Арман Моншармен написал такие пространные мемуары, что, особенно когда речь идёт о довольно продолжительном периоде его содиректорства, возникает вопрос, находил ли он вообще время заниматься Оперой или только рассказывал о том, что там происходило. Мсье Моншармен не знал ни одной ноты, но был на дружеской ноге с министром народного просвещения и изящных искусств, немного занимался бульварной журналистикой и обладал довольно крупным состоянием. Короче говоря, это был добрый малый, не лишённый ума, раз, решив финансировать Оперу, сумел выбрать достойного директора, сразу же обратившись к Фирмену Ришару.
Фирмен Ришар был выдающимся музыкантом и галантным человеком. Вот как описывает его портрет журнал «Ревю театров» в момент вступления нового директора в должность:
«М. Фирмен Ришар – мужчина лет пятидесяти, высокого роста, с крепкой шеей, но без излишней полноты. Он обладает осанкой и изяществом, ярким румянцем, густыми короткими волосами, подстриженными ёжиком, бородой в тон волосам. Лицо его порой кажется печальным, но прямой и искренний взгляд, а также очаровательная улыбка подкупают окружающих.
Мсье Фирмен Ришар – чрезвычайно талантливый музыкант. Знаток контрапункта, его композициям присуща гармония и грандиозность. Его камерную музыку высоко ценят любители, он пишет и фортепианные произведения, сонаты, короткие пьесы, полные оригинальности, а также романсы. Его творение «Смерть Геркулеса», прозвучавшее на концертах Консерватории, наполнено эпическим духом, как у Глюка – одного из композиторов, особо почитаемых маэстро Ришаром. Однако, обожая Глюка, он не меньше ценит Пиччини. Да, мсье Ришар наслаждается музыкой везде, где её находит! Он восхищается Пиччини, преклоняется перед Мейербером и Чимарозой, и никто лучше него не постиг гениальность Вебера. Наконец, что касается Вагнера, мсье Ришар утверждает, что он первый во Франции и, возможно, единственный, кто понял этого композитора».
На этом я закончу цитату, из которой мне кажется совершенно очевидным, что если мсье Фирмен Ришар любил практически всю музыку и всех музыкантов, то долг всех музыкантов – любить мсье Фирмена Ришара. В заключение этого краткого портрета скажем, что мсье Ришар был из тех, кого принято называть «авторитарными», то есть человеком с весьма сложным характером.
Первые несколько дней, проведённые Мошарменом и Ришаром в Опере, были наполнены радостью от ощущения, что они хозяева такого огромного и прекрасного пространства. Новые директора успели забыть любопытную и загадочную историю с Призраком, когда произошёл инцидент, доказавший им, что если это и фарс, то до его финала ещё далеко.
В то утро Фирмен Ришар прибыл в свой кабинет в одиннадцать часов. Его секретарь, мсье Реми, принёс полдюжины писем, которые директор не стал вскрывать, потому что на них стояла пометка «личное». Впрочем, одно из писем сразу привлекло внимание Ришара, не только из-за того, что адрес на конверте был написан красными чернилами, но и потому, что почерк показался ему знакомым. Долго искать ответ не пришлось: это были те самые почерк и чернила, которыми столь странно были дополнены условия договора. Он узнал угловатые, детские каракули. Ришар вскрыл конверт и прочёл:
«Мой дорогой директор,
Прошу прощения за то, что тревожу вас в те драгоценные минуты, когда вы решаете судьбы лучших артистов Оперы, обновляете важные контракты и заключаете новые; и всё это с такой прозорливостью, с таким пониманием театра, знанием публики и её вкусов, так уверенно и авторитетно, что даже мне с моим многолетним опытом остаётся только умолкнуть в восхищении. Я осведомлён о том, что вы сделали для Карлотты, Сорелли и малютки Жамме, а также для других, чьи выдающиеся качества, талант или гений вы сумели распознать. (Вы, конечно, понимаете, кого я имею в виду, когда пишу эти строки; очевидно, что не Карлотту, которая визжит, как мартовская кошка, и никогда не должна была покидать сцену ресторана «Амбассадор» и кафе «Жакен»; не Сорелли, чьи успехи в основном ограничиваются внешними данными; и не малютку Жамме, которая танцует, как телёнок на лугу. И уж точно не Кристину Даэ, чей гений неоспорим, но которую вы старательно не подпускаете к значимым ролям.) Впрочем, это всё ваше дело, и вы вправе распоряжаться, как считаете нужным, не так ли?
Тем не менее я хотел бы воспользоваться тем, что вы пока не выставили Кристину Даэ за дверь, чтобы услышать её сегодня вечером в роли Зибеля, поскольку роль Маргариты, несмотря на её недавний триумф, для неё теперь закрыта. И прошу вас не распоряжаться моей ложей сегодня или в другие дни, так как я не могу завершить это письмо, не выразив своего крайнего неудовольствия тем, что в последние дни, придя в Оперу, я с удивлением узнавал, что моя ложа была продана, согласно вашему распоряжению, данному театральной кассе.
Я не стал возмущаться, во-первых, потому что я противник скандалов, а во-вторых, потому что я предполагал, что ваши предшественники, мсье Дебьенн и Полиньи, которые всегда были так любезны ко мне, забыли упомянуть вам о моих небольших причудах. Однако недавно я получил от них ответ на мой запрос, из которого ясно следует, что вы знакомы с моим уставом и, следовательно, намеренно насмехаетесь надо мной. Если вы хотите, чтобы между нами был мир, не начинайте с того, чтобы лишить меня ложи!
Принимая во внимание эти небольшие замечания, остаюсь, мой дорогой директор, вашим покорным и преданным слугой.
Призрак Оперы».
К письму прилагалась вырезка из раздела объявлений «Театрального ревю», которая гласила: «П. О.: Р. и М. поступили непростительно. Мы их предупредили и оставили им ваши инструкции. С уважением!»
Едва Фирмен Ришар дочитал письмо, как дверь его кабинета распахнулась, и порог переступил мсье Моншармен, держа в руках точно такое же письмо, как то, которое получил его коллега. Они посмотрели друг на друга и разразились хохотом.
– Комедия продолжается, – сказал мсье Ришар, – но это не смешно!
– Что это значит? – спросил мсье Моншармен. – Неужели они думают, что, раз были директорами Оперы, то получат бесплатную ложу на вечные времена?
Для обоих не было никаких сомнений в том, что эти два письма – плод остроумного розыгрыша их предшественников.
– У меня нет настроения долго терпеть такие выходки! – заявил Фирмен Ришар.
– Розыгрыш безобидный, – заметил Арман Моншармен.
– Так что им нужно? Ложа на сегодняшний вечер?
Мсье Фирмен Ришар распорядился выяснить, не занята ли ложа первого яруса номер пять, и предоставить её на вечер мсье Дебьенну и мсье Полиньи.
Ложа и в самом деле оказалась свободна, и билеты были отправлены бывшим директорам. Мсье Дебьенн жил на углу улицы Скриб и бульвара Капуцинок, а мсье Полиньи – на улице Обер. Оба письма от Призрака Оперы были сданы в почтовое отделение на бульваре Капуцинок. Моншармен обратил на это внимание, рассматривая конверты.
– Вот видишь! – сказал Ришар.
Они пожали плечами и посетовали, что люди их возраста всё ещё развлекаются такой чепухой.
– Могли бы быть и повежливее! – отметил Моншармен. – Ты заметил, какие гадости они написали о Карлотте, Сорелли и малютке Жамме?
– Зависть, милый друг, обыкновенная зависть… Подумать только, что они пошли на то, чтобы оплатить переписку в «Театральном ревю»… Неужели им больше нечем заняться?
– Кстати! – снова заговорил Моншармен. – кажется, их очень интересует милашка Кристина Даэ…
– Ты не хуже меня знаешь, что она порядочная девушка, – ответил Ришар.
– А ещё я знаю, как зарабатывают репутацию, – ответил Моншармен. – Вот я, к примеру, не знаю, чем отличается скрипичный ключ от басового, а считаюсь хорошим музыкантом.
– Не тревожься, никто тебя им не считает, – сказал Ришар и приказал швейцару впустить артистов, которые уже два часа прогуливались по коридору, ожидая, когда откроются директорские двери, за которыми их ждали слава и деньги… или увольнение.
Весь день прошёл в обсуждениях, переговорах, подписании и разрыве контрактов – так что уверяю вас, что в тот вечер – 25 января – наши директора, утомлённые бесконечными интригами, спорами, угрозами, признаниями в любви или ненависти, рано легли спать, даже не соизволив заглянуть в ложу номер пять, чтобы узнать, по вкусу ли мсье Дебьенну и Полиньи вечерний спектакль. Со дня ухода прежнего руководства Опера не простаивала, и мсье Ришар успел провести несколько необходимых работ, не прерывая хода представлений.
На следующее утро мсье Ришар и мсье Моншармен нашли в своей почте благодарственную открытку от Призрака, на которой было написано следующее:
«Мой дорогой директор,
Спасибо, что уделили время. Прекрасный вечер. Даэ восхитительна. Уделите внимание хору. Карлотта – великолепный, но банальный инструмент. Напишу вам скоро насчёт 240 000 франков – точнее, 233 424 франков 70 сантимов; мсье Дебьенн и Полиньи уже передали мне 6575 франков 30 сантимов, что составляет мои первые десять дней пенсии в этом году, – их последний рабочий день состоялся 10-го числа.
Ваш покорный слуга, П. О.».
А ещё обнаружилось письмо от мсье Дебьенна и Полиньи.
«Мсье,
Благодарим вас за любезность, но вы без труда поймёте, что перспектива вновь услышать «Фауста», как бы это ни было сладостно для бывших директоров Оперы, не заставит нас забыть, что мы не имеем права занимать ложу первого яруса номер пять, которая принадлежит исключительно тому, о ком мы имели случай поговорить с вами, перечитывая в последний раз устав – заключительный абзац статьи номер 63.
Примите и проч.».
– Они начинают меня раздражать! – яростно заявил Фирмен Ришар, выхватывая письмо из рук читавшего его Моншармена.
В тот же вечер ложа первого яруса номер пять была сдана.
На следующее утро мсье Ришар и мсье Моншармен обнаружили на своём столе отчёт инспектора большого зала о событиях, произошедших накануне вечером в ложе № 5. Основная часть отчёта была короткой.
«Сегодня, – пишет инспектор (он составил отчёт в тот же вечер), – мне пришлось дважды, в начале и в середине второго акта, вызывать полицейского, чтобы эвакуировать из первой ложи номер пять её обитателей. Они прибыли к началу второго акта и возмутили публику громкими смешками и нелепыми комментариями. Со всех сторон доносились призывы к тишине и протесты, и тогда капельдинерша обратилась ко мне за помощью. Я вошёл в ложу и сделал необходимые замечания, однако занимавшие ложу, судя по всему, были не в своём уме и несли чепуху. Я предупредил их, что, если подобное повторится, мне придётся вывести их из зала. Однако как только я ушёл, их смех и протесты зала возобновились. Я вернулся с полицейским, который вывел нарушителей, требующих (со смехом!) вернуть им деньги. Наконец они успокоились, и я позволил им вернуться в ложу. Однако вскоре снова послышался смех, и на этот раз я был вынужден окончательно вывести их из зрительного зала».
– Пошлите за инспектором! – крикнул Ришар своему секретарю, который прочитал отчёт первым и уже сделал в нём пометки синим карандашом.
Секретарь, мсье Реми, двадцати четырёх лет, с аккуратными усиками, элегантный, утончённый, всегда безупречно одетый (даже днём в обязательном сюртуке), умный, но робевший перед директором, получал жалованье в 2400 франков в год. Он следил за прессой, отвечал на письма, распределял ложи и бесплатные билеты, назначал встречи, разговаривал с теми, кто ожидал в приёмной, бегал к больным артистам, искал дублёров, вёл переписку с руководителями отделов. Но прежде всего он был «замком» на кабинете директора. Тем не менее его могли в любой момент уволить без компенсации, ведь он не был официально признан администрацией, а нанимал его лично директор.
Мсье Реми, который уже послал за инспектором, отдал приказ впустить его.
Инспектор вошёл, слегка обеспокоенный.
– Расскажите нам, что произошло, – резко сказал Ришар.
Инспектор сразу начал сбивчиво пересказывать события и сослался на составленный отчёт.
– Ну, а эти люди, почему они смеялись? – спросил Моншармен.
– Мсье директор, они, должно быть, хорошо поужинали и больше настроились на шутки, чем на хорошую музыку. Когда они заявились, то сначала сразу же вышли из ложи и позвали капельдинершу, спросив её: «Посмотрите, в ложе ведь никого нет?» – «Нет», – ответила она. «Ну вот, – сказали они, – а когда мы вошли, то услышали голос, который сказал, что там кто-то есть».
Мсье Моншармен не мог не улыбнуться мсье Ришару, но тот остался серьёзен. Ришар, имея богатый опыт подобных выходок, мгновенно распознал во всём этом злую шутку, которая сначала кажется смешной, но вскоре начинает сильно раздражать.
Инспектор, желая угодить улыбающемуся Моншармену, сам тоже улыбнулся. Увы, эта улыбка оказалась роковой! Взгляд Ришара пронзил инспектора, и тот тут же сделал чрезвычайно скорбное лицо.
– Когда эти люди пришли, – строго спросил кипящий от гнева Ришар, – в ложе никого не было?
– Никого, мсье директор! Никого! Ни в ложе справа, ни в ложе слева – никого, клянусь вам!
– А что сказала капельдинерша?
– О, капельдинерша всё объяснила очень просто: она сказала, что это был Призрак Оперы. Вот так!
Инспектор хихикнул. Но тут он понял, что допустил ошибку, так как, едва произнёс эти слова – «Призрак Оперы», – лицо мсье Ришара из мрачного превратилось в свирепое.
– Немедленно приведите мне эту капельдинершу! – распорядился он. – Сейчас же!
Инспектор хотел возразить, но Ришар закрыл ему рот грозным «Заткнитесь!». Затем, когда казалось, что губы несчастного подчинённого сомкнулись навсегда, директор приказал раскрыть их снова.
– Что это ещё за «Призрак Оперы»? – рыкнул он.
Но инспектор оказался не в состоянии произнести ни слова. Его отчаянная мимика красноречиво выражала либо полное неведение, либо категорическое нежелание что-либо знать.
– Вы его видели, этого Призрака Оперы? – спросил директор.
Энергичным отрицательным движением головы инспектор дал понять, что никогда его не видел.
– Тем хуже! – холодно заметил Ришар.
Глаза инспектора расширились до невероятных размеров, казалось, они вот-вот выпадут из орбит, вопрошая, почему директор произнёс это зловещее «Тем хуже!».
– Потому что я велю разобраться со всеми, кто его не видел! – объяснил директор. – Раз уж он повсюду, не может быть, чтобы его никто не видел. Я требую, чтобы каждый как следует исполнял свои обязанности!