Сказав это, мсье Ришар перестал обращать внимание на инспектора и занялся делами с вошедшим администратором. Инспектор решил, что можно уйти, и медленно, очень тихо, словно крадучись, попятился к двери. Но мсье Ришар, заметив этот манёвр, пригвоздил его к месту воплем: «Стоять!»

Мсье Реми послал за капельдинершей, которая жила на улице Прованс, всего в двух шагах от Оперы. Вскоре она вошла в кабинет.

– Как вас зовут?

– Мадам Жири. Ну вы же меня знаете, мсье директор, я матушка малютки Жири, ну, той самой, Мег!

Эти слова были произнесены грубым и торжественным тоном, который на мгновение обескуражил мсье Ришара. Он посмотрел на Мадам Жири́: выцветшая шаль, стоптанные туфли, старая тафтяная юбка, шляпа цвета копоти. По всему было видно, что мсье директор совершенно её не знал или не помнил, как и её дочь, «а уж тем более Мег»! Но мадам Жири была о себе иного мнения, эта знаменитая капельдинерша (вполне возможно, что от её имени произошло словечко из театрального жаргона – «жири́»; «Это всё жири́» – так скажет актриса, упрекая коллегу в сплетнях и болтовне), – так вот, эта капельдинерша, повторимся, считала, что её знают все.

– Нет, не знаю! – рявкнул мсье директор. – Но, мадам Жири, мне всё же хотелось бы понять, что произошло вчера вечером, отчего вы с мсье инспектором были вынуждены вызвать полицейского?!

– Я как раз хотела вам об этом рассказать, мсье директор, чтобы с вами не случились такие же неприятности, как с мсье Дебьенном и Полиньи… Они, впрочем, тоже поначалу не хотели меня слушать.

– Я не об этом вас спрашиваю. Я хочу знать, что случилось вчера вечером!

Мадам Жири покраснела от негодования. Никогда с ней не разговаривали в таком тоне. Она встала, как будто собиралась уйти, собрав складки своей юбки и с достоинством потрясая перьями своей шляпы цвета копоти. Но, передумав, снова села и гордо ответила:

– Да вот, снова приставали к Призраку!

Тут, когда мсье Ришар уже готов был взорваться, вмешался мсье Моншармен и взял расспросы в свои руки. Выяснилось: для мадам Жири было совершенно естественно, что голос отвечает, будто в ложе кто-то есть, хотя на самом деле она пуста. Она не могла объяснить этот вовсе не новый для себя феномен ничем иным, кроме как вмешательством Призрака. Этого Призрака никто не видел в ложе, но все его слышали. Она сама слышала его много раз. А ей-то можно верить, потому как она никогда не лжёт! Да хоть спросите мсье Дебьенна и Полиньи, а заодно и всех её знакомых. И ещё мсье Изидора Саака, которому Призрак сломал ногу!

– Вот как? – перебил Моншармен. – Призрак сломал ногу этому бедняге Изидору Сааку?

Мадам Жири округлила глаза, в которых читалось удивление, вызванное столь вопиющим невежеством. Наконец она согласилась просветить несчастных незнаек. Неприятности случились ещё при мсье Дебьенне и Полиньи, опять же в ложе номер пять, и тоже когда давали «Фауста».

Мадам Жири откашлялась, прочищая горло, будто собиралась пропеть всю партитуру Гуно. И поведала следующее:

– Вот какое дело, мсье. В тот вечер на первом ряду сидели мсье Маньера и его супруга, владельцы мастерской на улице Могадор, а за мадам Маньера их близкий друг, мсье Изидор Саак. Мефистофель пел… – Мадам Жири запела:

И вот, мсье Маньера слышит в правом ухе, а жена его сидела слева, голос, который говорит ему: «Ах, ах! Это не Жюли так безмятежно спит!» А жену его как раз зовут Жюли. Мсье Маньера поворачивается направо, чтобы посмотреть, кто ему это сказал. Никого! Он потёр ухо и думает: «Неужели у меня бред?» И тут Мефистофель продолжает арию… Но я, может быть, утомила мсье директоров?

– Нет, нет! Продолжайте…

– Мсье директоры слишком добры! – Мадам Жири кокетливо улыбнулась. – Итак, Мефистофель продолжал свою песню.

Мадам Жири запела:

И тут же мсье Маньера снова слышит в правом ухе голос, который говорит ему: «Ах! ах! А Жюли бы не отказала Изидору в поцелуе!» Тут он поворачивается, но на этот раз к своей даме и Изидору, и что же видит? Изидор взял его жену за руку и осыпает её поцелуями прямо в вырез на перчатке… вот так, добрые мсье. – Мадам Жири осыпала поцелуями тот уголок кожи, который выглядывает из-под её перчатки. – Ну, вы понимаете, что там началось! Щёлк! Хлоп! Мсье Маньера, такой высокий и крепкий, как вы, мсье Ришар, отвесил пару пощёчин мсье Изидору Сааку, худому и слабому, как мсье Моншармен, при всём моём уважении… Вот уж был скандал. В зале кричали: «Хватит! Прекратите!.. Он его убьёт!..» Наконец, мсье Изидор Саак сбежал…

– Значит, Призрак не сломал ему ногу? – спросил мсье Моншармен, немного раздосадованный тем, что его внешность произвела на мадам Жири столь незавидное впечатление.

– Сломал, мсье, – высокомерно ответила мадам Жири (которая поняла обидный намёк). – Он сломал её ему напрочь на большой лестнице, по которой тот слишком быстро спускался, мсье! И настолько, честное слово, что бедняга вряд ли скоро встанет на неё обратно!

– Сам Призрак рассказал вам о тех словах, которые он прошептал в правое ухо мсье Маньера? – Продолжал, сохраняя комически серьёзный тон, «судья-следователь» Моншармен.

– Нет, мсье, это мсье Маньера рассказал. Так что…

– А вы, вы сами говорили с Призраком, моя дорогая мадам?

– Как я говорю с вами, мой дорогой мсье!

– А когда Призрак говорит с вами, что вы слышите?

– Ну, он говорит мне принести ему маленькую скамеечку!

При этих словах, произнесённых с полной торжественностью, лицо мадам Жири стало подобно мрамору сарранколин – жёлтому, с красноватыми прожилками, как у колонн, поддерживающих большую лестницу.

На этот раз Ришар разразился смехом, присоединившись к Моншармену и секретарю Реми; но инспектор, наученный горьким опытом, уже не смеялся. Прислонившись к стене, он нервно вертел ключи в кармане, ломая голову над тем, чем же закончится эта история. И чем более строгий и надменный тон принимала мадам Жири, тем сильнее инспектор боялся нового всплеска гнева мсье директора! И вот теперь, видя веселье руководства, мадам Жири осмелела и решила прибегнуть к угрозам! Да, она решила пригрозить директорам!

– Вместо того чтобы смеяться над Призраком, – воскликнула она с возмущением, – лучше бы вы поступили, как мсье Полиньи, который сам убедился…

– Убедился в чём? – перебил её Моншармен, которому ещё никогда в жизни не было так весело.

– В существовании Призрака!.. Я же вам говорю… Послушайте! – Она внезапно успокоилась, потому что сочла момент слишком серьёзным. – Послушайте!.. Я помню всё так, словно это было вчера. Ставили «Иудейку». Мсье Полиньи захотел лично, в одиночестве, присутствовать на спектакле в ложе Призрака. Госпожа Краусс имела невероятный успех. Она только что исполнила… вы же знаете, арию из второго акта… – Мадам Жири запела вполголоса:

– Хорошо, хорошо, я понял… – с чуть насмешливой улыбкой произнёс мсье Моншармен.

Но мадам Жири продолжала петь басом, обмахиваясь пером своей шляпы цвета сажи:

– Да, да! Мы поняли! – нетерпеливо повторил Ришар. – И что дальше? Дальше?

– И тогда Леопольд восклицает: «Бежим!» Не так ли? А Элеазар останавливает их и спрашивает: «Куда вы мчитесь?» Так вот, ровно в этот момент мсье Полиньи, которого я наблюдала из соседней ложи, что оставалась невыкупленной… Мсье Полиньи встал, как статуя, и отправился прочь, прямой как палка. И я едва успела спросить его, как Элеазар: «Куда вы?» Но он мне не ответил и был белее мела! Я смотрела, как он спускается по лестнице, но он не сломал себе ногу… Однако он шёл как во сне, как в дурном сне, и, кажется, даже потерял дорогу… хотя уж кто-кто, а он должен знать Оперу как свои пять пальцев!

Так говорила мадам Жири, замолкая время от времени, чтобы оценить произведённый эффект. История о Полиньи заставила Моншармена задумчиво покачать головой.

– Да, но как же Призрак Оперы попросил у вас скамеечку? – поинтересовался он, пристально глядя на мадам Жири, словно играя в гляделки.

– Ну, это началось с того самого вечера… Потому что после того вечера нашего Призрака оставили в покое… никто больше не пытался оспаривать у него ложу. Мсье Дебьенн и Полиньи распорядились, чтобы она всегда была в его распоряжении. И с тех пор, как он приходил, он всегда просил у меня скамеечку…

– Э-э-э! Призрак, который просит скамеечку? Значит, ваш Призрак – женщина? – поинтересовался Моншармен.

– Нет, Призрак – мужчина.

– Откуда вы это знаете?

– У него мужской голос, ох, такой мягкий мужской голос! Вот как это было: когда он приходит в Оперу, обычно это происходит к середине первого акта, он трижды коротко стучит в дверь ложи номер пять. В первый раз, когда я услышала эти три стука, зная, что в ложе никого нет, можете представить, как я была заинтригована! Я открываю дверь, слушаю, смотрю: никого! И вдруг слышу: «Мадам Жюль (так звали моего покойного мужа), скамеечку, пожалуйста!» Клянусь, мсье директор, я прямо застыла как столб… Но голос продолжил: «Не бойтесь, мадам Жюль, это я, Призрак Оперы!» Я посмотрела в сторону, откуда доносился голос, такой добрый и «приятный», что мне уже почти не было страшно. Голос, мсье директор, доносился из первого кресла в первом ряду справа. Хотя я никого там не увидела, но могу поклясться, что там кто-то сидел и говорил. Кто-то очень вежливый, надо сказать.

– А что ложа справа от номера пять, – спросил Моншармен, – она была занята?

– Нет. Ложа семь и ложа три слева ещё не были заняты. Спектакль только начался.

– И что вы сделали?

– Ну, принесла маленькую скамеечку. Конечно, он просил скамейку не для себя, а для своей дамы! Но её я никогда не слышала и не видела…

Что? Как? У Призрака есть дама?! Взгляды Моншармена и Ришара, отведённые от мадам Жири, обратились к инспектору, который за спиной капельдинерши отчаянно размахивал руками, пытаясь привлечь внимание директоров. Он стучал себя пальцем по лбу, намекая, что мамаша Жири сошла с ума, чем окончательно убедил мсье Ришара избавиться от инспектора, держащего в штате ненормальных «служащих». Между тем мадам Жири, поглощённая рассказом, продолжала нахваливать щедрость Призрака:

– В конце представления он всегда оставляет мне сорок су, иногда сто, а то и десять франков, если его не было несколько дней. Только вот с тех пор, как его снова начали беспокоить, он больше ничего не оставляет…

– Простите, любезная… – (Перья на её шляпе вновь возмущённо затрепетали от такой фамильярности.) – Простите! Но как же Призрак передаёт вам эти сорок су? – спросил Моншармен.

– Ох, он оставляет их на полочке в ложе. Я нахожу там деньги вместе с программой, которую я ему приношу. Иногда нахожу даже цветы, розу, что упала, наверное, с корсажа его дамы… потому что, конечно, иногда он приходит с дамой, раз однажды они забыли веер.

– Ах, веер? Призрак забыл веер?

– И что вы с ним сделали?

– Ну, я вернула его на следующий раз.

Тут вмешался инспектор:

– Вы нарушили правила, мадам Жири, я вынужден наложить на вас штраф.

– Замолчите, идиот! – пророкотал мсье Фирмен Ришар.

– Вы вернули веер! И что потом?

– А потом они его забрали, мсье директор; после спектакля он пропал, зато на его месте лежала коробка английских конфет, которые я так люблю, мсье директор. Это так мило со стороны Призрака…

– Ладно, мадам Жири… Вы можете быть свободны.

Когда мадам Жири покинула кабинет, мсье директора приказали инспектору уволить старую фантазёрку. Когда заявляющий о своей преданности делу инспектор ушёл, мсье директора поручили администратору уладить формальности с увольнением и этого служащего. Сами же Моншармен и Ришар решили немедленно прогуляться к ложе номер пять.

И мы скоро последуем за ними.