Между тем началась церемония прощания. Я уже упомянул, что этот великолепный праздник был устроен по случаю ухода из Оперы мсье Дебьенном и Полиньи, которые хотели проститься, как мы сегодня говорим, «на высокой ноте».

В проведении этого прекрасного и грустного вечера им помогли все, кто имел хоть какой-нибудь вес в парижском свете и в искусстве.

Общество собралось в фойе танцевального зала, где Сорелли, с бокалом шампанского в руке и подготовленной речью, готовой сорваться с её языка, ждала директоров, уходящих в отставку. Позади неё толпились молодые и старшие подруги из балетной труппы. Одни тихо обсуждали последние события, другие издали переглядывались с друзьями, уже смешавшимися с шумной толпой у буфета, который был установлен между декорациями Буленже, изображавшими «Танец воинов» и «Сельский танец».

Некоторые танцовщицы переоделись в свои городские наряды; большинство же всё ещё были в лёгких газовых юбках, но все они приняли серьёзные и соответствующие случаю выражения лиц. Только малютка Жамме, которая в свои беззаботные пятнадцать лет, казалось, забыла и о Призраке, и о смерти Жозефа Бюке, без остановки щебетала, прыгала, шалила и проказничала. А потому, когда мсье Дебьенн и Полиньи появились на ступенях танцевального фойе, Сорелли нетерпеливо и строго одёрнула её, призвав к порядку.

Все сразу заметили, что уходящие в отставку директора были в прекрасном расположении духа, что в провинции никому бы не показалось естественным, но в Париже считалось проявлением хорошего вкуса. Тому, кто не научился скрывать свои горести под маской радости и прятать радость за маской скуки или равнодушия, никогда не стать парижанином. Вы знаете, что ваш друг в беде? Не пытайтесь его утешить: он скажет, что уже утешен. Если же у него случилось что-то хорошее, ни в коем случае не поздравляйте: он сочтёт это настолько естественным, что удивится, почему вы вообще об этом упоминаете. В Париже всегда бал-маскарад, и, конечно, в танцевальном фойе Оперы такие «опытные персонажи», как мсье Дебьенн и Полиньи, не стали бы открыто выказывать свою грусть. Они лучезарно улыбнулись Сорелли, которая начала произносить прощальную речь. Однако испуганный крик Жамме стёр с их лиц улыбки, обнажив истинные чувства – растерянность и страх.

– Призрак Оперы! – с невыразимым ужасом воскликнула Жамме, указывая на толпу в чёрных фраках, в которой белело мрачное и уродливое лицо, жуткое и безобразное, с глубокими чёрными провалами под бровями, весьма напоминавшее череп.

– Призрак Оперы! Призрак Оперы!

И все, смеясь и толкая друг друга, вдруг вознамерились предложить Призраку Оперы выпить, но он исчез! Неизвестный смешался с толпой, и найти его не удалось. Двое пожилых мужчин попытались успокоить Жамме, а маленькая Жири оглашала зал криками, похожими на вопли павлина.

Ла Сорелли была в ярости: она не успела закончить речь. Мсье Дебьенн и мсье Полиньи обняли её, поблагодарили и исчезли с той же стремительностью, что и Призрак. Никто этому не удивился, ведь директоров ожидали на такую же церемонию этажом выше, в фойе вокала. А затем – на ужин с близкими друзьями в большом вестибюле перед директорским кабинетом.

Именно там мы и встретим их вновь. Застав на этот раз в компании новых директоров Оперы – мсье Армана Моншармена и Фирмена Ришара. Первые едва знали вторых, но обменялись пышными заверениями в дружбе, на что последние ответили столь же щедрыми комплиментами. Слушая эти диалоги, те из гостей, кто опасался, что вечер предстоит скучный, заметно оживились. Ужин прошёл почти весело, и благодаря нескольким тостам, среди которых особенно отличился представитель правительства, ловко соединявший славу прошлого с успехами будущего, за столом воцарилась самая сердечная атмосфера. Передача полномочий от старого руководства новому произошла накануне, и все вопросы, оставшиеся нерешёнными, были благополучно урегулированы в присутствии члена правительства. Желание согласия с обеих сторон было столь явным, что, по правде говоря, неудивительно было в этот памятный вечер видеть на лицах четырёх директоров улыбки.

Мсье Дебьенн и мсье Полиньи уже передали мсье Арману Моншармену и мсье Фирмену Ришару два крошечных ключика, которые открывали все двери Национальной академии музыки… Несколько тысяч дверей! И эти маленькие ключи, предмет всеобщего любопытства, передавались из рук в руки, как вдруг некоторые гости обнаружили нечто необычное: в конце стола сидела та самая странная, бледная, фантастическая фигура с пустыми глазницами, которая уже появлялась в танцевальном фойе и при виде которой малютка Жамме закричала «Призрак Оперы!».

Он сидел там, как самый обычный гость, только не ел и не пил.

Те, кто сперва глядел на него с улыбкой, вскоре отвернулись: этот образ наводил на мрачные мысли. Никто не решился повторить даже в шутку слова, прозвучавшие в фойе: «Смотрите, Призрак Оперы!»

Он не произнёс ни слова. А его соседи по столу не помнили, когда он появился. Но всем стало ясно: если мёртвые действительно иногда возвращаются, чтобы сесть за стол с живыми, то они не могут явить более жуткое лицо. Друзья мсье Ришара и Моншармена сочли, что этот истощённый гость – близкий друг мсье Дебьенна и Полиньи, а друзья мсье Дебьенна и Полиньи полагали, что он пришёл по приглашению Ришара и Моншармена. Поэтому никто не задал вопроса, не сделал неприятного замечания и не позволил себе оскорбительной шутки, чтобы не обидеть гостя из потустороннего мира. Некоторые из гостей, знавшие легенду о Призраке и помнившие, как описал его главный рабочий сцены (о смерти Жозефа Бюке они осведомлены пока не были), подумали, что человек в конце стола вполне мог сойти за живое воплощение персонажа, созданного слишком богатым полётом фантазии служащих Оперы. Моншармен в своих «Мемуарах» утверждает, что нос гостя был прозрачным. «Его нос, – пишет он, – был длинным, тонким и прозрачным», а я бы добавил, что это мог быть фальшивый нос, накладной. Ведь мсье Моншармен мог принять блестящую поверхность за прозрачность. Всем известно, что наука делает восхитительные фальшивые носы для тех, кто был лишён их от природы или в результате какой-либо операции. Однако неужели Призрак явился без приглашения на прощальный ужин с директорами? Да и был ли тот странный гость Призраком Оперы? Если я упоминаю этот случай здесь, то вовсе не для того, чтобы убедить читателя или хотя бы попытаться убедить его в том, что Призрак был способен на столь дерзкий поступок, но лишь потому, что считаю этот случай вполне правдоподобным.

Основания для того у меня имеются. Мсье Арман Моншармен в своих «Мемуарах» пишет буквально следующее: «Глава XI: Когда я вспоминаю тот первый вечер, я не могу отделить конфиденциальную беседу с господами Дебьенном и Полиньи в их кабинете от присутствия на ужине этого фантастического персонажа, которого никто из нас не знал».

Вот как это произошло.

Мсье Дебьенн и мсье Полиньи, сидевшие в середине стола, ещё не успели разглядеть истощённого гостя с черепом вместо головы, как он вдруг заговорил.

– Малютки-танцовщицы правы, – произнёс он. – Смерть бедняги Бюке, может статься, наступила не по таким уж естественным мотивам, как мы считаем.

Мсье Дебьенн и Полиньи охнули в унисон.

– Бюке мёртв? – воскликнули они.

– Да, – спокойно ответил человек или тень человека. – Его нашли повешенным сегодня вечером в третьем подвале, между задником и домом короля Лахора.

Два директора, вернее, бывших директора, вскочили и безмолвно уставились на собеседника. Они переглянулись и побледнели. Наконец мсье Дебьенн подозвал к себе мсье Ришара и Моншармена. Полиньи принёс извинения гостям, и импресарио вчетвером удалились в кабинет. Передаю слово мсье Моншармену.

«Мсье Дебьенн и Полиньи выглядели чрезвычайно взволнованными, – пишет он в своих мемуарах, – и нам показалось, что они хотят нам что-то сообщить, что-то не очень приятное.

Прежде всего они спросили, знаем ли мы человека, сидящего в конце стола, который рассказал о смерти Жозефа Бюке, а когда мы ответили, что не знаем, окончательно смутились. Потом взяли у нас мастер-ключи, некоторое время смотрели на них, качали головами и наконец посоветовали в строжайшей тайне заменить замки в тех комнатах и на тех предметах, которые мы хотели бы надёжно закрыть. Вид у них при этом был такой забавный, что мы рассмеялись и поинтересовались, давно ли в Опере завелись воры? Они ответили, что завёлся кое-кто похуже – настоящий Призрак. Мы снова рассмеялись, будучи уверены, что это всего лишь шутка, венчающая небольшой дружеский ужин. Но затем, по их просьбе, мы приняли «серьёзный» вид, чтобы доставить им удовольствие, и решили сыграть вместе с ними в эту игру. Они признались, что никогда бы не заговорили с нами о Призраке, если бы не получили от него самого строгий приказ – быть с ним любезными и удовлетворять все его требования. Однако, радуясь возможности избавиться от тирании этой мрачной тени, они колебались до последнего момента, прежде чем поделиться с нами столь удивительной историей, к которой наши скептические умы, конечно, не были подготовлены. Однако известие о смерти Жозефа Бюке встряхнуло их, сурово напомнив, что всякий раз, когда они смели ослушаться Призрака, какое-нибудь странное или трагическое событие быстро напоминало им о том, в чьих руках власть.

Слушая этот рассказ, звучавший с такой уверенностью и поданный торжественным и доверительным тоном, я не спускал глаз с Ришара. В студенческие годы у Ришара была репутация проказника. Он знал тысячу и один способ подшутить над друзьями, и консьержи на бульваре Сен-Мишель не раз становились мишенями его шалостей. Поэтому он, казалось, наслаждался тем, чем его потчевали, несмотря на мрачную приправу в виде смерти Бюке. Ришар печально качал головой, и выражение его лица становилось всё более скорбным, словно он горько сожалел о том, что ввязался в это предприятие с Оперой, по которой бродит Призрак. Мне ничего не оставалось, кроме как копировать его понурый вид. Однако, несмотря на все усилия, в конце концов мы не смогли удержаться и разразились смехом прямо в лицо мсье Дебьенну и Полиньи. Увидев, как мы неожиданно перешли от трагичности к дерзкой весёлости, покидающие пост директора, по-видимому, решили, что мы сошли с ума.

Наконец, осознав, что фарс затягивается, Ришар спросил, с полуулыбкой и некоторым раздражением:

– Но в конце концов, чего хочет этот ваш Призрак?

Мсье Полиньи направился к своему столу и вскоре вернулся с копией контракта.

Контракт начинался словами: «Дирекция Оперы обязуется обеспечивать постановкам Национальной академии музыки высокий уровень, подобающий главной лирической сцене Франции». И завершался статьёй 98, которая гласила: «Настоящие привилегии могут быть отозваны: 1. Если директор нарушит условия, изложенные в контракте».

Далее следовал перечень этих условий.

Эта копия была выполнена чёрными чернилами и полностью соответствовала той, что находилась в нашем распоряжении.

Однако мы заметили, что контракт, представленный нам мсье Полиньи, в конце содержал дополнение, написанное красными чернилами. Почерк был странный и нервный, словно текст выцарапывали обожжёнными спичками; он напоминал каракули ребёнка, который ещё не научился связывать буквы. И это дополнение, которое странным образом расширяло статью 98, гласило буквально следующее: «5. Если директор задержит выплату ежемесячного вознаграждения Призраку Оперы более чем на пятнадцать дней. Размер вознаграждения на данный момент составляет 20 000 франков – 240 000 франков в год».

Мсье Полиньи указал нам на этот неожиданный пункт, который стал для нас полным сюрпризом.

– Это всё? Больше ему ничего не нужно? – спросил Ришар с невозмутимым видом.

– Нужно, – ответил Полиньи.

Он снова пролистал контракт и зачитал:

– «Статья 63. Большая ложа номер 1 на авансцене предоставляется на все представления в распоряжение главы государства.

Ложа бенуара номер 20 – по понедельникам, а ложа первого яруса номер 30 – по средам и пятницам предоставляются в распоряжение Министра.

Ложа второго яруса номер 27 ежедневно поступает в полное распоряжение префектов Сены и полиции».

А затем, в конце этой статьи, он показал нам ещё одну строчку, написанную красными чернилами: «Ложа первого яруса номер 5 предоставляется на все представления в распоряжение Призраку Парижской Оперы».

Прочитав это, нам оставалось только встать и горячо пожать руки нашим предшественникам, поздравляя их с очаровательной шуткой, которая в сотый раз доказала неистощимость французского остроумия. Ришар даже счёл нужным добавить, что теперь он понимает, почему мсье Дебьенн и Полиньи оставляют руководство Национальной музыкальной академией. Работать с таким требовательным Призраком воистину невозможно.

– Вполне очевидно, – невозмутимо ответил мсье Полиньи, – что 240 000 франков на земле не валяются. А вы подсчитали, сколько мы теряем из-за того, что не можем сдавать в аренду первую ложу номер пять, которая зарезервирована для Призрака на всех представлениях? Не говоря уже о том, что мы были вынуждены вернуть абонементы. Это ужасно! Мы работаем не для того, чтобы содержать Призраков!.. А потому нам лучше уйти!

– О да, – подтвердил мсье Дебьенн, – нам пора! Идём, Полиньи!

И он встал.

– Но, в конце концов, мне кажется, вы слишком добры к этому Призраку. Если бы у меня был такой неудобный Призрак, я бы, не колеблясь, приказал его арестовать, – заметил Ришар.

– Но где? Как? – воскликнули они хором. – Мы никогда его не видели!

– А когда он приходит в свою ложу?

– Мы никогда не видели его в ложе.

– Тогда продавайте её.

– Продать ложу Призрака Оперы! Ну что ж, мсье, дерзайте!

С этими словами мы вчетвером покинули кабинет. Ришар и я ещё долго не могли без смеха вспомнить этот разговор».