тот молча спрятал пейджер в карман и сдержанно улыбнулся Сэншу и остальным. Его взгляд на короткое мгновение задержался на Овечке, за чьей спиной прятался Рофутонин.

– Это он? – проговорил он одними губами.

– Что? Черт, Бакими [11], я тебя вообще не слышу! – Якко нахмурился и тут же получил болезненный тычок под ребра.

– Не называй меня «Бакими», глупый Якко!

– Не называй меня «Якко», дурацкий Бакими!

Они уставились друг на друга, точно обиженные дети. Кёичиро переводил взгляд с одного на другого. Так, значит, Сэншу думает, что этот «Бакими» стоит за всем и манипулирует Якко ради своих целей…

– Прошу прощения, господа. Небольшие технические неполадки. Мое имя – Букими. Рад знакомству, – Букими склонил голову в вежливом поклоне. – Полагаю, вас интересует, для чего мы прибыли в сие чудесное место в такое время. Что ж, вынужден признать, сеять хаос и разрушения не последнее, что нас интересует.

Якко довольно усмехнулся, по его лицу пробежали мелкие трещинки. Кёичиро сжался под его самодовольным взглядом. Это движение не укрылось от Якко – он принялся нарочно сверлить его взглядом, а в конце, будто очаровавшись тем, что Кёичиро удалось не отвести глаз, подмигнул ему.

– Однако у нас есть и иные цели. – Букими посмотрел на Овечку. Тот стоял выпрямившись. Его огромные серые глаза не выражали ничего: ни интереса, ни страха, и это, казалось, интриговало Букими еще больше. Он сделал маленький шаг, спустился на одну ступеньку ниже. – Мне, право, хотелось бы представить нашу маленькую компанию лично.

– Он, – Овечка кивнул в сторону Якко, – трус и слабак. Гораздо меньшее, чем он сам и тем более чем Сэншу-сан когда-либо о нем думали.

– Вот как? Интересное мнение. Что же насчет Муко-чана и меня?

За спинами Якко и Букими появился третий человек, он возвышался над ними с угловатой грацией шарнирной куклы. Его фигура с ног до головы была укутана в ткани: многослойное кимоно терялось под скрывающим лоб, шею и плечи легким палантином. Мягкие холодные оттенки сливались в одной нежной сиренево-голубой ноте. Кёичиро не видел даже рук: из широких рукавов показывались лишь толстые полупрозрачные нити, свисающие до самого пола. Лицо этого человека можно было бы назвать красивым, если бы не кожа – грубая, вспухшая, отчасти напоминающая кожу Джа. Приглядевшись, Кёичиро понял, что ее всю пронизывают точно такие же нити.

Муко коротко кивнул присутствующим.

– Он не бессловесное орудие, не нужно о нем так думать. – Букими изогнул брови, когда Овечка заговорил. – Это навредит вам.

– Благодарю за участие. – Букими уложил ладонь себе на грудь. – А я, стало быть…

– Твои идеи интересные. Только вот тут, – Овечка кивнул на его руку, – пусто. И у нее тоже.

– Блестяще. Что ж, быть может, нам удастся развить эти идеи? Оркестр, музыку!

По ботинкам Якко туда-сюда забегали искорки. Из штанин одна за другой хлынули крохотные огненные зверьки – маленькие юркие ласки. Кружась вокруг его ног, они создавали огненный водоворот, будто сам Якко тонул в пожирающем его пламени. Люди на ярмарочной площади разбегались в разные стороны. С минуты на минуту, думал Кёичиро, должна прибыть полиция. С минуты на минуту. Пожалуйста.

Якко картинно взмахнул руками, будто дирижер. Огненные ласки от его ног растеклись по асфальту, их с каждым мгновением становилось все больше, и часть из них стелилась по стенкам деревянных лавок, добиралась до тряпичных навесов. Запахло гарью. Кто-то закричал. Кёичиро обернулся. Его глаза смогли выдернуть из толпы совсем юную девушку, отбивавшуюся от маленького огонька скрученным журналом. Ее мать сорвала крышку с бутылки лимонада и опрокинула на ласку – та с шипением исчезла, и легкий дымок растворился в вечернем воздухе.

Сэншу бросился наперерез столпу мельтешащего огня и с легкостью разрубил его на несколько частей. Уменьшившись, отряд ласок рванулся в разные стороны. Перед грудью Сэншу просвистела струна; он отпрянул и попытался зацепить ее острием вакидзаши, но та со свистом вернулась в рукава Муко.

– Спрячься, – Овечка подтолкнул Рофутонина за спину; его лицо перестало быть безучастным, брови дрогнули и стянулись к переносице.

Путь им перегородил Букими. Он замер в танцевальном па, ожидая, очевидно, хода противников. Будто они оказались на шахматной доске. Овечка медленно оглядел площадку. Почти все лавочки остались позади, большая часть из них теперь пустовала, иные скрывали за прилавками затаившихся людей. Овечка раздраженно фыркнул, затем отступил на пару шагов, подпрыгнул и перегнулся через прилавок. Женщина, закрывавшая голову руками, вскрикнула.

– Здесь есть оружие?

– Н-нет… – запинаясь, проговорила она.

Овечка изогнул бровь:

– Быстрее.

По ее щекам хлынули слезы. Едва унимая дрожь в ногах, она добралась до прилавка и передала Овечке набор пухлых ножей с характерным круглым логотипом. Недолго думая, он взялся за рукоятки двух самых больших ножей и вернулся на исходную позицию.

– Это грубо, – Букими улыбнулся. – И бесполезно.

– Я вижу твои мысли, а не ты мои. – Овечка взглянул влево. Там, за напряженной фигурой Сэншу, ближе к сцене, лежали вповалку несколько человеческих тел.

– Ты начнешь с них? – спросил Овечка.

– Значит, ты видишь не все мысли? – Букими усмехнулся.

Он неторопливо стянул перчатку и запустил руку в карман. На его ладони покоилась мертвая птичка. Зяблик. Овечка прищурился. Букими поднес сжатый кулак к лицу и легко подул на крошечное тельце. С громким костяным треском зяблик вдруг шевельнулся. Он распустил крылья, будто разминаясь, и затем легко вспорхнул с ладони. Овечка неотрывно следил за маленькой птичкой, кружащей над его головой. Внутренний таймер щелчками отсчитывал секунды. Три. Два. Один. Зяблик ринулся навстречу Овечке, тот был готов: легко развернувшись на носочках, он взмахнул ножом и рассек птицу, целившуюся в его шею или грудь. Маленькое тельце упало на холодный асфальт.

– Как и должно быть, – проговорил Овечка.

Букими тем временем склонился над телами гостей ярмарки. Он улыбнулся Овечке и затем прильнул к мертвецам, чтобы обдуть их лица. Мертвецы поднялись, качаясь на изувеченных ногах, трое или четверо – такая каша, что и не разберешь. Овечка крепче обхватил рукоятки своих ножей.

Сэншу, который умудрялся ловко уворачиваться от очередной струны, едва не сбил с ног удирающий Кёичиро. Сэншу поймал парня за воротник и втолкнул за прилавок с такояки, после чего нырнул следом.

– Что он за предмет? Овечка! Черт… – Сэншу перехватил вакидзаши и осторожно высунул нос наружу.

– Он все равно молчит. Овечка ничего не узнает, – ответил Кёичиро. Он весь сжался и стал будто бы еще меньше и бледнее, чем обычно.

Сэншу выругался и закрыл глаза ладонью на долю секунды. Кёичиро молчал. Что он мог сказать? Очередной раз, когда он оказался таким бесполезным…

– Пока мы здесь, их цель – люди, – Сэншу облизнул пересохшие губы. – Но если мы попытаемся защитить их, мы сами окажемся в опасности.

– Что ты предлагаешь?

Сэншу взглянул на Кёичиро. Они провели в гнетущем молчании среди треска огня и чьего-то плача мучительную минуту.

Вдруг Сэншу заключил Кёичиро в объятия:

– Я знаю, это прозвучит странно. Но ты должен сделать так, как я скажу. То, что они делают, – провокация. Они ждут прибытия полиции и «скорой помощи». Мы обязаны справиться с ними сами. С Муко я могу разобраться, но вот Якко…

– Нужна вода, – проговорил Кёичиро.

Дышать стало трудно.

– Нужна вода, – повторил Сэншу. – Здесь ее нет, но я знаю, где есть. Ты должен добраться до телефона. Запомни номер, который я тебе скажу.

Кёичиро отстранился и кивнул. Он держался изо всех сил, лишь бы не дать слезам хлынуть из глаз.

Сэншу выпрыгнул из-за прилавка.

– Эй! – Он поводил вакидзаши с видом обнищавшего графа, предлагающего к продаже фамильную ценность. – Якко-чан, мой милый друг, быть может, ты найдешь минутку?

– Предлагаю пять, после чего ты свалишься обгоревшим поленцем к ногам этого… как вы его называете… – Якко повернулся к Муко, изображая увлекательный мыслительный процесс. Муко пожал плечами. Якко закатил глаза. – В общем, если человеку недостает воспитания, для него есть только одна дорога. Если ты меня понимаешь.

– И все же. Давай сразимся один на один. Это было бы по-джентльменски.

– Вот именно, – Якко фыркнул.

– Неужели у тебя не осталось старых обид? Вот он я, предлагаю себя для дуэли.

– Нет, Сэн-чан, ты предлагаешь всем этим добрым людям подождать. Продлить мучительное ожидание неизбежного. Великий Дайкокутен, кто тебя только воспитывал? Мы вроде из одного гнезда, а у тебя так мало…

Якко осекся и замер. Его глаза прищурились, тело напряглось, ноги согнулись в коленях, будто он был орлом, заметившим мышку. Кёичиро прижимал к щеке трубку таксофона.

– Муко!

Невидимая струна тотчас же прошила стеклянную стенку насквозь, осколки обрушились на землю. Кончик струны зарылся под пластиковый каркас. Кёичиро бросил трубку и отскочил в сторону. Сэншу подхватил из-под ног банку мангового лимонада и запустил ее в Якко.

Он немного промахнулся, но этого хватило для того, чтобы внимание вновь оказалось обращено на него. Якко зашипел сквозь сжатые зубы и ткнул пальцем в Сэншу. Из разрозненных очагов пожара хлынули ласки: десятки, сотни маленьких огоньков стремительно собирались в одну точку – к ногам Сэншу. Он вскочил на прилавок, пробежал вдоль импровизированной улочки под скрип дерева и треск ткани. Пятая по счету лавка не выдержала и рухнула. Повалившись на землю, Сэншу прокатился пару метров и, уцепившись за кружащуюся детскую карусель, вскочил на пластиковое сиденье. Волна огня следовала за ним по пятам, пожирая обломки дерева, обертки и мелкий мусор. Над площадкой заклубился черный дым.

Овечка дернулся вправо. Острие ножа следовало за его движениями, будто по пунктирной линии. Из шеи трупа не хлынуло крови, лишь шмат кожи плюхнулся на асфальт. Повисли мышцы и срезанная трахея. Овечка подался вперед и перехватил мертвеца под подбородок. Запрокинутая шея обнажила кости позвоночника. Овечка сделал два выпада; перерезанные связки перестали держать голову, и та скатилась с плеч. Без головы тело вдруг замерло, будто не понимая, что ему делать дальше. Овечка отступил вбок и с треском выломал колено трупа ударом ноги. Белые кружева запачкались бордовым. Измазались ботинки. Овечка обнажил зубы.

Букими вытащил откуда-то старенький, но крепкий стул и теперь наблюдал за схваткой, теребя в руках платочек. Овечка продирался сквозь толпу оживших трупов дольно резво. У сцены вдруг что-то громко хлопнуло, искры посыпались из электронной вывески. Нет, пожалуй, сцена не самый лучший вариант для наблюдения.

Овечка даже не обернулся. В кармане Букими запел пейджер. Очень вовремя! Букими сел боком. Да, так, наверное, будет интереснее. О, постойте, что это за гора тряпок среди скамеек?

– Ко-кун! – подал голос Букими. – Пошли мне пару своих зверьков.

Он улыбнулся. Овечка одним прыжком оказался между Букими и скамейками.

– Так вот он где. – Букими откинулся на спинку и уложил локоть на спинку стула. – Ты знаешь, что такого рода связи для таких, как мы… немного странны? Посмотри, что они сделали с Сэншу-саном.

Он скосил глаза как раз в тот момент, когда Сэншу укрыл Кёичиро от нитей. Овечка не шелохнулся и ничего не ответил.

Букими пожал плечами и продолжил:

– Подобные вопросы до2лжно решать быстро и без всяких сожалений. Работа в команде держит в тонусе и дает хорошие результаты, но сердечные дела оставь людям. Таков порядок.

Овечка с усилием подался вбок и, ударив добравшийся до него труп плечом, сбил его с ног. Одно четко выверенное движение – и во лбу мертвеца образовалась новая дыра. Овечка поправил мокрую челку. Он тяжело дышал, ветер обдувал его раскрасневшуюся кожу. Часть белой ткани рубашки была запачкана черной сажей.

– Я могу перерезать тебе глотку.

– В этом нет необходимости. – Букими вновь взглянул на Якко. – Он меня не услышал. Мой мальчик делает успехи в вопросах самообладания, но все же он еще довольно далек от идеала.

– Уходите сейчас. – Овечка взглянул на оставшееся «в живых» тело и парой ударов ноги повредил его тазобедренный сустав.

Букими обреченно вздохнул:

– Мы еще не закончили.

– Закончили.

Букими удивленно вскинул брови. Огляделся. Затем прислушался. Шум стонов и перешептываний стих. Никого из заложников не было видно. Букими поднялся медленнее, чем ему бы хотелось, и немного нервно натянул перчатки на пальцы. Торопливо обхватил свою трость. Овечка неотрывно следил за его движениями. Подошвы ботинок Овечки облизала вода.

Он появился с восточной стороны. Сэншу облегченно вздохнул и выпрыгнул из вагончика детской железной дороги, куда она с Кёичиро успели забраться несколькими мгновениями ранее. Проехав еще немного, тот сошел с покореженных рельсов, и тогда из него вывалился Кёичиро. Его колени окропило водой. Она все прибывала, с тихим шипением огненные ласки растворялись в ней. Потухший огонь оставлял на дереве черные провалы. Нити исчезли, и люди бросились прочь от этого проклятого места.

Его волосы были собраны в небрежную косу. Кожа покрылась испариной. Вслед за ним тянулись бесконечные зеленые побеги, они стремительно росли в прибывающей воде и тянулись рисовыми макушками к небесам. Белые лилии с подкладки кимоно исчезли – теперь они вились в основании стеблей, прятались под водной толщей.

Дайкоку выступил на площадку и остановился рядом с Сэншу; тот едва удержался, чтобы не повиснуть у него на шее. Дайкоку взглянул на него мельком, и этого взгляда хватило, чтобы ни Сэншу, ни Кёичиро не произнесли ни звука.

– Думаете испугать нас земледельцем? – Якко укоризненно покачал головой.

Однако Букими, успевший подойти к своему приспешнику, уже не ребячился – его глаза были прикованы к неизвестному противнику.

Дайкоку разомкнул губы:

Дыхание Кёичиро перехватило, будто эти слова сдавили ему горло. Голос Дайкоку звучал невыносимо чудовищно, он проникал глубоко под кожу. Он не был ни высоким, ни низким, его сложно было назвать звуком как таковым, скорее пугающе тонкой вибрацией, доставляющей слова прямиком в голову.

Якко отшатнулся. Букими отступил за его спину, он притянул к груди руку, сжимающую трость. Муко остался неподвижным, лицо его не дрогнуло, а нити, вплетенные в кожу, сияли.

Движения Дайкоку были размеренными, уверенными, плавными. Вода поднялась почти до колен. Легкие волны будто дышали силой, в них стайками сновали пузыри и мягкие корни рисовых побегов огибали ноги. Кёичиро чувствовал в ней смутную угрозу. Как и в фигуре Дайкоку. Он был худ, его тонкие пальцы казались необычно хрупкими, но Кёичиро знал, чувствовал их невероятную прочность. Будто перед ним оказался кусок горного хрусталя.

Якко вздернул подбородок. Букими протянул было руку, чтобы поймать его за плечо, но остановился. Якко спустился по ступеням сцены в воду. Все его тело окружил шипящий пар. Кёичиро с ужасом подумал, насколько раскаленным он, должно быть, стал.

Дайкоку протянул руку навстречу Якко:

На его суровом лице, как показалось Кёичиро, мелькнуло сочувствие. Сэншу едва держался на ногах. Вода не успокаивала его, он все больше погружался в глубину, будто в болото. Кёичиро сглотнул. Он знал, о чем думает Сэншу, – он читал его мысли в решительном взгляде Дайкоку и искаженном непримиримой злостью лице Якко. Они были готовы к схватке, живым из которой выйдет только один.

Якко выступил первым. Он с улыбкой протянул руку и схватился за рисовый побег – тот истлел и рассыпался прахом.

Дайкоку глубоко вздохнул, взглянул на Сэншу, а затем сказал:

Якко скрутил сдавленный кашель. Вода пошла рябью. Дайкоку вскинул руки – и из его рукавов хлынули новые прозрачные потоки. Вода окружала Якко, затягивала его в водоворот, но он стоял прямо, крепко сжав зубы. Его глаза налились кровью. В том месте, где вода ощупывала жаркий воздух, пузыри бешено бились, кипя.

Якко поднял руку. И затем опустил. Нити разрезали толщу воды и устремились к Дайкоку. Сэншу бросился сквозь рисовые побеги и закрыл неподвижного Дайкоку собой. Нити вонзились в его плечи, одна обвила шею, и дьявольский звон прокатился по ним. Сэншу остался стоять на месте. Его одежда обратилась в пепел, на коже появились глубокие царапины, но более нити не смогли причинить ему никакого вреда. Сэншу с усилием ударил по сдавливающей шею струне вакидзаши, и она тут же вернулась обратно к Муко.

Рука Дайкоку опустилась на плечо Сэншу.

Тот улыбнулся:

– Каркас вагончика остался целым. Они не могут повредить металл. – Он держался за шею, с трудом дыша.

Уголки рта Дайкоку дрогнули.

– Осторожно! – выкрикнул Кёичиро.

Струны, разрезая воду, стелились по дну, быстро набирая скорость. Сэншу попытался разрезать их, но те, обогнув его, оплели ногу Дайкоку. Сэншу наступил на них и с силой ударил клинком. Вода запузырилась. Дайкоку с немым криком рухнул навзничь. В противоположной стороне Муко застонал и осел на землю.

Вода окрасилась кровью. Столб воды, окружавший Якко, стал слабеть. Дайкоку закрыл рот ладонями и издал едва слышный, сдавленный стон. Воздух заколебался. Волны бросились в разные стороны, бесконтрольные, яростные. Сэншу прижал к себе мечущегося Дайкоку, силясь успокоить его. Тот едва мог дышать, на его губах запузырилась пена.

Сквозь боль и свистящее дыхание он выдавил из себя слова:

Несдерживаемые водные потоки швырнули в Якко мусор и деревянные обломки – все, что осталось от торговых лавок. Вымокший, качающийся на нетвердых ногах, он прополз по ступеням и ввалился в комнату страха. И затем – все стихло.

Вода растеклась по асфальту, залив проезжую часть. Исчезли белые лилии и побеги риса. Рофутонин подошел к Сэншу и набросил ему на плечи верхнюю хаори. Тот быстро запахнул пояс. Некоторое время они провели в тишине.

– Он знал, что это случится, – сказал Овечка.

– Я знаю, – Сэншу покачал головой, – и все же…

Кёичиро вгляделся в его лицо, напряженную шею и грудь. Она неровно вздымалась.

– Он жив. Нужно помочь ему. Может быть, отнесем его к Джа?

– Нет. Нунна справится с этим лучше. Рофутонин, помоги, пожалуйста.

Сэншу и Рофутонин взвалили Дайкоку на плечи и поспешили к онсэну.

Кёичиро обернулся на Овечку:

– Спасибо.

Овечка пожал плечами и молча двинулся следом за остальными.