На этом история, оставленная мне Персом, заканчивается.

Несмотря на весь ужас положения, которое, казалось, обрекало их на смерть, мсье де Шаньи и его спутник были спасены благодаря отваге и преданности Кристины Даэ. Всё остальное я узнал из уст самого Дароги.

Когда я пришёл навестить его, он всё ещё жил в своей маленькой квартире на улице Риволи напротив Тюильри. Он был очень болен, и только ради моей неугасимой страсти к истине и журналистике согласился вновь пережить эту невероятную драму. Его старый и верный слуга Дарий по-прежнему ухаживал за ним и проводил меня к хозяину. Дарога ждал у окна, выходящего в сад, сидя в огромном кресле, пытаясь распрямить когда-то, вероятно, могучие плечи. Глаза Перса и сейчас привлекали взгляд, но на бледном лице лежала печать усталости. Он обрил голову, которую обычно покрывал каракулевой шапкой; и носил простую длинную хламиду с широкими рукавами, которые непрестанно теребил. Однако его разум оставался ясным.

Он не мог вспоминать прежние ужасы без приступов лихорадки, и только по крупицам я выудил у него удивительный финал этой странной истории. Иногда его приходилось долго уговаривать, а иногда, увлечённый воспоминаниями, он сам живо воссоздавал передо мной образ Эрика и те страшные часы, которые он и мсье де Шаньи пережили в доме на озере.

Его веки дрожали и трепетали, когда он описывал своё пробуждение в полумраке комнаты Луи-Филиппа после затопления подвала с порохом, но он мужественно поведал мне конец этой ужасной истории.

Итак, очнувшись, Дарога почувствовал, что покоится на кровати… Мсье де Шаньи лежал на диване, рядом с зеркальным шкафом. За ними наблюдали ангел и демон.

После миражей и иллюзий камеры пыток обычные детали интерьера этой небольшой тихой комнаты казались ещё одной хитроумной выдумкой, созданной для того, чтобы окончательно сбить с толку любого, кто рискнёт оказаться в этом жилище. Кровать-лодочка, стулья красного дерева, комод с блестящими латунными ручками, кружевные салфетки, заботливо разложенные на спинках кресел, часы, миниатюрные шкатулки по обе стороны от камина, полка с ракушками, красные подушечки для булавок, жемчужные лодки и огромное страусиное яйцо – всё это, освещённое лампой с абажуром, казалось настолько мирным и обыденным, что ошеломляло даже больше, чем все виденные ранее фантазмы.

А человек в маске среди этих старомодных и аккуратных вещей выглядел ещё более устрашающе. Он наклонился к уху Перса и прошептал:

– Ну как, Дарога, очнулись? Разглядываете мою мебель? Это всё, что осталось мне от бедной моей матери…

Он сказал ему ещё что-то, чего Дарога уже не помнил. Но – и это казалось ему весьма странным – тогда, в комнате Луи-Филиппа, говорил только Эрик. Кристина Даэ не произнесла ни слова. Она двигалась бесшумно, словно сестра милосердия, давшая обет молчания. Приносила то чашку с травяным бальзамом, то горячий чай, а человек в маске брал это у неё из рук и подавал Персу.

Мсье де Шаньи не шевелился.

Эрик добавил немного рома в чашку Дароги и, указывая на распростёртого на диване виконта, сказал:

– Он пришёл в себя задолго до того, как мы узнали, выживете ли вы. Теперь он спит… Не надо его будить.

Эрик ненадолго вышел из комнаты, и Перс, приподнявшись на локте, огляделся. Он увидел белую фигуру Кристины Даэ, сидящую у камина. Заговорил с ней, позвал, но он был ещё очень слаб и упал на подушку. Кристина подошла, положила руку ему на лоб, потом ушла. И Перс вспомнил, что, уходя, она даже не взглянула на мсье де Шаньи, который мирно спал рядом. Она вернулась, чтобы сесть в кресло у камина, молчаливая, как сестра милосердия, давшая обет молчания…

Эрик вернулся с несколькими флаконами, которые поставил на каминную полку. И всё так же тихо, чтобы не разбудить мсье де Шаньи, сказал Персу, присев у его постели и пощупав пульс:

– Теперь вы оба спасены. Позже я выведу вас на поверхность земли, чтобы порадовать жену.

Он встал и, ничего не объясняя, снова исчез.

Перс смотрел на спокойный профиль Кристины Даэ под светом лампы. Она читала крошечную книгу с золотым обрезом – так украшают религиозные издания. Перс никак не мог забыть спокойного тона, с которым Эрик произнёс: «…чтобы порадовать жену».

Дарога снова тихонько позвал Кристину, но она, должно быть, была поглощена чтением, потому что никак не отреагировала.

Эрик вернулся и дал Дароге лекарство, посоветовав ему не разговаривать ни с его женой, ни с кем-либо ещё, поскольку это может быть очень опасно для здоровья.

Перс помнил, как скользили по комнате две тени: чёрная, Эрика, и белая, Кристины, то и дело склоняясь над ним и мсье де Шаньи. Перс был всё ещё очень слаб, и даже малейший звук, например скрип дверцы зеркального шкафа, причинял ему боль. Наконец он уснул, как и мсье де Шаньи.

Очнулся Перс у себя дома, под присмотром верного Дария, который рассказал ему, что накануне вечером его нашли у дверей, а доставил его какой-то незнакомец, позвонивший в звонок перед уходом.

Как только Дарога восстановил силы и ясность рассудка, он послал в дом графа Филиппа справиться о виконте.

Ему сообщили, что молодой человек более не появлялся, а граф Филипп умер несколько дней назад. Его тело было найдено на берегу озера Оперы, со стороны улицы Скриб. Перс вспомнил похоронную мессу, на которой он присутствовал за стеной зеркальной комнаты, и больше не сомневался ни в преступлении, ни в преступнике. Увы, зная Эрика, он без труда воссоздал драматический ход событий. Поверив, что брат похитил Кристину Даэ, Филипп бросился за ним в погоню по брюссельской дороге, где, как он знал, всё было готово для побега. Не встретив молодых людей, он вернулся в Оперу, вспомнил странные признания Рауля о его фантастическом сопернике из подвалов театра, узнал, что виконт исчез, оставив шляпу в гримёрной Кристины рядом с коробкой от пистолетов. Граф спустился в подземный лабиринт… Разве нужны были Персу другие доказательства, чтобы понять, почему тело графа оказалось на берегу озера, где дежурила Сирена Эрика, эта стражница озера Смерти?

Перс не стал медлить. В ужасе от нового преступления, не в силах оставаться в неопределённости относительно судьбы виконта и Кристины Даэ, он решил рассказать всё полиции.

Расследование дела было поручено судье Фору, и именно к нему отправился Перс. Нетрудно догадаться, как человек скептический, приземлённый, поверхностный (скажу прямо), абсолютно не готовый к такому признанию, отнёсся к показаниям Дароги. Того сочли сумасшедшим.

Отчаявшись найти понимание у сил правопорядка, Перс начал писать в газеты. Если полиции не нужны его показания, возможно, заинтересуется пресса, решил он. Однажды вечером он как раз поставил точку в рассказе, который я дословно изложил здесь. Его слуга Дарий доложил о странном незнакомце – лица его было не разглядеть, имени своего он не назвал. Сей скрытный господин заявил, что не сдвинется с места, пока не поговорит с Дарогой.

Перс, сразу догадавшись, кто пришёл с визитом, приказал немедленно впустить гостя.

Дарога не ошибся. Это был Призрак. Эрик!

Он едва стоял на ногах и держался за стену, словно боялся упасть. Сняв шляпу, он открыл бледный восковой лоб. Остальное лицо скрывала маска.

Перс вскочил.

– Убийца графа Филиппа, что ты сделал с его братом и Кристиной Даэ? – отрывисто спросил Перс.

Услышав это грозное обвинение, Эрик пошатнулся. С трудом дойдя до кресла, он опустился в него с глубоким вздохом. И тихо, прерывающимся голосом произнёс:

– Дарога, не говори мне о графе Филиппе… Он был мёртв… уже… когда я вышел из дома… он был мёртв… уже… когда… запела Сирена… это был несчастный случай… печальный… прискорбно печальный… несчастный случай… Он совершенно неуклюже, просто и естественно упал в озеро!

– Ложь! – отрезал Перс.

Эрик склонил голову и сказал:

– Я пришёл сюда… не для того, чтобы рассказать о графе Филиппе… а для того, чтобы сказать вам, что… я умираю.

– Где Рауль де Шаньи и Кристина Даэ?..

– Я умираю.

– Рауль де Шаньи и Кристин Даэ?

– …от любви… Дарога… Я умираю от любви… вот так… Я так любил её! И всё ещё люблю её, Дарога. Если бы ты только знал, как она была прекрасна, когда позволила мне поцеловать её живую, поклявшись вечным своим спасением… Это был первый раз, Дарога, первый раз, слышишь, когда я целовал женщину… Да, живую, я целовал её живую, но она была прекрасна, как мёртвая!

Перс встал и осмелился наконец прикоснуться к Эрику. Он потряс его за плечо.

– Вы наконец-то скажете мне, жива она или мертва?

– Я говорю тебе, что это я умираю… да, я поцеловал её живой.

– А теперь она мертва?

– Я поцеловал её вот так в лоб, а она не отстранилась от моего рта… Она честная девушка! Что касается смерти, то я так не думаю, хотя это уже не моё дело… Нет! Нет! Она не умерла! Не дай Бог я узнаю, что кто-то коснулся хоть волоса на её голове! Она хорошая, честная девушка, которая к тому же спасла тебе жизнь, Дарога, в то время, когда я бы и двух грошей не дал за твою персидскую шкуру. В сущности, никому не было до тебя дела. Зачем ты был там с этим юнцом? Ты же мог погибнуть! Она умоляла меня спасти виконта, но я сказал ей, что, раз уж она повернула скорпиона, то по доброй воле выбрала меня в женихи, и ей не нужны два жениха, что вполне справедливо. А ты? Тебя, считай, уж и не было. Ты должен был сгинуть с другим женихом. Только, слушай внимательно, Дарога, когда вы кричали в воде как одержимые, Кристина подошла ко мне, её прекрасные голубые глаза были широко распахнуты, и она поклялась мне своим вечным спасением, что согласна быть моей женой! До этого, Дарога, я всегда видел в ней свою мёртвую невесту. Это был первый раз, когда я увидел в ней живую невесту. Она была искренней и не собиралась умирать. Мы заключили сделку. Через полминуты вода вернулась в озеро, и я вытащил тебя на сушу, Дарога, хотя изначально не собирался этого делать. А после отвёз тебя домой. И наконец вернулся в комнату Луи-Филиппа, избавленную от твоего присутствия.

– Что вы сделали с виконтом де Шаньи? – перебил его Перс.

– А! Вы понимаете… этого я не собирался сразу возвращать на поверхность… Он был заложником… Но я не мог держать его и в Озёрном доме, из-за Кристины. Поэтому я нашёл ему очень удобные апартаменты, приковал как следует (эфирное масло из Мазендерана сделало его мягким, как тряпка). Я запер его в темнице коммунаров, в самом пустом и дальнем подвале Оперы, ниже пятого этажа, куда никто никогда не ходит и откуда никого не слышно. Успокоился и вернулся к Кристине. Она ждала меня…

В этот момент Призрак встал, да так торжественно, что Перс, снова севший в кресло, тоже невольно поднялся, чувствуя, что нельзя сидеть в такой важный момент, и даже (Перс сам рассказывал мне) снял каракулевую шапку.

– Да! Она ждала меня! – сказал Эрик, задрожав. – Она ждала меня, живая, как настоящая живая невеста. И когда я подошёл к ней, робкий, как маленький ребёнок, она не убежала, нет, нет… Она осталась. Она ждала меня. Мне даже кажется, Дарога, что она немного приподняла ко мне лоб… О! Не сильно, слегка, как живая невеста, приподняла лоб. И… и… Я… Поцеловал её! Я! И она не умерла! И осталась со мной, после того как я поцеловал её, вот так… В лоб… Какое это блаженство, Дарога, целовать кого-нибудь, тебе не понять! Моя мать, моя бедная мать никогда не хотела, чтобы я её целовал. Она всегда убегала, бросая в меня мою маску! И ни одна женщина! Никогда! Никогда!.. Тогда, от такого счастья, я заплакал. И упал с рыданием к её ногам… И целовал её ноги, её маленькие ножки, и плакал… Ты тоже плачешь, Дарога; и она плакала… Ангел плакал.

Эрик утёр глаза, и Перс не мог сдержать слёз перед этим человеком в маске, который, дрожа и прижимая руки к груди, иногда стонал от боли, а иногда от нежности.

– О, Дарога, я чувствовал, как её слёзы стекают по моему лбу, моему, моему! Тёплые… Сладкие! Слёзы проникали под мою маску! Они смешивались с моими слезами в моих глазах! Они текли прямо в мой рот… Её слёзы, на мне! Послушай, Дарога, послушай, что я сделал. Я сорвал маску, чтобы не потерять ни одной её слезинки. И она не убежала. Не умерла! Она осталась жива, плакала… надо мной… со мной… Мы плакали вместе! Господи на небесах! Ты подарил мне бесконечное счастье на земле!

И Эрик рухнул в кресло.

– Я пока не хочу умирать… не сейчас. Сперва дайте мне поплакать! – хрипло сказал он.

Через минуту человек в маске продолжил:

– Послушай, Дарога… послушай… когда я был у её ног… я услышал, как она сказала: «Бедный, несчастный Эрик!» – и взяла меня за руку! Я был не больше чем бедный пёс, готовый умереть за неё, Дарога! Я держал в руке подаренное мной кольцо, она потеряла его, но я нашёл. Отдал ей и сказал: «Вот, возьми себе и ему, это мой свадебный подарок, от бедного Эрика. Я знаю, ты любишь его, этого молодого человека. Не плачь больше!» Она тихо спросила меня, о чём я говорю. И я сказал, что я для неё несчастный пёс, готовый умереть за неё, а раз так, то пусть она выйдет замуж за того молодого человека, когда захочет, потому что она плакала вместе со мной. Дарога, когда я сказал ей это, то как будто разрезал своё сердце на четыре части. Но… но она плакала вместе со мной и сказала: «Бедный, несчастный Эрик…»

Эрик попросил Перса отвернуться, потому что ему стало тяжело дышать и необходимо снять маску. Дарога рассказал мне, что сам подошёл к окну и открыл его с сердцем, полным жалости, но при этом старался смотреть на верхушки деревьев сада Тюильри, чтобы не видеть лица чудовища.

– Я пошёл к тому юноше, – продолжал Эрик, – развязал его и привёл к Кристине. Они целовались у меня на глазах в комнате Луи-Филиппа. У Кристины было моё кольцо… Я заставил Кристину поклясться, что, когда умру, она спустится ночью по улице Скриб к озеру и похоронит меня вместе с золотым кольцом, которое она носила до этой минуты. Я рассказал ей, как она найдёт моё тело и что с ним надо сделать. Тогда Кристина поцеловала меня сама, в первый раз. Туда, в лоб (не смотри, Дарога!)… В лоб!.. (Дарога, отвернись же!) И они ушли. Кристина перестала плакать. Я же остался один и рыдал. Дарога, Дарога… скоро Кристине придёт время выполнять своё обещание.

И Эрик замолчал. Перс больше ни о чём его не спрашивал. Он был совершенно спокоен за судьбу Рауля де Шаньи и Кристины Даэ, и никто на свете, услышав рассказ Эрика, не усомнился бы в его словах.

Гость снова надел маску и собрался с силами, чтобы покинуть Дарогу. Эрик сказал: едва он почувствует, что его конец близок, он пришлёт Персу в благодарность за доброту самое дорогое, что было у него, Эрика: все записи Кристины Даэ, которые она везла для Рауля и которые оставила у Эрика, а ещё два носовых платка, пару перчаток и бант от туфельки. Отвечая на вопрос Перса, Эрик рассказал, что влюблённые, едва увидев друг друга, решили искать священника и обвенчаться в уединённом уголке, где они могли бы скрыть своё счастье, и поехали на Северный вокзал. Наконец, Эрик надеялся, что Перс сообщит молодым людям о его смерти, как только получит обещанные реликвии и бумаги. Для этого ему придётся оплатить строку в разделе некрологов газеты L’Époque.

Это было всё.

Перс проводил Эрика до дверей квартиры, а Дарий помог ему спуститься по лестнице. На улице ждал экипаж. Эрик сел в него. Перс, вернувшись к окну, услышал, как он сказал кучеру: «Площадь Оперы».

Экипаж растворился в ночи. Так Перс видел несчастного Эрика в последний раз.

Три недели спустя в газете L’Époque был опубликован некролог:

«ЭРИК УМЕР».