Кристина Даэ, став жертвой интриг, к которым мы вернёмся позже, не смогла сразу повторить свой триумф того памятного концерта в Опере. Однако вскоре ей представилась возможность выступить в частной обстановке, у герцогини Цюрихской, где она исполнила лучшие арии из своего репертуара.

Вот как отозвался о ней один из гостей, выдающийся критик X. Y. Z.:

«Когда слышишь её в «Гамлете», невольно задумываешься: неужели сам Шекспир спустился на Елисейские Поля, чтобы наставить её в роли Офелии? А когда она надевает звёздную диадему Царицы ночи, кажется, что и Моцарт должен покинуть обитель вечности, чтобы услышать этот голос. Но нет, ему вовсе не нужно покидать райские кущи, потому что её звенящий, искрящийся голос, как у магической исполнительницы его «Волшебной флейты», достигает небесных высот, взмывая с такой лёгкостью, с какой она сама когда-то шагнула из деревенской хижины в Скётелёфе во дворец из золота и мрамора, созданный мсье Гарнье[4]».

Однако после вечера у герцогини Цюрихской Кристина перестала выступать на светских мероприятиях. Она отклоняла приглашения и отказывалась от гонораров. Без каких-либо правдоподобных объяснений она не стала участвовать в благотворительном вечере, хотя сначала дала своё согласие. Казалось, она больше не владеет своей судьбой или боится нового триумфа.

Когда Кристина узнала, что граф де Шаньи, желая угодить своему брату, настойчиво ходатайствовал за неё перед мсье Ришаром, она написала ему письмо с благодарностью и просьбой больше не упоминать её перед директорами. Что могло скрываться за столь странным поведением? Одни утверждали, что в певице говорит гордыня, другие склонялись к божественной скромности. Но на сцене скромных не бывает. Честно говоря, я бы скорее назвал это иначе: ужас. Да, я убеждён, что Кристина Даэ испугалась того, что случилось. Не потрясена успехом – вовсе нет! У меня есть письмо Кристины (из коллекции Перса), написанное в те дни. Перечитав его, я убеждён: она не была ошеломлена или смущена своим успехом. Нет. Она была в ужасе. Да, именно в ужасе! «Я не узнаю себя, когда пою!» – писала она.

Бедная, чистая, нежная девушка! Она нигде не появлялась, а виконт де Шаньи тщетно пытался с ней встретиться. Он написал ей письмо, умоляя о разрешении её навестить, и уже почти потерял надежду на ответ, как однажды утром получил вот такую записку:

«Сударь!

Я не забыла маленького мальчика, который однажды достал из морских волн мой шарф. Мне отчаянно захотелось написать вам об этом сегодня, в день отъезда в Перро. Меня зовёт туда священный долг. Завтра – годовщина смерти моего бедного отца, которого вы знали и который так вас любил. Он похоронен со своей скрипкой на кладбище у маленькой церкви, у подножия холма, где мы столько играли детьми, рядом с дорогой, и где, чуть повзрослев, мы попрощались в последний раз».

Получив это письмо от Кристины Даэ, виконт де Шаньи схватил справочник с расписанием поездов, быстро оделся, оставил несколько строк брату и поспешил на вокзал Монпарнас. Но прибыл туда слишком поздно, чтобы успеть на утренний поезд, как рассчитывал.

Рауль провёл день в томительном ожидании и только к вечеру, уже сидя в вагоне, ощутил прилив радости. Всю дорогу он перечитывал письмо Кристины, наслаждаясь его ароматом. Перед его глазами вставал нежный образ из прошлого. В ту ночь в поезде он видел во сне лишь её – Кристину Даэ.

На рассвете Рауль сошёл на станции Ланьони и поспешил сесть в дилижанс, направлявшийся в Перро-Гирек. Он оказался единственным пассажиром. Расспросив кучера, узнал, что накануне вечером молодая женщина, похожая на парижанку, добралась до Перро и остановилась в гостинице «Закат Солнца». Это могла быть только Кристина. Она приехала одна. Рауль глубоко вздохнул. Он сможет поговорить с Кристиной наедине. Он любил её до безумия, любовь душила его! Этот юноша, объехавший весь мир, был чист, как невинная девушка, никогда не покидавшая отчий дом. И чем ближе он был к Кристине, тем отчётливее вспоминал подробности её жизни. Многие её детали до сих пор неизвестны широкой публике…

Жил когда-то в маленькой деревушке неподалёку от Упсалы[5] крестьянин, который в будни пахал землю, а по воскресным дням пел в церковном хоре. У него была малютка-дочь, и он научил её нотам прежде, чем она научилась читать. Отец Даэ, возможно сам того не осознавая, был выдающимся музыкантом. Он играл на скрипке и считался лучшим менестрелем во всей Скандинавии. Его слава распространилась далеко за пределы родной деревни, и его часто приглашали играть на праздниках. Мать Кристины умерла, когда девочке было всего шесть лет. Тогда отец, который любил только дочь и музыку, продал свой небольшой участок земли и отправился искать славу в Упсалу. Но там его ждала лишь нищета.

Он оставил город, стал ходить по ярмаркам, играя на скрипке и напевая скандинавские мелодии, а дочь, не покидавшая его ни на минуту, с восторгом слушала или пела в унисон. Однажды на ярмарке в Лимби их услышал профессор Валериус и пригласил в Гётеборг. Он утверждал, что отец был величайшим скрипачом в мире, а его дочь обладала всеми данными для того, чтобы стать великой артисткой. Благодаря профессору у девочки появилась возможность получить образование. Она неизменно восхищала окружающих своей красотой, грацией и стремлением к совершенству. За короткое время Кристина сделала поразительные успехи. Профессор Валериус и его жена вскоре были вынуждены переехать во Францию. Отца и дочь Даэ они взяли с собой. Мадам Валериус относилась к Кристине как к родному ребёнку.

На чужбине старик-скрипач начал чахнуть, тоскуя по родине. В Париже он почти не выходил из дома, жил в своём мире, который создавал, играя на скрипке. Он подолгу просиживал у себя в комнате с дочерью и тихо наигрывал знакомые с детства мелодии. Мадам Валериус иногда подкрадывалась к двери, тяжело вздыхала, смахивала слезу и на цыпочках уходила. Она тоже тосковала по скандинавскому небу.

Отец Даэ обретал силы только летом, когда вся семья отправлялась отдыхать в Перро-Гирек, в уголок Бретани, тогда ещё почти неизвестный парижанам. Ему нравилось местное море, в котором он видел, как он говорил, синеву родных волн. Он часто играл на пляже свои самые печальные мелодии и утверждал, что море, прислушиваясь, замолкает. После долгих уговоров мадам Валериус смирилась и с другой прихотью старого менестреля.

В сезон «пардонов», деревенских праздников, танцев и пиршеств, он снова, как в прежние времена, отправился в путь со своей скрипкой и взял с собой дочь на целых восемь дней. В слушателях никогда не бывало недостатка. Старик и девочка пели в маленьких деревеньках, ночевали в сараях, не балуя себя гостиницами, спали на соломе, прижавшись друг к другу, как когда-то в Швеции, когда у них не было ни гроша. Теперь они носили добротную одежду, отказывались от монет, которые им предлагали, и ничего не просили. Никто не мог понять, почему этот скрипач, бродивший по дорогам с прекрасной девочкой, которая пела ангельским голосом, отказывался от денег. Их провожали от деревни к деревне.

Однажды мальчик из города, который приехал на море со своей гувернанткой, долго-долго шёл за Кристиной, потому что был не в силах с ней расстаться. Её милый, чистый голос словно приковал его. Они подошли к бухте Трестрау. В те дни там не было ничего, кроме неба, моря и золотистого берега. А ещё там дул сильный ветер, который унёс шарф Кристины в море. Она вскрикнула, вскинула руки, но шарф унесло уже далеко.

– Не беспокойтесь, мадемуазель, – послышался чей-то голос, – я принесу ваш шарф!

И она увидела мальчика, который бросился к воде, несмотря на крики и протесты дамы, одетой в чёрное. Мальчик, не раздеваясь, вошёл в море и выловил шарф. И юный храбрец, и шарф промокли до нитки! Дама в чёрном никак не желала успокоиться, а Кристина от души смеялась и целовала мальчика. Это был виконт Рауль де Шаньи. На лето он приезжал к тётушке в Ланьони. С Кристиной отныне они виделись почти каждый день и вместе играли. По просьбе тётушки Рауля отец Даэ согласился давать маленькому виконту уроки игры на скрипке. Так Рауль полюбил те же мелодии, что и Кристина.

Оба были мечтательными и безмятежными созданиями. Они любили старинные истории и бретонские легенды и порой бродили от дома к дому, будто побирушки, и просили: «Мадам или добрый мсье, расскажите нам какую-нибудь историю!» Детям редко кто отказывал. Какая же бретонская бабушка хотя бы раз в жизни не видела, как корриганы[6] танцуют на вересковых пустошах в лунном свете?

Но больше всего они любили, когда в сумерках отец Даэ садился рядом с ними на обочине дороги. Солнце опускалось за море, и старый скрипач негромко, словно боясь спугнуть Призраков, рассказывал красивые, чарующие или мрачные легенды северной страны. Иногда они были прекрасны, как сказки Андерсена, иногда печальны, как песни великого поэта Рунеберга. Когда он умолкал, дети нетерпеливо просили: «Ещё!»

Одна история начиналась так:

«Король сидел в маленькой лодке посреди спокойных и глубоких вод, которые открываются, как блестящий глаз, средь норвежских гор…»

А другая – вот так:

«Маленькая Лотта думала обо всём и ни о чём. Подобно летней птице, она парила в золотых лучах солнца, а на её светлых кудрях покоился весенний венок. Её душа была такой же чистой, как её взгляд. Она нежно любила мать, всегда помнила о кукле, заботилась о своём платье, красных туфельках и скрипке, но больше всего Лотта любила засыпать под пение Ангела музыки».

Слушая рассказ старика, Рауль смотрел в голубые глаза и на золотистые волосы Кристины. А Кристина думала, как же счастлива была маленькая Лотта, засыпая под пение Ангела музыки. Почти в каждой истории отца появлялся этот Ангел, и дети без конца расспрашивали о нём. Отец Даэ утверждал, что все великие музыканты, все великие художники хотя бы раз в жизни встречались с Ангелом музыки. Он иногда склоняется над их колыбелью, как вышло с маленькой Лоттой, и потому случаются чудеса – шестилетние дети играют на скрипке лучше, чем пятидесятилетние мужчины, что, согласитесь, весьма необычно. Иногда Ангел приходит намного позже, потому что дети не слушаются, не учат ноты и ленятся запоминать гаммы. А иногда Ангел не приходит вовсе, если человек не чист душой и у него неспокойная совесть. Ангела никто не видит, но его голос слышат избранные души. И случаются такие встречи, когда меньше всего этого ждёшь: в моменты грусти и отчаяния. Вдруг возникнет небесная мелодия, запоёт божественный голос, и эти воспоминания остаются со счастливчиком на всю жизнь. Те, кто встретился с Ангелом, будто загораются изнутри. Их охватывает дрожь, которой не ощущают простые смертные. А стоит им прикоснуться к музыкальному инструменту или запеть, как воздух наполняют мелодии дивной красоты.

Люди, которые не знают, что избранных посетил Ангел, называют их гениями.

Маленькая Кристина спрашивала отца, слышал ли он когда-нибудь Ангела. Но отец Даэ грустно качал головой, взгляд, устремлённый на дочь, вспыхивал, и он говорил:

– Девочка моя, однажды ты его услышишь! Когда я буду на небесах, то пошлю его к тебе, обещаю!

А потом отец Даэ начал кашлять. Пришла осень, и Рауль с Кристиной расстались.

Через три года, повзрослев, они встретились. Это произошло снова в Перро, и воспоминания о той встрече Рауль сохранил на всю жизнь. Профессор Валериус к тому времени умер, но мадам Валериус осталась во Франции, где её удерживали дела. А вместе с ней и отец Даэ с дочерью, решившие не покидать свою покровительницу. Они пели и играли для неё на скрипке, ведь музыка стала её единственным утешением.

Молодой человек попал в Перро с оказией и, конечно, навестил дом, где когда-то жила его подруга. Первым, кого он увидел, был старик Даэ, который поднялся со своего места со слезами радости на глазах и обнял его. Он сказал, что не проходило и дня, чтобы Кристина не вспоминала его. Старик ещё говорил, когда дверь открылась и вошла очаровательная девушка, которая несла на подносе дымящийся чай. Она узнала Рауля, и её очаровательное лицо вспыхнуло нежным румянцем. Кристина в замешательстве молчала. Рауль подошёл к ней и поцеловал. Она не отшатнулась. Кристина задала несколько вопросов, любезно подала чай, забрала поднос и вышла из комнаты. Пытаясь справиться с волнением, она ушла в сад и села на скамейку. Юное сердце мадемуазель впервые затрепетало. Рауль её отыскал, и они проболтали до вечера, напрасно пытаясь отогнать навязчивое смущение. Оба изменились и не узнавали друг друга, а потому обменивались намёками, как дипломаты, и говорили о посторонних вещах, никак не связанных с зарождающимися чувствами. Когда они расстались на обочине дороги, Рауль поцеловал дрожащую руку Кристины и сказал: «Мадемуазель, я никогда вас не забуду!» Не сделав и нескольких шагов, он уже пожалел об этих смелых словах, ибо прекрасно понимал, что Кристина Даэ не может быть женой виконта Шаньи.

Что до Кристины, она вернулась к отцу и сказала:

– Ты не находишь, что Рауль уже не так мил, как прежде? Я его больше не люблю!

Чтобы не думать о виконте, она погрузилась в искусство. Её успехи оказались поразительными. Все, кто слышал её пение, прочили Кристине блестящее будущее. А потом умер отец, и она как будто потеряла вместе с ним голос, душу и талант. Её данных хватило, чтобы поступить в Консерваторию, хоть и с большим трудом. Она ничем не выделялась, машинально ходила на занятия и получила в выпускном классе награду лишь для того, чтобы порадовать старую мадам Валериус, с которой продолжала жить.

Когда Рауль увидел Кристину в Опере, его очаровала её красота и нахлынувшие воспоминания о прошлом, однако в то же время он с изумлением заметил равнодушие девушки к искусству. Прежнее вдохновение пропало. Однако он приходил слушать её снова и снова. Следовал за кулисы. Ждал у двери гримёрной. Пытался привлечь внимание. Не раз провожал её от сцены до порога гримёрной, но она его не замечала. Впрочем, Кристина вообще никого не замечала. Словно это была не молодая женщина, а воплощённое безразличие. Слишком застенчивый, чтобы признаться даже себе, что влюблён, Рауль страдал молча. И вот грянул гром торжественного вечера: небеса разверзлись, на земле раздался голос Ангела, приводя всех, слышавших его, в восторг и переполняя сердце Рауля…

А потом, потом эти ужасные слова, сказанные мужским голосом: «Вы должны меня любить!» – и пустота в гримёрной…

Почему она рассмеялась, когда он сказал ей, едва открывшей глаза: «Я тот самый мальчик, который достал ваш шарф из моря»? Почему она его не узнала? И почему потом написала ему?

О, этот путь такой долгий… долгий… Вот крест у перекрёстка трёх дорог… Вот пустошь, оледеневший вереск, застывший пейзаж под белым небом. Стёкла в окнах дилижанса дрожат, звенят, будто разбиваются в его ушах… Как грохочет дилижанс и как медленно он едет! Он узнаёт хижины… ограды, откосы, деревья вдоль дороги… Вот последний поворот, после которого начнётся спуск, и откроется море… большая бухта Перро…

Значит, она остановилась в гостинице «Закатное Солнце». Ну конечно, другой-то здесь нет. И в ней очень уютно. Он помнит, как в прежние времена там рассказывали удивительные истории!

Как сильно бьётся сердце! Что она скажет, увидев его?

Первой, кого Рауль увидел, войдя в прокуренный зал трактира, была мамаша Трикар. Она узнала виконта и рассыпалась в комплиментах. Потом спросила, зачем он приехал. Рауль покраснел. Сказал, что по делам и решил «заглянуть поздороваться». Трактирщица хотела было подать завтрак, но Рауль вежливо ответил: «Чуть позже». Казалось, он весь превратился в ожидание. Но вот открылась дверь. Рауль встал. Это она! Виконт хотел было заговорить, но лишь отступил на шаг. Кристина стояла молча, улыбаясь, ничуть не удивлённая. Её лицо было свежим и розовым, как спелая клубника в тени. Утренняя прогулка пошла ей на пользу. Девичья грудь, пристанище искреннего сердца, мягко вздымалась. Её глаза, ясные зеркала бледной лазури, будто неподвижные северные озёра, глядели спокойно и безмятежно – в них отражалась кристально чистая душа. Меховая накидка полураспахнута на гибком стане, окутывая линии изящного молодого тела. Рауль и Кристина долго смотрели друг на друга. Мамаша Трикар улыбнулась и незаметно вышла. Наконец Кристина заговорила:

– Вы приехали, и я ничуть не удивлена. У меня было предчувствие, что, вернувшись с мессы, я найду вас здесь, в этой гостинице. Кое-кто сообщил мне о вашем приезде.

– Кто сообщил? – спросил Рауль, взяв в свои руки маленькую руку Кристины, которую она не отняла.

– Мой бедный умерший отец.

Повисло молчание.

– А сказал ли ваш отец, что я люблю вас, Кристина, и что я не могу без вас жить? – спросил Рауль.

Кристина густо покраснела и отвернулась.

– Вы сошли с ума, мой друг, – ответила она дрожащим голосом и рассмеялась, чтобы придать себе уверенности.

– Не смейтесь, Кристина, это очень серьёзно.

– Я хотела, чтобы вы приехали, но вовсе не для того, чтобы говорить мне такие вещи, – серьёзно ответила Кристина.

– Да, вы позвали меня, Кристина. Вы же понимали, что ваше письмо не оставит меня равнодушным и я поспешу в Перро. Разве можно отрицать, что вы знали о моей любви?

– Я думала, что вы вспомните наши детские игры и моего отца. На самом деле не знаю, о чём я думала… Возможно, я поступила неправильно, написав вам… В тот вечер, когда вы так внезапно оказались в моей гримёрной, я будто вновь оказалась далеко-далеко, в прошлом, и написала вам…. Как написала бы маленькая девочка, которой я тогда была. Она была бы счастлива увидеть в миг печали и одиночества друга детства…

Снова тишина. Что-то в Кристине казалось Раулю странным и неестественным, но он не мог понять, что именно. В её словах и голосе не звучало враждебности, о нет… напротив, её глаза полны скорбной нежности. Но почему в этой нежности столько печали?.. Возможно, именно это он хочет узнать и уже начинает злиться…

– Тогда, в гримёрной, вы увидели меня в первый раз, Кристина?

Она не умеет врать.

– Нет! Я уже видела вас несколько раз в ложе вашего брата. А ещё на сцене.

– Я так и думал! – воскликнул Рауль, прикусив губу. – Но почему же тогда, увидев меня в гримёрной, у своих ног, когда я напомнил вам, как принёс ваш шарф из моря, вы ответили мне как незнакомому и даже рассмеялись?

Эти вопросы прозвучали так резко, что Кристина изумлённо посмотрела на Рауля и ничего не ответила. Молодой человек и сам был ошеломлён этой внезапной ссорой, которую осмелился затеять в тот самый миг, когда решился произнести слова нежности, любви и покорности. Так мог бы говорить муж, любовник, имеющий все права, обращаясь к обидевшей его жене или возлюбленной. Сознавая свою ошибку, Рауль не нашёл ничего лучшего, чем вести себя ещё несноснее и нелепее.

– Вы мне не отвечаете! – воскликнул он с яростью и горечью. – Что ж, я отвечу за вас! В комнате был кто-то ещё, кто вас смущал, Кристина! И ему вы не хотели показывать, что можете интересоваться кем-то ещё, кроме него!

– Если кто-то меня смущал, мой друг, – перебила Кристина ледяным тоном, – если кто-то меня смущал в тот вечер, то это были вы, ведь это вас я выставила за дверь!

– Да! Чтобы остаться с другим!

– Что вы сказали, мсье? – воскликнула девушка, тяжело переведя дух. – И о каком другом идёт речь?

– О том, кому вы сказали: «Я пою только для вас! Сегодня вечером я отдала вам свою душу и еле жива!»

Кристина схватила Рауля за руку и сжала её с силой, которой никто бы не заподозрил в её хрупкой фигуре.

– Так вы подслушивали за дверью?

– Да! Потому что я вас люблю… И я всё слышал.

– Что вы слышали? – И девушка, став вдруг странно спокойной, отпустила руку Рауля.

– Он сказал: «Любите меня, вы должны!»

При этих словах лицо Кристины покрылось смертельной бледностью, глаза потемнели… Она пошатнулась, готовая упасть. Рауль бросился к ней, протянул руки, но Кристина уже преодолела эту мимолётную слабость и едва слышно прошептала:

– Говорите! Говорите ещё! Расскажите всё, что вы слышали!

Рауль смотрел на неё в замешательстве, не понимая, что происходит.

– Но говорите же! Вы видите, что я почти умираю!..

– Я слышал, что он ответил, когда вы сказали, будто отдали ему свою душу: «Ваша душа прекрасна, и я вам бесконечно благодарен. Ни один император не получал такого дара! Сегодня ангелы плакали на небесах».

Кристина приложила руку к сердцу. Её взгляд, устремлённый в одну точку, наполнился ужасом, как у безумной женщины. Рауль потрясённо молчал. Но вот глаза Кристины ожили, и по её щекам цвета слоновой кости скатились две жемчужные слезы.

– Кристина!

– Рауль!

Молодой человек попытался обнять её, но она выскользнула из его рук и убежала.

Кристина заперлась в своей комнате, и Рауль тысячу раз осыпал себя упрёками, но в то же время ревность разгоралась в его жилах с неистовой силой. Уж если девушка так разволновалась, узнав, что её секрет раскрыт, значит, секрет этот крайне важен! Конечно, несмотря на услышанное, Рауль не усомнился в чистоте Кристины. Он знал, что она славится своей добродетелью, и понимал, что артистке иногда приходится слышать любовные признания.

Она ответила на них достойно, заявив, что отдала свою душу, но, очевидно, всё это касалось лишь музыки и пения. Очевидно? Тогда почему она так разволновалась? Боже, как мучительно сжалось сердце Рауля! Если бы только встретить того, кто говорил с Кристиной, уж он добился бы от него объяснений.

Почему Кристина сбежала? Почему заперлась?

Рауль отказался от завтрака. Он был совершенно подавлен и с болью ощущал, как текут драгоценные часы вдали от юной шведки. Почему она не хочет прогуляться по дорогим сердцу местам, с которыми их связывало столько воспоминаний? И почему, раз уж ей здесь больше нечего делать, она не возвращается в Париж? Он узнал, что утром она заказала мессу за упокой души отца Даэ и провела долгие часы в молитве в маленькой церкви и у могилы менестреля.

Грустный Рауль направился на кладбище. Он распахнул ворота и в одиночестве бродил среди могил, читая надписи. Его взгляд остановился на ярких цветах, рассыпанных по гранитной плите и обильно покрывавших белую от снега землю. Цветы наполняли холодный уголок бретонской зимы нежным ароматом. Это были удивительные красные розы, словно только что расцветшие на утренней заре в снегу. Жизнь среди мёртвых – ведь смерть была здесь повсюду. Она рвалась из земли, переполненной телами. У стены церкви были сложены сотни черепов и скелетов, и удерживала их лишь тонкая проволочная сеть. Черепа, выложенные, словно кирпичи, и укреплённые в промежутках тщательно очищенными костями, казались фундаментом, на котором стоят стены ризницы. Её дверь располагалась посреди костницы, как это часто бывает в старинных бретонских церквях.

Рауль помолился за Даэ. С жалостью посмотрев на вечные улыбки черепов, виконт покинул кладбище, поднялся на холм и сел на краю пустоши, глядя на море. Ветер злобно мчался вдоль берега, воя на ускользающий дневной свет. Вот свет отступил, побеждённый, и превратился в бледную полоску на горизонте. Тогда ветер стих. Наступил вечер. Рауля окутали ледяные тени, но он не чувствовал холода. Его мысли блуждали по вересковым пустошам, воспоминания поднимались из глубины души одно за другим. Именно сюда, на это место, он часто приходил в сумерках с маленькой Кристиной, чтобы посмотреть, как пляшут корриганы в лунном свете. Он так и не увидел ни одного духа, а ведь на глаза никогда не жаловался. Кристина же, которая неважно видела вдали, утверждала, что наблюдала не один танец. Рауль улыбнулся этой мысли и вдруг вздрогнул. Рядом с ним стояла знакомая фигура, будто появившись из сумеречного безмолвия.

– Как вы думаете, придут сегодня корриганы?

Это была Кристина. Он хотел заговорить. Она закрыла ему рот рукой в перчатке.

– Послушайте, Рауль, – сказала она. – Я твёрдо решила рассказать вам кое-что важное, очень важное!

Её голос дрожал. Рауль не издал ни звука. Он ждал. Она подавленно продолжила.

– Вы помните, Рауль, легенду об Ангеле музыки?

– Помню ли я? Конечно! Я уверен, что именно здесь ваш отец впервые рассказал нам её.

– Здесь же он сказал мне: «Когда я буду на небесах, дитя моё, я пошлю его к тебе». Что ж, Рауль, мой отец на небесах, а меня посетил Ангел музыки.

– Я в этом не сомневаюсь, – серьёзно ответил молодой человек, полагая, что его подруга связывала память об отце с блеском её недавнего триумфа.

Кристина казалась слегка удивлённой хладнокровием, с которым виконт де Шаньи воспринял известие о визите Ангела.

– Что вы имеете в виду, Рауль? – спросила она, наклонившись к нему так близко, будто собиралась поцеловать. Но она лишь хотела вглядеться в сгущающихся сумерках в его глаза.

– Я имею в виду, – ответил он, – что человек не может петь так, как вы пели в тот вечер, если не вмешается чудо. На земле нет учителя, который смог бы научить вас таким звукам. Вы действительно слышали Ангела музыки, Кристина.

– Да, – торжественно сказала она, – в моей гримёрной. Он приходит туда, чтобы давать ежедневные уроки.

Тон, которым она это произнесла, был настолько проникновенным, что Рауль с тревогой посмотрел на девушку, как смотрят на уверовавшего в нечто безумное. Но она отступила на шаг и теперь была не более чем тенью в ночи.

– В вашей гримёрной? – повторил он, как глупое эхо.

– Да, именно там я его услышала, и я была не единственной…

– Кто же ещё его слышал, Кристина?

– Вы, мой друг.

– Я? Я слышал Ангела музыки?

– Да, в тот вечер, когда вы подслушивали за моей дверью. Это он сказал: «Любите меня». Но я думала, что его голос слышен только мне. А потому представьте себе моё удивление, когда узнала сегодня утром, что вы тоже внимали ему…

Рауль разразился хохотом. В тот же миг тьма рассеялась, и лунный свет окутал их фигуры. Кристина резко повернулась к Раулю. Её глаза, обычно такие нежные, метали молнии.

– Почему вы смеётесь? Вы, наверное, думаете, что слышали человеческий голос?

– Конечно! – ответил молодой человек, сбитый с толку решительным тоном Кристины.

– Это вы, Рауль! Вы говорите мне такое! Мой давний товарищ! Друг моего отца! Я вас больше не узнаю. Что на вас нашло? Я порядочная девушка, мсье виконт де Шаньи, и я не запираюсь в гримёрной с мужчинами. Если бы вы открыли дверь, убедились бы, что там никого нет!

– Это правда! Когда вы ушли, я открыл ту дверь и никого не обнаружил…

– Вот видите! И что же?

Виконт призвал на помощь всё своё мужество.

– Кристина, я полагаю, что над вами кто-то жестоко посмеялся!

Она вскрикнула и кинулась прочь. Он ринулся следом, но девушка в ярости бросила: «Оставьте меня! Оставьте меня!»

И исчезла.

Рауль вернулся в гостиницу, очень усталый, разочарованный и печальный.

Он узнал, что Кристина поднялась к себе и объявила, что не спустится на ужин. Молодой человек спросил, не больна ли она. Добродушная хозяйка гостиницы с двусмысленной улыбкой ответила, что если девушка и больна, то недомогание не очень серьёзное. Полагая, что влюблённые поссорились, хозяйка ушла, пожав плечами: как жаль, что молодые тратят на пустые ссоры драгоценные часы, что Господь отмерил им на этой земле. Рауль ужинал один у камина, мрачный и несчастный. Потом поднялся к себе, взялся за книгу, попытался уснуть. Из соседнего номера не доносилось ни звука. Что делала Кристина? Спала? А если не спала, о чём думала? А он? О чём думал он? Мысли его путались. Странный разговор совершенно сбил его с толку! Рауль размышлял не столько о Кристине, сколько обо всём, что её окружает, и это «окружение» казалось таким размытым, туманным, неуловимым, что вызывало в нём мучительное беспокойство.

Часы тянулись медленно. Было, вероятно, около половины двенадцатого ночи, когда он отчётливо услышал в соседней комнате шаги. Кто-то ступал легко, крадучись. Значит, Кристина ещё не ложилась? Сам не понимая, что делает, молодой человек поспешно оделся, стараясь не издавать ни звука. И стал ждать, готовый ко всему.

Дверь Кристины медленно, с тихим скрипом отворилась, и сердце его подпрыгнуло. Куда она шла в такой час, когда весь Перро погрузился в сон? Рауль осторожно приоткрыл дверь и увидел в лунном свете белую фигуру Кристины, которая скользила по коридору. Вот она дошла до лестницы, спустилась по ступенькам, а он, оставаясь наверху, склонился над перилами. Внезапно снизу донеслись два голоса. «Не потеряйте ключ», – услышал Рауль. Это был голос хозяйки гостиницы. Внизу открыли дверь, ведущую на набережную. И снова закрыли. Всё стихло. Рауль немедленно вернулся в свою комнату, подошёл к окну и открыл его. На пустынном причале белела фигура Кристины.

Второй этаж гостиницы «Закатное Солнце» был совсем не высок, и Рауль спустился вниз, ухватившись за ветви дерева, будто тянувшегося к нетерпеливым рукам Рауля. Хозяйка ничего не заметила. Каково же было её удивление, когда на следующее утро в гостиницу привели молодого человека, замёрзшего, полуживого. Прохожие нашли его распростёртым на ступенях главного алтаря маленькой церкви Перро. Добрая женщина поспешила позвать Кристину, которая тут же спустилась из своей комнаты и помогла хозяйке привести молодого человека в чувство. Рауль вскоре открыл глаза и, увидев склонённое над собой очаровательное личико подруги, окончательно пришёл в себя.

Что же произошло? Несколько недель спустя, когда трагические события в Опере привлекли внимание властей, комиссар Мифруа допросил виконта де Шаньи о событиях ночи в Перро. Вот как был записан этот разговор в протоколе расследования (№ 150):

ВОПРОС. Мадемуазель Даэ видела, как вы спустились из своей комнаты таким необычным способом?

ОТВЕТ. Нет, мсье, нет, нет. Тем не менее я подошёл к ней сзади, ничуть не таясь. Я хотел лишь одного – чтобы она обернулась, увидела меня и узнала. Ведь я понял, что преследовать её было совершенно неподобающе, а незаметно следить за кем-то и вовсе недостойно моего имени. Но Кристина меня не слышала. Она вела себя так, будто меня там не было. Вскоре она не спеша покинула причал, а потом внезапно ускорила шаги, направляясь по дороге в гору. Часы на церкви пробили без четверти полночь, и Кристина заторопилась, почти побежала. Так она дошла до ворот кладбища.

ВОПРОС. Были ли ворота кладбища открыты?

ОТВЕТ. Да, мсье, и это поразило меня, но ничуть не удивило мадемуазель Даэ.

ВОПРОС. На кладбище никого не было?

ОТВЕТ. Я никого не видел. Будь там кто-нибудь, я бы заметил. Луна светила очень ярко, отражаясь от снега, припорошившего землю, отчего становилось ещё светлее.

ВОПРОС. Может быть, кто-то спрятался за надгробиями?

ОТВЕТ. Нет, мсье. Могилы там низкие, скрылись под снегом, виднелись только выстроившиеся рядами кресты. Тени отбрасывали лишь они да мы с Кристиной. Церковь была залита лунным светом. Я никогда не видел подобного ночного сияния. Было очень красиво, светло и холодно. Я никогда не посещал кладбище ночью и не знал, что бывает такой свет, призрачный, невесомый.

ВОПРОС. Вы суеверны?

ОТВЕТ. Нет, мсье, я верующий.

ВОПРОС. В каком состоянии духа вы находились?

ОТВЕТ. Я был совершенно спокоен и отдавал себе отчёт в происходящем, честное слово. Конечно, ночная прогулка мадемуазель Даэ сначала глубоко меня взволновала; но, увидев, что она вошла на кладбище, я понял: Кристина пришла выполнить какое-то обещание у могилы своего отца, и это показалось мне настолько естественным, что я совершенно успокоился. Мне лишь казалось странным, что она не слышала моих шагов, ведь снег громко хрустел под ногами. Но, вероятно, она глубоко задумалась. Я решил не тревожить её, и, когда она добралась до могилы отца, я остановился в нескольких шагах позади неё. Она преклонила колени на снегу, перекрестилась и начала молиться. Пробило полночь. Двенадцатый удар всё ещё звучал в моих ушах, когда Кристина подняла голову. Её взгляд устремился в небеса, руки потянулись к луне; она словно впала в экстаз, и я было подумал, что привело её в такой внезапный восторг, но потом и сам поднял голову, осмотрелся, и меня будто сковала невидимая сила – я услышал музыку. И что это была за музыка! Мы уже слышали её раньше! В детстве, вместе с Кристиной. Но никогда прежде скрипка отца Даэ не звучала с таким божественным искусством. В те мгновения я не мог не вспомнить слова Кристины об Ангеле музыки и не знал, что думать об этих незабываемых звуках, которые если и не спустились с небес, то уж ничем не выказывали своего земного происхождения. Я не видел ни скрипки, ни руки, державшей смычок. О да, я вспомнил восхитительную мелодию. Это было «Воскрешение Лазаря», которое отец Даэ играл для нас в часы печали. Если бы Ангел, о котором говорила Кристина, существовал, даже он не смог бы сыграть лучше на скрипке покойного менестреля. Музыка была божественна, и, клянусь, я не удивился бы, сдвинься камень на могиле отца Кристины! А ещё я вдруг вспомнил, что Даэ похоронили вместе со скрипкой. По правде говоря, трудно объяснить, о чём ещё я думал и как разыгралось моё воображение в глубине залитого лунным светом маленького провинциального кладбища, рядом с черепами, которые будто смеялись над нами, раззявив неподвижные челюсти. Но вот музыка прекратилась, и я пришёл в себя. Мне показалось, что от той стены, где были сложены черепа, доносится какой-то шум.

ВОПРОС. Вы слышали шум у костницы?

ОТВЕТ. Да, мне показалось, что черепа усмехаются, и я задрожал.

ВОПРОС. Разве вам не пришло в голову, что за костницей может скрываться тот самый небесный музыкант, который вас так очаровал?

ОТВЕТ. Да, пришло, и эта мысль настолько овладела мной, мсье комиссар, что я не поспешил за мадемуазель Даэ, когда она поднялась и направилась с кладбища, по-прежнему не замечая меня. Я замер, не сводя глаз с костницы, решив во что бы то ни стало узнать разгадку этой невероятной тайны.

ВОПРОС. И как же так вышло, что утром вас нашли полумёртвым на ступенях главного алтаря?

ОТВЕТ. О! Всё произошло быстро… К моим ногам скатился череп… ещё один… и ещё… Я словно стал мишенью в мрачном тире смерти. Я подумал, что прячущийся за стеной костей и черепов музыкант неловко повернулся. Вдруг по стене ризницы скользнула тень. Я бросился следом. Тень, открыв дверь, проникла в церковь. У меня словно выросли крылья, и я успел схватить тень за край плаща. Мгновение – и мы оказались перед главным алтарём в лунном свете, который проникал в церковь сквозь большой витраж. Видя, что я не собираюсь разжимать рук, тень обернулась, и плащ чуть распахнулся. И тогда, мсье комиссар, я увидел так же ясно, как вижу вас, ужасный череп, устремивший на меня взгляд, в котором пылало адское пламя. Я подумал, что столкнулся с самим Сатаной, и перед этим видением из загробного мира моё сердце дрогнуло, и я больше ничего не помню. Утром я очнулся в своей маленькой комнате в гостинице «Закатное Солнце».