То, что произошло с Артом, сильно задело меня, потому что была разрушена моя система эмоциональной защиты, на которую я полагалась почти двадцать пять лет. Каждый раз, когда в моей жизни случались серьезные трудности, я говорила себе: «Ничего страшного, главное, что у нас с Артом все хорошо». Дело в том, что до встречи с Артом у меня был негативный опыт общения с мужчинами. В моей жизни было немало мужчин, которые причинили мне боль. Поэтому я всегда держала их на расстоянии и говорила себе: «Не доверяй мужчинам свое сердце, они могут его разбить. Ты можешь рассчитывать только на себя. Только ты можешь о себе позаботиться».

Арт стал исключением из этого правила. Надолго. И я была счастлива.

Но потом все изменилось.

И я почувствовала себя потерянной: я не знала, что такое прощение, как двигаться дальше, что делать. Мне хотелось верить, что я смогу быть счастлива и без Арта. Но я хотела к этому прийти. И я понимала, что мне нужно многое переосмыслить и избавиться от негативных установок и убеждений, которые мешали мне быть счастливой.

Как я уже говорила, работа с психологом была важной частью моего процесса исцеления, но не менее важными были встречи с близкими людьми, где мы делились своими историями и переживаниями. Разговаривая о прощении, обиде и проблемах в отношениях, мы обнаружили много общего между нашим настоящим и прошлым. Я начала понимать, что мы создаем определенные модели поведения, основанные на нашем прошлом опыте, которые помогают нам справляться с жизненными ситуациями. И как эти модели превращаются в систему убеждений, которые влияют на наши поступки.

У каждого из нас есть своя история. А еще – история, которую мы рассказываем самим себе. Вспоминать прошлое бывает болезненно. Но если мы хотим полностью исцелиться, необходимо исследовать свою историю, чтобы понять, что скрывается в глубине нашего подсознания. Прощение – это не только то, что происходит здесь и сейчас. Иногда, чтобы достичь прогресса, нужно обратиться к своему прошлому и понять, как оно влияет на нас сегодня. Все наши переживания связаны между собой, и убеждения, которые мы сформировали в прошлом, продолжают влиять на нашу жизнь.

Поэтому, несмотря на то что это может быть трудно, давайте попробуем разобраться в этом. Я начну с себя и расскажу свою историю. Пожалуйста, обратите внимание на мои переживания и их связь с моими убеждениями, которые до сих пор влияют на мою жизнь.

* * *

Чтобы понять, кто я и почему такая, какая есть, важно сначала понять мою мать, с которой мы были очень близки. Ее родила одинокая женщина, которую госпитализировали в больницу прямо 1 апреля, в День дурака. Вскоре после этого маму отдали в детский дом. Я не в курсе всех подробностей, но знаю, что ее мать попала в больницу с туберкулезом и думала, что скоро умрет. Когда бабушка моей мамы узнала о ее существовании, она приехала в детский дом, чтобы забрать внучку. Но почему-то получилось так, что за шесть месяцев все сотрудники детского дома стали звать мою маму Рут, хотя в свидетельстве о рождении было написано Линда (под этим именем она живет и сейчас). Мы так и не узнали, почему так произошло.

Прощение – это не только то, что происходит здесь и сейчас. Иногда, чтобы достичь прогресса, нужно обратиться к своему прошлому и понять, как оно влияет на нас сегодня.

Бабушка моей мамы получила полную опеку над ней и забрала к себе домой, в маленький белый дом на большой табачной ферме в Северной Каролине. Я не знаю, почему мать моей мамы не сделала все возможное, чтобы вернуть себе дочь, даже после выписки из больницы, где она лечилась от туберкулеза. Знаю только, что она несколько раз пыталась похитить мою маму из школы, и учителям приходилось ее защищать. В те моменты мама не чувствовала себя желанным ребенком. Скорее, женщина, которая ее родила, вызывала у нее страх. Когда мама училась в первом классе, ее бабушка внезапно умерла в День благодарения. Но родная мать так и не попыталась забрать ее к себе.

Поэтому она выросла с дедушкой и двумя тетями, которые заменили ей родителей. Они очень любили ее и заботились о ней. Ни одна из теток так и не вышла замуж. Они до сих пор живут в том же доме, где родились больше восьмидесяти лет назад. Они посвятили свою жизнь любви и воспитанию маленькой девочки, за которой так и не пришла их сестра, – моей мамы.

Мама была очень живой и энергичной в доме, где все были тихими и спокойными. Она не боялась быть собой, в то время как другие предпочитали не привлекать к себе внимания. Однажды, когда ее тетя Барбара попросила метлу, мама, не задумываясь, спустила ее с лестницы, случайно ударив тетю по голове так сильно, что та упала. Уверена, что у нее было много интересных историй из детства, но эта – единственная, которая мне запомнилась. Она очень хорошо описывает мою маму и то, как ее энергия и энтузиазм всегда были сильнее осторожности.

Летом мама работала на табачных полях и стала королевой школьного бала в новой, только что отстроенной, школе. Она была красивой, яркой и всегда пользовалась популярностью.

Это почти все, что я знаю о ее детстве.

Она вышла замуж сразу после школы, и, когда родилась я, она сама была еще совсем юной.

Мой отец бо́льшую часть первых двух лет моей жизни служил в армии. Мы с мамой быстро стали неразлучными, одной командой, которая была сильнее ограничений трейлерного парка, где мы жили рядом с родителями отца в трудных условиях. Мама почти не рассказывает о нашей жизни в том маленьком трейлере, за исключением того, что вся наша мебель была пластиковой. Думаю, в какой-то момент она решила, что мне нужно быстрее повзрослеть, чтобы мы с ней могли стать настоящими подругами. Ей нужна была поддержка. И к счастью, судя по рассказам, я смогла ею стать.

Возможно, вы скажете, что это не имеет никакого отношения к моей истории, но это чистая правда. И у меня есть доказательства – старые фотографии. Мама начала приучать меня к горшку, когда мне было шесть месяцев, к восьми я уже ходила. К двум годам я даже знала «Клятву верности» наизусть. И я не была каким-то вундеркиндом. Просто я была для нее единственным лучиком света в темном мире одиночества и трудностей. Она видела во мне свою надежду на лучшую жизнь.

Мы с ней смеялись, играли и мечтали, как будем жить в роскоши и ни в чем себе не отказывать. Нашим фантазиям не могли помешать ни финансовые трудности, ни чужое мнение, ни отцы, которые не хотели иметь детей. Она была моим самым близким человеком, а я – ее.

Из того периода своей жизни я помню не так много правил. Думаю, они были какие-то совсем простые, вроде «никаких хлопьев в сахарной глазури» и «последние три вещи, которые ты всегда должна делать перед сном: почистить зубы, сходить в туалет и помолиться». Это правила, которых я придерживаюсь до сих пор. Они – такая же часть меня, как мамины зеленые глаза и темные волосы.

Единственное правило, которое я помню с самого детства, – ни в коем случае не есть сырое тесто для печенья. Я никогда не понимала почему, ведь моя бабушка по отцовской линии, которая жила по соседству с нами в трейлерном парке, по пятницам подавала кусочки сырого мяса в качестве закуски к ужину. И я имею в виду – прямо из морозилки на стол. Еще совсем ребенком я думала, что это очень странно. Но, поскольку взрослые могли есть сырое мясо, сырое тесто для печенья казалось мне совсем безобидным, и я постоянно пыталась украсть его и съесть кусочек.

Мне всегда казалось, что моя бабушка – очень богатая, потому что она заказывала вещи из каталога Sears («Сирс») и потому что в ее машине было четыре двери. Она была помешана на чистоте и очень требовательна. Когда я ела соленые крекеры, она заставляла меня сидеть на покрывале и облизывать печенье после каждого укуса, чтобы ни одной крошки не упало на ткань.

А потом, когда мне было три с половиной года, мне сказали, что у меня будет братик или сестренка. Не помню, как мама сообщила мне об этом. Помню только, что это не было радостной новостью. Мне казалось, что в нашу жизнь вот-вот вторгнется кто-то чужой.

До рождения сестры я не помню ни одной ссоры с мамой, каких-то ее нравоучений. Но с ее появлением в нашей жизни появились и новые правила: не драться, быть ласковой, разговаривать тихо, чтобы не разбудить или не напугать ее, играть по очереди, делиться игрушками, отдавать ей лучший кусок пиццы, пропускать ее вперед, держать за руку, помогать ей.

Она была маленькой девочкой с темными волосами, шоколадно-карими глазами и оливковой кожей, которая всегда пахла розовым детским лосьоном и моей мамой. Я встретила ее с недоверием. Но мама старалась убедить меня, что она – часть нашей семьи. Что она не отнимет у нас ничего, а сделает нашу жизнь более радостной, полной и интересной. И когда сестра подросла достаточно, чтобы убирать мою комнату за небольшую плату, я стала относиться к ней гораздо теплее.

После рождения сестры папа несколько лет не работал. Мы часто переезжали, пока не осели в Таллахасси, штат Флорида. Мама выучилась на медсестру и устроилась на работу в больницу. Мы с сестрой каждый день ходили в школу пешком, потому что нам надо было перейти лишь один большой перекресток. Помню, однажды мама получила там штраф за превышение скорости. Сумма штрафа составила двадцать пять долларов, и папа отдал деньги, которые откладывал на поездку на окружную ярмарку, чтобы его оплатить. Мы с мамой и сестрой были очень расстроены, что не сможем покататься на аттракционах в этом году. Но папа был непреклонен. Он не изменил своего решения, даже когда увидел наши слезы. Я помню, как пробормотала себе под нос ругательство в адрес отца – одно из тех, которые нам нельзя было произносить.

Мне было восемь или девять лет, когда мы снова начали общаться с бабушкой, той самой, которая бросила мою маму. Мама решила дать ей еще один шанс. Я была очень рада и помню, как упрашивала маму отпустить меня погостить у бабушки в большом городе. И потом горько пожалела об этом. У бабушки был сосед, который стал причиной моего самого страшного кошмара – сексуального насилия.

Он присматривал за мной, когда бабушка ездила по врачам. А она часто болела. Он сказал мне, что, если я расскажу кому-нибудь, он причинит боль моей маме.

Я любила маму больше всего на свете, поэтому молчала. И винила себя в случившемся, думая, что я была «плохой» девочкой. Я вспомнила, когда однажды выругалась в адрес папы, и мне казалось, что я трусиха, которой не хватает силы и смелости, чтобы убежать от этого страшного человека.

Я поклялась себе, что стану лучше. То чувство вины и страха, которое поселилось в моем сердце, было невыносимым. Я была уверена, что все это произошло, потому что я нарушила правила. Поэтому я решила всегда их соблюдать. А если сама не смогу соблюдать правила, то найду того, кто будет следить за мной.

Папа не знал, что со мной произошло. И прежде чем я решилась рассказать ему, он бросил нас. В конце концов, уже в средней школе, вся в слезах, я поделилась своей тайной с мамой, хоть меня и пугала мысль, что тот человек может сделать с нами обеими. Мама рассказала папе. Я была уверена, что он сделает все возможное, чтобы защитить нас, что он будет так же шокирован случившимся, как и мы с мамой, и захочет вернуться домой. Но он не вернулся. Думаю, я больше страдала от бездействия папы, чем от поступков того ужасного человека.

Но мама не испугалась и встала на мою защиту. Она сделала все, чтобы добиться правосудия. И он не пришел мстить моей маме. Но страх перед его возможным появлением, усугубленный отсутствием отца, годами преследовал меня.

Мама снова доказала, что она – мой самый близкий и надежный человек. Она помогла мне пережить этот тяжелый период, и мы продолжили двигаться дальше. Мы часто питались дешевыми продуктами, но в нашем скромном доме на Истгейт-Уэй мама, младшая сестра и я чувствовали себя в безопасности. И если не считать редких случаев, когда пьяный водитель, пробив входную дверь, въехал прямо в наш дом и чуть не погубил всех куриц или когда мама попала в газету за спасение детенышей опоссума и выкармливала их молоком из пипетки, наша жизнь на какое-то время стала спокойной и нормальной.

В то время самые большие проблемы были у меня с моей сестрой Энджи. Сейчас она – один из самых любимых и дорогих мне людей. Но тогда я была авторитарной старшей сестрицей, а она – обидчивой маленькой девочкой. Каждый раз, когда мы спорили, мама выступала нашим судьей. Она всегда вмешивалась и решала, кто прав, а кто виноват. Она была справедлива и устанавливала правила. Хоть и не всегда соглашаясь с ее решениями, я чувствовала себя защищенной, зная, что она всегда сможет все уладить и научит нас говорить «прости» и «прощаю».

Потом мама обнимала нас и отправляла играть дружно, иначе она накажет нас по-настоящему.

Хорошо, что мама научила нас мириться после ссор. Но это также закрепило во мне мысль, которая не соответствовала реальности. И поэтому мои детские представления о сложных отношениях и прощении во взрослой жизни часто не работали. Я думала, что все всегда должно быть примерно так:

1. Кто-то явно виноват.

2. Кто-то явно прав.

3. Авторитетный человек говорит, что нужно разобраться.

4. Виноватый получает наказание.

5. Виноватый извиняется.

6. Авторитетный человек говорит, что так больше поступать нельзя.

7. Обиженный чувствует, что если это повторится, то обидчика накажут.

8. После этого обиженный прощает обидчика.

9. За прощением следует примирение, и все снова живут в мире и согласии.

Но когда я пошла в школу, все изменилось. Учителя отвечали не только за меня и мою сестру. У них было много учеников, и они не могли следить за каждым ребенком.

Примерно в пятом классе все стало особенно сложно, потому что мои одноклассницы разделились на два лагеря. Одни девочки стали «популярными», потому что носили модную одежду, использовали модные словечки и знали больше запрещенных слов, чем остальные. В какой-то момент я поняла, что не вхожу в число «избранных».

У меня были кудрявые волосы. Немного торчали вперед зубы. И наша семья не могла позволить дорогую одежду. Я пыталась убедить себя, что именно поэтому меня не принимают в «крутую» компанию. Но в глубине души я чувствовала, что дело в чем-то другом, о чем я никому не рассказывала. Может быть, они как-то узнали сами. Но, к счастью, у меня было несколько верных подруг, которым было все равно, что мы не «популярные». Мы вместе переживем это разделение в школе. Мы – те, кто соблюдает правила. И это было утешением.

До тех пор, пока две девочки, которых я считала своими лучшими подругами, не увидели возможность стать «популярными». Им назначили посвящение. Они должны были показать, насколько «крутые», что на самом деле означало просто жестоко предать меня. Я ни о чем не подозревала. И вдруг, ни с того ни с сего, на игровой площадке мои подруги заявили, что я уродина и никому не нравлюсь, а потом толкнули меня так, что я упала на землю.

Я была в шоке.

И тогда, наверное, у меня сработал инстинкт самосохранения. Я, обиженная, вся в слезах, пошла к учительнице и была уверена, что она поступит так же, как моя мама.

Но я была еще больше потрясена, когда она велела мне перестать вести себя как маленькая и отругала за слишком эмоциональную реакцию. Мне показалось, что мое лицо горит от стыда. Я стыдилась своих чувств, слышала смех тех, кто меня обидел, и не могла даже представить, что мне придется снова увидеть их.

Я почувствовала в груди что-то странное и пугающее. Это была смесь печали, гнева и панического желания убежать. Меня охватил ужас. Как учительница могла ничего не сделать?! Меня сковал страх.

Не знаю, кого в тот момент я ненавидела больше – своих «подруг» или саму себя.

Не знаю, почему именно это предательство оказалось для меня таким травматическим опытом. Меня и раньше обижали и предавали. Но сейчас это произошло на глазах у всех. Думаю, поэтому было так больно – меня не просто обидели, меня унизили перед всем классом.

Меня охватило чувство беспомощности. Мне нужна была моя мама. Но я знала, что она не сможет мне помочь на игровой площадке. Ни в этот день, ни в какой-либо другой. Мамы приходили в класс иногда, на праздники, но никогда не присутствовали на игровой площадке. Я огляделась вокруг в поисках выхода за забор, ограждавший школу.

Когда я поняла, что мне некуда деваться, то сжала зубы. Заставила себя проглотить слезы, которые, по словам учительницы, были здесь неуместны. Мои ладони онемели. Меня охватил ужас от осознания, что я осталась совсем одна и никто не сможет меня защитить. Я кожей ощущала свое бессилие.

Дело было не только в том, что произошло на площадке. Дело было в матери моего отца, которая внушала мне, что я ужасна из-за нескольких упавших крошек крекера. И в матери моей мамы, которая бросила ее, а потом позволила, чтобы мне причинили боль. В моем отце, который ушел и не защитил нас. И в девочках, которых я по ошибке считала своими подругами.

Внутри меня волной поднялась жгучая потребность однажды заставить их осознать, как они на самом деле ужасны. Вот только я не хотела, чтобы они были ужасными. Я хотела, чтобы они были добрыми, любящими и хорошими. Я хотела, чтобы они видели меня и им нравилось то, что они видели. Я хотела, чтобы они любили и защищали меня. Я хотела того, о чем читала в книжках и видела в тех двух единственных телесериалах, которые мне разрешалось смотреть: «Уолтоны» и «Маленький домик в прериях». Я хотела того, что было возможно. Но это было невозможно для меня. И дело не в том, что с другими что-то не так. Я просто боялась, что никогда не буду достаточно хорошей. Во всем этом была виновата я.

Самое страшное, что может пережить человек, – это не страдание. Это чувство, что страдание бессмысленно и легче никогда не станет.

После этого я больше не чувствовала себя в безопасности на школьной площадке. Я не злилась на учительницу. Она была милой женщиной, но не видела, что там происходило на самом деле. На детской площадке действовали другие законы, не такие, как «будь вежливым» и «играй честно». Это была игра на выживание. Те, кто обижал других, пользовались поддержкой «популярных» детей. Они чувствовали себя безнаказанными. Были крутыми, сильными, главными. Никто из них никогда не извинялся. И единственным способом отомстить злобным детям было придумать что-то тайное и при этом не попасться.

В итоге мы стали теми, кого больше всего боялись. Злобными детьми. И даже если поначалу ты не хочешь быть злым, достаточно несколько дней побыть мишенью, чтобы ради выживания изменить своим принципам и превратиться в точную копию тех, кто тебе больше всего не нравился.

Самое страшное,

что может пережить человек, —

это не страдание. Это чувство,

что страдание бессмысленно

и легче никогда не станет.

Я решила не рассказывать маме. Ябедничать было хуже, чем не быть «крутой».

Мне казалось, что безопаснее стать такой же подлой и жестокой, как все, чем оставаться уязвимой и смелой. Быть доброй – небезопасно, поскольку доброта делала меня беззащитной. Крутизна, грубость и участие в подлых играх позволяли мне спрятать свою уязвимость под маской равнодушия и ожесточения.

Со временем я поняла, что есть только один способ не участвовать в подлости и при этом не становиться мишенью: молчать и стать невидимкой. Никаких слов, никаких эмоций, никаких историй, никакой близости, никаких проявлений себя.

Моим спасением в том году были дни, когда я помогала учительнице и оставалась в классе во время перемен. Я мыла доски и подметала пол, пока все остальные гуляли на школьном дворе. Именно тогда я начала собирать «компромат» на обидчиков. В моей памяти день за днем накапливались детали всего, что они говорили и делали. Доказательства, которые я планировала предъявить, когда наконец найдется тот, кто сможет вынести им обвинительный приговор и наказать.

Но я так и не нашла судью.

Пятый класс остался позади. Я была уверена, что в средней школе все будет по-другому. Но я ошиблась. Там тоже не было справедливости.

Я покинула ту школьную площадку более сорока лет назад. Но до сих пор иногда думаю, что она так и не покинула меня.

* * *

Я рассказываю вам все это, потому что пережитое в детстве остается с нами навсегда. Пока рассказывала свою историю, я представляла, как в вашей памяти тоже начали всплывать обрывки воспоминаний, как старые видеозаписи. Некоторые – такие же теплые и приятные, как мои игры с мамой. Другие – такие же болезненные, как воспоминания об ушедшем папе, который не защитил. Третьи – такие же странные и пугающие, как тот случай с пьяным водителем. Четвертые – такие же горькие и обидные, как предательство моих подруг.

Все, что происходит в нашей жизни, не просто оставляет след в памяти. Эти события формируют то, как мы видим себя и свою жизнь. И если мы прислушаемся к себе, то поймем, что наши личные истории тесно связаны с теми убеждениями, которые мы усвоили в детстве.

В моем случае это была система убеждений, которая включала несколько аспектов.

Во-первых, она сформировала у меня четкое представление, что я должна и не должна делать. Я до сих пор делаю то, что мама говорила мне делать перед сном. И хлопья в сахарной глазури я не покупаю. Когда ем крекер, я все так же облизываю краешки после каждого укуса, как велела мне бабушка. Я не ворую. Стараюсь избегать нецензурных слов. Я считаю, что не всегда безопасно делиться своими чувствами. Правила предназначены, для того чтобы защитить нас, и их нужно соблюдать. Люди, которые придерживаются правил, в большей безопасности, чем нарушители.

Во-вторых, она влияет на мое отношение к другим людям. Я мало кому доверяю. У многих людей есть свои проблемы и раны, о которых я ничего не знаю. Это заставляет их говорить и делать больно другим. Я стараюсь не принимать близко к сердцу, что говорят или делают другие, но для меня, как для человека чувствительного, это очень сложно. Мне больно. И, к сожалению, хотя я не хочу причинять боль другим, иногда я это делаю. Даже когда я делаю все возможное, чтобы исправить ситуацию, иногда ничего не получается. Некоторые отношения длятся недолго. И порой мы не понимаем почему.

В-третьих, она влияет на мои представления о себе. В-четвертых, на мои представления о Боге. И, наконец, на мои представления о прощении и исцелении. Не буду приводить примеры для последних трех пунктов, потому что я уже и так достаточно рассказала о себе, и эти мысли лучше оставить для личного разговора. Возможно, однажды мы с вами встретимся за чашкой кофе (горячего, с миндальным молоком и ложечкой сахара) и сможем поделиться своими историями и чувствами. Но пока я передаю слово вам.

Мой психолог часто говорит мне о важности анализа и осмысления своего опыта. Мы будем заниматься этим позже. А сейчас я предлагаю вам просто начать записывать свои воспоминания. Не переживайте из-за того, что слова будут звучать нескладно, а воспоминания – перепутаны во времени. И не пытайтесь рассказать все идеально правильно. Главное – просто выплеснуть все, что у вас есть на душе.

В мире есть один удивительный человек, и я хочу, чтобы вы обязательно познакомились. Это вы – единственный и неповторимый, со своими интересными переживаниями, причудливыми странностями, искренними обидами, невероятной силой духа, забавными семейными историями и глубокими мыслями. Я еще никогда не встречала такого потрясающего человека. Привет, прекрасный или прекрасная вы!